Габдерахим-хазрат был средней учёности муллой самого обыкновенного, средней руки аула. Среди мулл округи особым почётом не пользовался, да и мужики относились к нему с прохладцей, нельзя сказать, чтобы уж очень баловали вниманием. Садри-бай, собирая у себя гостей, не забывал позвать его, и муллы из близлежащих аулов при случае всегда приглашали на богатые свадьбы, где можно неплохо заработать, и всё же, стоило ему по какой-либо причине задержаться или не приехать, никто его отсутствия не замечал, не беспокоился по этому поводу, не спрашивал: «А где же Габдерахим-хазрат? Почему не приехал?» и не предлагал до его появления не приступать к трапезе. Муллы при встречах обсуждали, как водится, новости прошедшего месяца или шумно спорили, деля наследство какого-нибудь умершего к тому времени бая, решая, что и поскольку причитается сыновьям и зятьям. И никому в голову не приходило сказать: «Давайте послушаем, что думает по этому поводу Габдерахим-хазрат». А если тот начинал говорить, слушали рассеянно, не придавая его мнению значения. Во время выборов городского кадия муллы разделились на две партии – партию Мухаммада-муллы и партию Шакира-муллы. Однако Габдерахима-хазрата при этом никто в свои ряды заполучить не стремился. Сторонники Мухаммада-муллы ни разу не поднесли ему в подарок даже такую малость, как фунт чая, а партия Шакира-муллы вообще не считала нужным поставить его в известность: мол, так-то и так, уважаемый, по причине невежества кадиев было допущено множество нарушений законности, появился документ, называемый «метрика». Вот мы, мол, и подумали, Габдерахим-мулла, а не стоит ли нам выбрать надёжного, богобоязненного муллу Шакира, чтобы раз и навсегда покончить с безобразиями. Между тем сам Габдерахим-хазрат, никому не говоря ни слова, принял сторону Шакира-муллы. По этой причине он даже отказался пойти на обед к баю, который уж очень рьяно хлопотал за Мухаммада-муллу. А когда случилось быть у этого бая в гостях, он не принял его подаяния – садаку, и, уходя, оставил деньги под скатертью. Габдерахим-мулла никогда не ссорился со сторонниками Мухаммада-муллы, но в душе победы желал Шакиру-мулле и в день выборов вознёс за него тысячу хвалебных молитв духу святого Багаутдина-хаджи.

Хотя Габдерахим-хазрат не любил совать нос в дела мулл, живших с ним по соседству, сплетен о них не собирал, не осуждал их жён, жадных до тряпок, всё же никак не мог примириться с поведением Хабиба-муллы, который, забросив свои обязанности служителя веры, ударился в торговлю, считая прихожан своей махалли не в меру прижимистыми. Не нравился ему и Салих-мулла, который, едва прослышав о богатой свадьбе, запрягал лошадь и месяцами рыскал по округе, охотясь за щедрыми подношениями, забыв о своих прихожанах. Габдерахим-хазрат, с уважением относясь к ишанам, верил в их способность творить чудеса, но решительно отказался понять Ахматжана-муллу, который совершал обряды заклинаний и нашёптываний, не гнушаясь жалкими полутора метрами мужицких онучей. Хазрат свято верил, что человек, назвавшийся муллой, обязан заботиться о своей пастве как отец родной, жить её нуждами, бедами, не гоняться за золотым тельцом, а довольствоваться тем, что Аллах послал. Тот из мулл, кто ленится отслужить в мечети все пять намазов, не занимается в медресе с детьми прихожан, не читает по пятницам проповедей, в особенности во время священного рамазана, не призывает людей к добропорядочной жизни в соответствии с законами шариата, не учит воздерживаться от страстей и недозволенных деяний, хорошим имамом считаться не может. Сам он, подобно солдату, без устали и колебаний несёт бремя своих обязанностей.

