Приезд гостей из дальнего медресе, их успешное участие в диспуте напомнили, что, кроме родного медресе, существуют ещё и другие. Возникло желание побывать в них и сравнить со своим, узнать, какие там шакирды, хальфы, хазраты, как и чему учат. В медресе было немало шакирдов, прибывших из разных мест. Понятно, что во время каникул они общались с земляками, заходили к ним в медресе, многое видели и слышали, так что в суждениях недостатка не было, правда, сведения эти бывали нередко прямо противоположного свойства. О кышкарском медресе, например, одни говорили, что шакирды там умеют хорошо вести дискуссии, сильные по части логики; другие же, напротив, смеясь над их невежеством, неумением рассуждать логически, ссылались на муллу из соседнего аула, выпускника этого медресе. Читая заупокойную молитву, он кланяется и кладёт земные поклоны дважды, хотя по закону шариата положено делать это один раз. А когда кто-то из мужиков заметил: «Старый хазрат делал не так», – мулла изрёк с важностью: «Ты, глупец, вздор говоришь! Мы ведь не солдаты и лишний раз поклониться нам не грех!». Другой шакирд насмешил, рассказав, как их мулла попал в чужой аул и вместо пятничного намаза прочитал что-то из хутбы – молитвы, исполняемой во время бракосочетания, да ещё начал её с конца. Вспомнили также историю, как шакирд из сатышского медресе, весьма осведомлённый в синтаксисе, собрал большой гошер – положенную духовенству десятую долю от урожая. На вопрос крестьянина: «Сам-то почему гошер не платишь?» – ввернул ему в ответ правило из арабской грамматики: мол, то, что однажды было усечено, во второй раз усечено быть не может. И таким образом вывернулся из щекотливого положения. А ещё рассказали такой курьёзный случай: выпускника казанского медресе в шутку спросили: «Как быть, мулла, если в тесто попала мышь? Можно ли есть такое тесто?» Вспомнив арабское выражение, мулла ответил так: «В Книге сказано: „Коль попалась, значит, держи!“ Так что выходит: есть можно и тесто, и мышь». Рассказывали также об оренбургских, троицких, каргалинских медресе, о нравах и обычаях, процветающих там, смеялись над шакирдами, которые старались угодить своему хазрату и таскали ему сплетни про муллу из враждебного медресе; осуждали невежд, не умеющих ничего иного, как только распевать Коран, бубнить, кланяясь, зихр (моление, где бесконечное число раз повторяется одно лишь слово – имя Аллаха) да развлекаться с дочерьми и снохами мужиков. Шакирды хвастались своими победами: один, якобы, переспорил кышкарского шакирда, встретив его в гостях; другой схватился с сатышским шакирдом по логике и с лёгкостью одолел его, не дав даже слово пикнуть в ответ; третий побил казанского шакирда в споре по мусульманскому праву, так что соперник его потом глаз не мог поднять со стыда.

Выходило, что во всех встречах, спорах верх одерживали воспитанники этого медресе. Своими победами они удивляли не только мужиков, но и мулл. Разговор обычно кончался тем, что кто-нибудь с гордостью заявлял:

– Что ни говори, а лучше нашего медресе нет! Синтаксису у нас обучаются не хуже, чем в Сатыше, логике – так же, как в Кышкаре, а методом толкования владеем не хуже казанцев. Наше медресе лучше всех других, вместе взятых.

Другой подхватывал:

– А хазрат-то у нас каков! Во всей России другого такого не сыскать. Ты слыхал, какое письмо написал ему ишан из Борхана? Мол, столь высокомудрого, как он, учёного разве что в Бухаре встретить можно. Вспомни, как баи его уважают!

Третий спешил поддержать их рассказом о том, как в Казани, в гостях у такого-то бая, он своими ушами слышал, как говорили о хазрате: его медресе считается лучшим в округе.

