Караулить пасеку, собирать пчёл, которые роились время от времени, гулять по лесу и по весёлым полянам было приятно, однако с наступлением жатвы Халим покинул пасеку, и снова вместе со всеми стал ходить в поле. Нелегко прерывать сладкий утренний сон и целый день под горячими лучами солнца резать серпом рожь, которой, казалось, не было конца и края, вязать снопы, и всё же это была не столь грубая работа, как пахота. Халим справлялся с ней вполне. Тяжело было по утрам, когда, не выспавшись, он поднимался ни свет, ни заря, наскоро сполоснув лицо, выходил из дома и садился в телегу. Так и подмывало поругаться с кем-нибудь из сидевших в ней, особенно со старшим братом, который не упускал случая подтрунить над ним. Однако утренняя свежесть, зелёные дали, открывавшиеся со всех сторон, успокаивали и постепенно разгоняли его угрюмость. Знойный ветер в разгар дня, высушивающий губы, немилосердное солнце, обжигающее спину, вновь и вновь напоминали о прохладных уголках медресе, хотелось сегодня же, сию же минуту бросить всё и уехать в город. Но день проходил за днём, солнце то пряталось за горизонт, то с утра вновь взбиралось на небо, а Халим всё продолжал ездить в поле. Однообразное течение жизни порой становилось невыносимо, да и на работе порядком доставалось, но приходилось терпеть. Время между тем не стояло на месте, и чем больше уходило дней, тем заметнее меняло свой облик поле – узких полос несжатой ржи становилось всё меньше; украшая золотистую стерню, множилось число аккуратных копен.

Но вот и жатва кончилась. Половину урожая свезли на тока. Там молотили хлеба цепами, сбивали с колосьев зерно. Едва справились с этим, как пришла пора пахать землю под озимые. А там подоспела жатва яровых. Халим участвовал в крестьянских работах, принимая их необходимость, неизбежность так же, как принимал необходимость и неизбежность пятикратного намаза. Однако в этот раз деревенская жизнь утомляла его больше, чем когда-либо; до смерти надоело два месяца подряд ходить в поле, он просто изнемогал от грязной нескончаемой работы, когда пыль въедается в кожу и одежду, вызывая отвращение. Он всей душой желал сбежать из аула, чтобы никогда больше сюда не возвращаться. Медресе теперь казалось ему раем. Не дожидаясь конца жатвы яровых, он, придумав какой-то предлог, уехал в медресе раньше времени.

Не прошло и двух недель, как он, с двумя другими шакирдами – «Гакаид»-ханом и «Салим»-ханом – стал готовиться к поездке в дальнее медресе на диспут. Халим давно ждал такого случая: после встречи с приезжими шакирдами ему стало казаться, что на свете нет занятия более увлекательного, чем участие в подобных состязаниях, и с радостью взялся за дело. Поскольку тройке предстояло схватиться с целым медресе, хальфы принялись готовить шакирдов, вдалбливая в их головы ответы, возражения и опровержения на ту или иную тему, принимая во внимание возможные противоречия. На подготовку ушло недели две. Поскольку хазрата не было дома, отпрашиваться не было нужды. У одного мещанина наняли на неделю лошадь с телегой, сложили в котомки пару свежих рубах, штанов, позаимствовали у приятелей ичиги с калошами, джиляны поприличней, вооружились книгами «Кази», «Гакаид», «Шамсия», «Габдельхаким».

И вот шакирды уже в пути.