Каждый день, в любое время года – и зимой, когда ночи так длинны, что от долгого лежания в постели ноет тело, и неумолимо короткими летними ночами, когда только забылся сладким сном, а уж солнце заглядывает в окно, велит вставать, – он, совершив омовение, раньше всех спешит в мечеть, а частенько, когда муэдзин по какой-либо причине прийти не может, сам поднимается на минарет и призывает мусульман к раннему намазу. В одиннадцать часов, будь то летом или зимой, домой не торопится, а беседует с каждым, кто нуждается в его помощи, старательно омывшись перед этим, не забывая в начале, во время и по окончании обряда шептать положенные для каждого из этих эпизодов молитвы. Справившись с омовением, снова молится, читает суру из Корана и, проведя ладонями по лицу, возносит хвалу Аллаху. Затем делает три глотка из носика кумгана, которым только что пользовался при омовении, дабы защитить себя от семидесяти различных хворей. Зимой, когда свершать омовение непросто, он после полуденного приёма пищи чай не пьёт, сохраняя чистоту тела до следующего намаза, и моется лишь перед икенде, после чего снова пораньше идёт в мечеть и первым открывает дверь, славословя Аллаха, что является делом весьма богоугодным. В промежутке между икенде и ахшамом во двор не выходит, не тратит время на праздные разговоры с прихожанами, а в очередной раз возносит Создателю хвалебные молитвы, прилежно твердя зикер – многократное повторение имени Аллаха. Сотворив вечерний намаз ахшам, он дожидается в мечети намаза тоабин. Это время он посвящает беседам с прихожанами, кому-то даёт советы, кого-то корит за то, что плохо живёт с женой, кого-то учит молитвам, способным отвадить от дочери нечистую силу (о недуге девушки ему бывало известно от остазбике после её разговора с женой этого человека). Перед намазом вновь совершает омовение, а после намаза, дочитав суру об имуществе до конца, выходит из мечети, собственноручно погасив огни. Вот так монотонно, словно качающийся маятник часов, проходили его дни, и ничего в этом раз и навсегда установившемся порядке не менялось.

Правда, в последнее время после полуденного намаза он всё чаще стал уходить домой, а зимой после утреннего намаза шёл в медресе, после ясту снова возвращался в медресе, проводил с детьми назидательные беседы и только потом шёл к себе. Дома разговаривал с женой, интересовался, хорошо ли вели себя сыновья, пока его не было дома, занимался с дочерьми грамотой и нашёптывал заклинания над рассолом, оставленным для этого женщиной, у которой захворал ребёнок, а если кому-то из прихожан было плохо, шёл к больному, чтобы почитать над ним суру Ясин. Казалось бы, дел у него набиралось много, но всё это никак не нарушало однообразного течения жизни. Домашние, хозяйственные дела нисколько не отвлекали его от мечети, махалли и медресе. По правде сказать, домом и хозяйством он не занимался вовсе. В самом начале, поселившись в ауле сразу же после медресе, он по молодости ещё как-то интересовался житейскими делами и построил дом (вернее, два дома, поставив один против другого), клеть, сарай. На второй год окружил усадьбу забором, заказал ворота, срубил баню. Хотя с тех пор прошло немало лет, дом и хозяйство всё ещё выглядели вполне сносно и не нуждались в заботе.

Что до работы в поле, на земле, то об этом голова у него не болела, поскольку он всё получал готовым в виде гошера – одной десятой доли урожая прихожан. Тут у него был полный порядок, всё делалось как бы само собой: урожай убирали, снопы вовремя свозили на ток. Положенную ему долю зерна, соломы, мякины крестьяне отдавали одному старику, который и выполнял всю работу. Так что Габдерахиму-хазрату незачем было ходить на ток. Из живности, кроме коровы, водились у него пчёлы и птица. Ухаживать за лошадью было некогда, а потому он и не заводил её. Так что все свои силы хазрат отдавал воспитанию детей. Летом или же ранней весной, когда дни становились длиннее, он выбирал время, чтобы со всей семьёй съездить к родителям жены. В таких случаях лошадь он заимствовал у старосты махалли, или же родственники сами присылали за ними.