Кто-то уточнял:

– Да тут дело не только в хазрате. Возьмите учителей наших. Где ещё найдёте такого умного, опытного, как Мубаракжан-абзы? Разве сам хазрат не обращается к нему за советом? А такой знаток логики, как наш Ахматшакир-хальфа? Думаешь, в Кышкаре есть равный ему? Недаром же его то и дело приглашают во все кышкарские медресе? И знатока синтаксиса лучше нашего Галиуллы-абзы нигде не найдёшь! Самые трудные и запутанные случаи грамматики он, право, щёлкает, как орехи! Забыли разве, как вогнал он в краску самого ишана, когда тот, говоря о выборе истинной веры, неправильно употребил важный оборот речи?! А наши непобедимые полемисты Трещётка Мухсин, Мочало Закир, Тряпка Фазыл? Вспомните, как отличились они в прошлом году. Во всех медресе округи побывали и всюду вышли победителями!

– Да и потом, друзья, давайте-ка взглянем на казанских шакирдов с другой стороны: ведь все до одного погрязли в непотребных делах, завели себе шлюх. Один, как видно, забыл, что они немалых денег стоят, завёл сразу не то двух, не то трёх. А от кышкарских да сатышских шакирдов все девушки, все молодушки плачут – ведь проходу сердечным не дают! А наши шакирды, слава Аллаху, словно ангелы, чисты и непорочны. Кто о них слово дурное скажет?… Болтают, правда, будто Салих из аула Амин со снохой Ахмета Сенокосца путался, а Малышка Абдрахман гуляет с дочкой хозяина постоялого двора. И про Салаха-хальфу ходили разговоры, будто с матерью шакирда своего в греховной связи состоит. Так ведь всё это – навет, клевета, не более!

Никто в медресе не сомневался: то, что рассказывают о шакирдах Казани, Кышкара, Сатыша, – чистая правда. А что касается их собственного медресе – это, конечно же, клевета. А как же иначе?!

И удобство помещений, и внутренний распорядок, и правила, включая взаимоотношения с хальфами, – всё это с прочими медресе не идёт ни в какое сравнение. Всё здесь прекрасно. Кончались эти хвалебные речи всегда одинаково:

– Нам очень повезло, джигиты, что попали мы в это медресе! – Благодарили отцов, братьев за то, что привезли их сюда. Потом кто-нибудь говорил: – Только бы хазрат наш жил долго! – И все желали хазрату доброго здоровья.

– Ну, а если он всё же помрёт, кого бы вы хотели видеть на его месте? – спрашивал вдруг кто-нибудь из шакирдов.

Понятно, каждый желал видеть на этом месте своего хальфу, а потому крик поднимался невообразимый. Мубаракжан-хальфа, который только что был таким опытным и умным, оказывался круглым невеждой, просто дубиной; Ахметшакира-хальфу, слава которого как великого знатока логики, якобы, гремит по всей округе, за невежество и глупость обзывали оскорбительным словом «ганка»; а хвалёных мастеров спора Мухсина Трещётку, Фазыла Тряпку и прочих честили тупицами. В конце концов, кто-то говорил:

– Нет, друзья, нам бы кого-нибудь получше – из Кышкара или Казани.

И тут те же парни, которые только что бранили Мубаракжана-хальфу и Ахметшакира-хальфу за невежество, набрасывались на говорившего:

– Да ты что, спятил, что ли?! Нет там никого, кто мог бы сравниться учёностью с нашим Мубаракжаном-хальфой! Или с таким знатоком логики, как Ахметшакир-хальфа!

Они орали, бранили товарища, посмевшего сказать такое, и, накричавшись вдоволь, снова начинали хвалить своё медресе, хотя знали, что оно уступает казанским и кышкарским, что им не устоять в учёном споре с теми шакирдами, что даже при одном упоминании о таком споре у них от страха начинают дрожать колени, и что где-то в глубине души, в самых потаённых уголках её, каждый страстно мечтает учиться в Казани или Кышкаре.