У абыстай дни проходили так же, как и у хазрата. ей не нужно было ходить в мечеть, зато она могла больше времени отдавать дому, принимать женщин, которые шли к жене муллы затем, чтобы исцелила заговором или нашёптываниями, дала совет, приняла подаяние по обету. Она сажала их за самовар, который у неё не затухал целыми днями, поила чаем и пила сама. Разумеется, остазбике часто приглашали на обеды. По дороге домой она заходила к старой болезненной Сарбиджихан, чтобы узнать, как она себя чувствует, навещала сноху Минлевали, которая трудно разрешилась младенцем, заносила немного чая и сахару бедной бабушке Сабире, потерявшей в этом году единственного сына-кормильца. Зимой она собирала у себя девочек и обучала грамоте, в праздничные дни пересказывала женщинам содержание книг, в которых говорилось о муках, какие уготованы жёнам, не почитающим своих мужей. На остазбике лежала также забота о том, чтобы в доме не переводились мука, чай и сахар, она же думала о приданом для дочерей, заказывала для них льняные полотенца, скатерти, отдавала отбеливать холсты. Усадив дочерей за пяльца, заставляла вышивать молитвенные коврики для будущих свёкров и свекровей, портянки для будущих мужей.

Так ровно, невозмутимо текла их жизнь, наполненная разнообразными делами и заботами, оба были вполне довольны и счастливы. Правда, они не были богаты. Деньги частенько кончались, случалось, что в доме переводились чай и сахар. Но они никогда не голодали, не знали ни в чём нужды. Дверь местной лавки для них никогда не бывала закрыта. Вам могло показаться, что Габдерахим-хазрат только и делал, что ходил на намаз, а жена его беспрестанно возилась с мужицкими жёнами. Это не так. К ним частенько заглядывали и оставались ночевать муллы соседних аулов, порой наезжали сёстры абыстай с кучей ребятишек и гостили по четыре-пять дней. Случалось и так, что у ворот останавливалось сразу несколько повозок. Это муллы, возвращаясь из города с метриками, останавливались у них на ночь. Иногда на день-на два заглядывали странники, неизвестно откуда и куда державшие путь. Короче, народ у них не переводился, дверь всякому была открыта. Гости, довольные вкусной едой, приготовленной Гайникамал-абыстай, посмеивались над чудачеством Габдерахима-хазрата, который, кроме намаза, ни о чём другом думать не мог, и обычно встречал людей такими словами:

– Ты, мулла Фахри, похоже, ещё не творил намаз. А ну-ка, подайте гостю кумган! Вот, омойся, – говорил он и тащил человека в мечеть, не замечая, что гость умирает от жажды, если дело было летом, или окоченел от зимней стужи и мечтает погреться в доме. И всё же гости появлялись часто – и летом, и зимой. Он беседовал с ними о пользе знаний, о том, что наступил Мухаррам – первый месяц мусульманского летоисчисления, выяснял, как они собираются отметить в своём ауле седьмой месяц – Ражаб, ну и, разумеется, ел и пил чай вместе с гостями. Всех без разбору он принимал приветливо и радовался, когда гости покидали его дом довольными, в хорошем расположении духа.

Для Гайникамал-абыстай приезжие вначале также были просто гостями, но по мере взросления дочерей отношение её к некоторым из них стало меняться. Она, хотя и недолюбливала муллу Салиха, который частенько заваливался к ним в гости, и кормила его порой остатками от обеда, теперь стала угощать лучше, сообразив, что тот много ездит, много разговаривает с людьми и может помочь ей пристроить дочерей. А если заезжали муллы, у которых подрастали сыновья, она была к ним особо внимательна и старалась не ударить лицом в грязь. Для них и курицу зафаршировать успевала, и плов к ужину сготовить, утром к чаю подавала и перемячи, и блины из белой муки, а мёд выставляла самый лучший.

Однако Габдерахим-хазрат по-прежнему ко всем гостям относился одинаково, не делал между ними никакого различия. Он не понимал, как за хорошее угощение можно ждать от человека какой-то услуги. Хазрат, разумеется, видел, что дочери взрослеют, но это его почему-то мало тревожило. Казалось, обучив их арабскому языку, насколько сам владеет им, умению вести нравоучительные беседы, прочитав с ними «Хамдебихад», «Икхикаят», «Морадельгарифин», можно считать, что свой отцовский долг он выполнит сполна. А потому и болтливого Салиха-муллу, и молчуна Муртазу-муллу, из которого приходилось тянуть каждое слово, словно во рту он прятал золотой перстень и боялся выронить, он одинаково «потчевал» омовениями и намазами.

Муллу Галима и старшего брата Халима он встретил точно так же. До полудня оставался ещё целый час, а хазрат сразу же после знакомства спросил:

– Вы омовение приняли, мулла Галим?

– Приняли, хазрат, приняли. Ты, как видно, собрался потчевать нас мечетью? Так ведь у нас собственные мечети есть!

Габдерахим-хазрат, пропустив возражение мимо ушей, сказал:

– Да, верно, так уж у нас заведено.

Однако Гайникамал-абыстай, видя, что за гости пожаловали к ним – молодой мулла и брат муллы, только что получившего указ, – смекнула, что эти люди приехали неспроста, и, нарушив обычай мужа, приготовила чай. Габдерахим-хазрат, удивлённый поведением жены, проговорил, глядя на Галима:

– Думаю, мулла Галим, чаем мы займёмся позже.

– До намаза у нас ещё есть время, хазрат, вполне можем сперва порадовать душу чаем. Не зря же абыстай хлопотала над самоваром, – не согласился гость.

Тут абыстай постучала в дверь и что-то шепнула мужу, после чего он сдался и принялся разливать чай, поглядывая на часы с белым циферблатом. Увидев, что хозяин смотрит на часы, мулла Галим сказал:

– Хазрат, мы к намазу готовы, а если тебе нужно помыться, ступай, я займусь чаем вместо тебя.

Воспользовавшись предложением гостя, Габдерахим-хазрат вышел и с удовольствием занялся омовением, в точности соблюдая при этом все правила шариата, шепча все положенные к случаю молитвы.

Галим с Рахматуллой-абзы остались сидеть за самоваром. Абыстай тем временем, полная предчувствий, совершенно потеряв покой, велела зарезать курицу и принялась торопливо фаршировать её. Дочерям она поручила сладкое блюдо – кош-теле, – а сама всё своё умение приложила к тому, чтобы сготовить вкусный ужин.

Управившись со своими делами, Габдерахим-хазрат вернулся и, хотя до азана оставалось ещё целых двадцать минут, заявил:

– А теперь пойдёмте, мулла Галим. Когда вернёмся, снова примемся за чай.

Все трое отправились в мечеть. Габдерахим-хазрат прочёл сунну, потом длинные суры из «Афтияка», а к фарызу, обязательному намазу, добавил ещё несколько коротких сур. Этого ему показалось мало, и он затянул суру «Фатех» и пропел больше половины. Однако и это был ещё не конец. Воздев руки, он зашептал бесконечно длинную молитву, поминая всех усопших родственников – отца, мать, бабушек, а также всех людей, кто оказал помощь мусульманам, предоставил кров бедному страннику, накормил сироту; свидетелей, которые дали правдивые показания на суде; кадия, вынесшего справедливый приговор; воинов, погибших на полях войны; мударрисов, содержащих медресе; бая, сжалившегося над обездоленным сиротой; бедняка, вернувшего баю свой долг; шакирда, заслужившего похвалу своего наставника; учителя медресе за то, что помог шакирду получить знания; женщину, послушную мужу; мужа, который хорошо содержит жену, и ещё многих и многих. Руки муллы Галима и Рахматуллы-абзы отваливались от усталости. Они ждали и не могли дождаться мгновения, когда хазрат сорок раз повторит «Аллах акбар!» и завершит намаз. Терпеть дольше не было сил. Но хазрат приступил к молитве «Аттахият» и «Конут», которые Рахматулла-абзы знал наизусть, и только потом они услышали долгожданное «Аллах акбар!». «Ну, наконец-то!» – не успел Галим прошептать эти слова, как хазрат встал и снова принялся за намаз. Галим потерял надежду когда-нибудь вернуться в дом… Намаз подошёл к концу, но хазрат всё не унимался. Прочитав молитву «Вдоль Идели», Габдерахим-хазрат заткнул за ворот свисавший сбоку конец чалмы и принялся славить Аллаха. Перездоровавшись с мужиками, которые были в мечети, мулла Галим и Рахматтула-абзы наконец-то покинули мечеть и пустились за хазратом к его дому.

Гостей ожидали готовый обед и тщательно прибранная горница. Сундук, как на выставке, был устлан новыми изготовленными руками дочерей хазрата молитвенными ковриками, стены украшены длинными полотенцами с вышитыми красным краями, повсюду были развешаны новые женские камзолы, что говорило о том, что и абыстай, и её дочери догадывались о цели приезда гостей. Рахматулла, главный сват, обвёл коврики, камзолы и полотенца внимательным взглядом. Вещи выглядели нарядными и изящными. А мулла Галим, притворившись, будто он ничего не знает, принялся весело рассказывать о том, как хазрат чуть не уморил их в мечети. Подали еду. Мулла Галим и Рахматулла-абзы принялись за дело с таким усердием, словно были шакирдами, недели три голодавшими перед этим. Суп был так вкусен, без единого изъяна фаршированная курица такая кругленькая да аппетитная, что у Рахматуллы-абзы не должно было оставаться и тени сомнения в ловкости и искусности абыстай. (Ведь о невесте, как известно, судят по матери.)

Обед подошёл к концу. Мулла Галим, видя, что историям Габдерахима-хазрата о его жизни в старом медресе не будет конца, решительно заговорил о цели приезда.

– Мы, хазрат, к вам по делу, – начал он. Похоже, слова его кого-то сильно взволновали, потому что за перегородкой звякнули чулпы. – Так вот, хазрат, приехавший со мной Рахматулла-абзы – старший брат муллы Халима. Я же – друг его. Покойный хазрат лупил нас с ним одной палкой. Слава Аллаху, мулла Халим получил наконец-то указ. Махалля у него не из плохих. Народ махалли построил ему дом, живёт мулла на всём готовом. Так что всё у него есть, хазрат, разве только вот подруги не хватает, достойной стать для махалли остазбике, а для него супругой. Узнав о вашем добром имени и прослышав об особенной домовитости супруги вашей, – при этих словах за стеной снова звякнули монетами чулпы, – решили мы сосватать вашу дочь.

Хазрат слушал молча. В разговор вступил Рахматулла, решив замолвить за брата слово:

– Хазрат, брат мой – учёный человек, живёт совсем один, мать наша померла. Никто о нём слова дурного не скажет…

Сердце остазбике сильно забилось…

Хазрат заговорил так, словно услышанное было для него большой неожиданностью:

– Большое спасибо, мулла Галим. Мы слыхали о большой учёности муллы Халима. Представляем себе также, насколько хорош ваш аул. Да вот только благонравное дитя наше, слава Аллаху, подойдёт ли вам? Мулла Халим в Казани учился, привык, поди, к щегольству. А наше дитя скромное, к щегольству не приучено. Как, впрочем, и мы сами. Мулла Халим многое повидал на свете, подойдёт ли ему наше дитя? Дочь наша к тому же и красотой не блещет. Молодому человеку нужно, чтобы дом и хозяйство присмотрены были. Мать хотя и приучала дочерей к труду, всё же особой ловкости в домашней работе у них нет. Слава Аллаху, грамоте обучены, но сможет ли дочь стать для махалли хорошей остазбике, пересказывать книги? Понравится ли женщинам? Дети-то у нас мягкосердечные.

Речь хазрата была воспринята за перегородкой с явным неудовольствием. Чулпы зазвенели громче прежнего. Рахматулла с Галимом с улыбкой переглянулись. Тут Габдерахим-хазрат спохватился, что высказал не всё, что велено говорить в таких случаях в книге, и добавил:

– Слава Аллаху, мы не нищие, но и богатства у нас нет. Для того, чтобы достойно угощать жениха, возможности нужны. А у нас нет ни лошади, ни тарантаса…

Мулла Галим, боясь, что хазрат в порыве саморазоблачения зайдёт слишком далеко и вконец испортит впечатление, произведённое на Рахматуллу, прервал его:

– Всё это известно, хазрат. О дочерях ваших мы ничего плохого не слышали. Если бы мулла Халим считал их недостойными себя, не прислал бы нас, не стали бы мы беспокоить вас.

За перегородкой чулпы звякнули снова. По этому звуку Галим догадался, что жена хазрата недовольна высказываниями своего благоверного, который, подобно Ходже Насретдину, оговаривает собственную дочь, что сама желает дать сватам ответ. Он сказал:

– Хазрат, мы вовсе не хотим сказать, чтобы вы сегодня же, сейчас же отдали нам дочь, не собираемся увезти её с собой. Мы намерены были, как говорится, лишь замолвить слово. Вы подумайте, посоветуйтесь между собой и примите решение.

Абыстай была безмерно благодарна Галиму за эти умные слова, спасающие дело, которое чуть не загубил хазрат, и дала себе слово, что подарит ему самый большой молитвенный коврик.

– Да, да, вы правы, мулла Галим, – согласился хазрат, – надо послушать, что другие скажут.

Галим, решив закончить на этом разговор, встал и пошёл к двери. Рахматулла-абзы последовал за ним.

Выйдя во двор, Галим сказал:

– Святая душа! Ходжа Насретдин да и только! На собственную дочку поклёп возводит!

– А что, дочка-то, может, и вправду дурнушка? – предположил Рахматулла.

– Дочка – что надо! Моя остазбике видела её, – ответил Галим.

Дочери хазрата, которая слышала весь разговор из чулана, очень не понравилось, как отец оценил её внешность. (Ведь в душе каждая женщина считает себя красавицей, не хуже самой Зулейхи!) И надо же было ляпнуть такое людям, которые приехали сватать девушку (и за кого? – за казанского шакирда!): «Дочь красотой не блещет»! Зухру не могли не задеть несправедливые слова отца. Она злилась на него за то, что он бестолково вёл столь важные для неё переговоры. Девушке стало страшно при мысли, что сваты больше никогда не вернутся. Увидев, что Галим с Рахматуллой уходят, она решила показаться им на глаза, сделав вид, будто встреча произошла случайно. Она не знала, как ещё можно убедить их в том, что она вовсе не дурнушка. Нельзя же допустить, чтобы они уехали с мыслью, что Зухра, дочь хазрата, нехороша собой. Девушка взяла в горсть немного зерна и вышла во двор. Прикинувшись, будто не замечает мужчин, она стала подзывать кур: «Цып-цып-цып!» и бросать им зерно. Галим, а за ним и Рахматулла увидели, что глаза у Зухры голубые, личико круглое, брови красиво очерчены, рост средний, что с такой нигде не стыдно появляться. Оба принялись разглядывать девушку, словно хотели сквозь платье увидеть всю, как есть, с головы до ног. Махдума чувствовала себя униженной, но решила терпеть, лишь бы эти люди получили о ней верное представление. Она поклялась себе, что ради этого пойдёт на всё. Однако выдержать пристальный взгляд четырёх мужских глаз было нелегко, притворяться дольше она не могла и подняла на сватов глаза. Встретившись с ними взглядом, быстро повернулась и убежала в дом.

Галиму и Рахматулле невеста не то что понравилась, – оба были от неё просто в восторге! Галим догадывался, что девушка неспроста вышла во двор, и уважение его к ней от этого лишь возросло.

Хазрату, видно, здорово досталось от жены, потому что за чаем он сидел тихо, почти не разговаривал. Под конец, когда мулла Галим спросил: «Ну как, хазрат, что нам доложить мулле Халиму?», Габдерахим-хазрат, словно шакирд, вызубривший ответ наизусть, бодро, без запинки отвечал:

– Мулле Халиму привет передайте. Пока что ничего определённого сказать не можем. Надо подумать! Посоветуемся с друзьями, родственниками. Аллах даст, к базарному дню ответ будет готов.

Мулла Галим и Рахматулла согласились с таким решением. Помолившись перед дорогой и поблагодарив абыстай, они отправились в обратный путь.

Халим долго хохотал, слушая рассказ Галима о мулле Ходже Насретдине.

Наступил базарный день. Получив от Габдерахима-хазрата благоприятное письмо, на другой же день утром поехали к нему и отдали деньги.

В ауле, узнав о женитьбе Халима, все с нетерпением стали ждать дня свадьбы. Сёстры Халима, снохи шили, вышивали к свадьбе наряды, ругались с мужьями, – каждая хотела быть главной сватьей со стороны жениха-муллы. Для сватов приготовили угощение – пирожки, рулеты, зажарили гусей. Повозки выстроились вереницей, хомуты и седёлки заменили новыми, на дуги повесили колокольца.

Вот и свадьба настала. Халим проводил на свадьбу братьев со снохами, старого муллу, а сам остался дожидаться своего часа. В четверг часа в четыре прискакал верхом на лошади молоденький парнишка, привёз Халиму подарки от тёщи и поздравил с никахом. Халим сгорал от нетерпения. Хотелось скорее увидеть махдуму Зухру, чтобы узнать, кого же всё-таки он взял себе в вечные спутницы жизни. Мысль об избраннице ни на минуту не покидала его. Он представлял её себе красивой, умной. И тогда на душе становилось светло и радостно. Но иногда видел её некрасивой и строптивой. В такие минуты его охватывало отчаяние. Четыре долгих дня провёл он в смятении, гадая, что же ждёт его. Сваты вернулись. На следующий день, в пятницу, должны были приехать за ним, и Халим принялся ждать этого дня. То было мучительное ожидание, сомнение заговорило в его душе с новой силой, через каждый час светлая надежда сменялась страхом. Хотелось немедленно покончить с томившей его неизвестностью, он спешил. А тут подоспел его черёд – пришлось проводить пятничный намаз. От волнения он не мог сосредоточиться и во время второго коленопреклонённого поклона допустил ошибку. Зухра не шла из ума и во время произнесения проповеди – хотбы. Между двумя хотбами в том месте, когда разверзаются своды небесные, он с чувством воскликнул:

– О Аллах, сделай так, чтобы всё сошло благополучно!

После приготовленного в доме братьев праздничного обеда, Халим сел в нарядную жениховскую повозку, запряжённую парой добрых коней, и отправился в дом невесты. При каждом звяканье колокольчика, его натянутые до предела нервы, казалось, вот-вот оборвутся. От нетерпения его бил озноб. Вот показался аул. Мужчины и женщины высыпали на улицу, чтобы поглядеть на жениха. Окна были распахнуты настеж, доски в заборах раздвинуты. Кони остановились. Халим соскочил на землю, поздоровался с хазратом и пошёл за ним в дом. Хазрат сел и воздел руки в молитве. Его молитва, как всегда, была неуместно длинной. У стоявшего на коленях Халима ныли суставы, затекла склонённая шея. Какая-то шальная сила толкала его к тому, чтобы нарушить обряд и поднять глаза. А хазрат всё бормотал и бормотал нескончаемую свою молитву. Халим устал, терпение покинуло его, ожидание было невыносимо. Его подмывало накричать на глупого старика, наброситься на него с кулаками!.. Наконец, молитва окончилась. Хазрат ещё раз поздоровался и вышел.

И вот дверь отворилась. В полутёмной комнате появилась прекрасная, как ангел, Зухра с раскрасневшимся от смущения личиком и пошла к Халиму. Тот не выдержал и бросился навстречу. Махдума Зухра, растерявшись, остановилась, не зная, что сказать, молча подала руки мужчине, которого видела впервые в жизни. Халим был счастлив: судьба не обманула его! Он был в восторге! Ему нравилось в ней всё – как она вышла к нему, как была одета, как остановилась в смущении. Халим взял руки Зухры в свои, запечатлел у неё на лбу звонкий поцелуй.