Прошло немного времени, и в медресе разразился страшный скандал. Вдруг стало известно, что из него сбежали два его лучших питомца, гордость и «солнца» его – Индюк Шакир и Гата Сырой. Взволнованные шакирды шушукались по углам и вели себя так, словно случилось нечто ужасное. Старосты медресе, так называемые кадии, и несколько взрослых шакирдов отправились на поиски пропавших. До полудня о них ничего не было слышно. И только вечером усталые, выбившиеся из сил, они вернулись, на чём свет ругая беглецов и удивляясь ловкости, с какой им удалось скрыться. Но больше всего шакирды не могли взять в толк, как решились они уйти самовольно, не испросив благословения у хазрата. Отношение к этим двоим резко изменилось. Теперь они в глазах шакирдов были чем-то вроде воров и дезертиров. И все тут же в один голос стали уверять, что давно примечали за ними дурное. Бедняг обвиняли во всех грехах, какие только возможны, и, в конце концов, добрались до родителей: «Чему ж тут удивляться, если отец его отбил невестку у такого-то мужика и гулял с дочкой такого-то бая?!» Самовольный уход каждый воспринимал как личное оскорбление. Шакирдов душила обида и желание отомстить изменникам.

Настал вечер. Каким-то чудом стало известно, что беглецы объявились в Кышкаре. Они унизили, вываляли доброе имя родного медресе в грязи! Шакирды ненавидели их теперь ещё больше, словно это были заклятые враги ислама. Великовозрастные питомцы медресе строили планы. Одни предлагали нанять лошадь и приволочь негодяев назад. Другие были за то, чтобы вздуть их хорошенько да бросить на дороге. Задуманное выполнить не успели, потому что поступила новая весть: «Беглецы в Казани». Страсти вспыхнули с новой силой, пошли домыслы, предположения. Обдумывались новые планы мести.

Не успело медресе угомониться, как кто-то из шакирдов закричал:

– Ведут!

Что тут началось! Все, давясь и толкаясь, бросились во двор.

– Ведут, ведут! Два кадия за руки их держат! – сообщили стоявшие впереди.

Шакирды ждали, затаив дыхание, словно собирались увидеть дрессированных медведей. Вот в воротах с понурыми головами показались оба беглеца. Каждого с двух сторон вели по два человека. Шакирды сурово разглядывали злодеев. Один из «конвойных» прокричал, обращаясь к хальфам:

– Вот, нашли! На постоялом дворе прятались. Лошадь до Кышкара на вечер заказали.

Не успел он договорить, как шакирды хором принялись мяукать на все голоса: «Мяу, мя-у-у-у!». Решив, что кошачьего концерта для провинившихся маловато будет, какой-то шакирд подошёл и треснул одного беглеца по шее. Другой шакирд ударил его товарища. Через минуту уже всё медресе молотило бедняг кулаками так усердно, словно работали на току. Каждый считал святым своим долгом дотянуться до злодеев хотя бы разок.

Те скоро упали. Тогда в ход пошли пинки…

– Довольно, довольно!

Шакирды подчинились. Лишь Хромой подошёл к лежавшим на снегу бедолагам и пнул их, обругав свиньями. Кто-то крикнул:

– А ну, вставайте, свиньи!

Те попытались встать, но не смогли удержаться на ногах и снова упали. Четыре шакирда равнодушно подняли перепачканных в крови парней, словно это были не люди, а мешки с мусором, и поволокли в столовую. Толпа увязалась следом.

– Запри свиней этих в умывальной комнате! – распорядился один из учителей.

– Да хазрату сообщи! – сказал другой.

Вот медресе дружно загудело:

– Хазрат идёт!

Все затихли. Вошёл хазрат. Глаза широко открыты, лицо красное, озабоченное – он сегодня не был похож на себя. Не садясь на своё обычное место, сказал:

– Приведите сюда этих глупцов!

Несколько шакирдов бросились выполнять распоряжение. Под убийственными взглядами шакирдов те двое опустились на колени, повесив голову на грудь. Перекошенное лицо хазрата было страшно. Начался допрос:

– Ну, и куда ты собрался? Почему не испросил разрешения?

Один из провинившихся только открыл было рот, чтобы ответить, как все завопили:

– Врёт он, врёт! Сбежать хотел. Лошадь до Кышкара нанять собирался!

Второй и вовсе не стал ничего говорить. Хазрат, прочитав несколько аятов и хадис, изрёк, что без разрешения наставника шакирд не должен выходить даже во двор, чтобы совершить омовение. Напомнил, что отцы доверили ему сыновей. Сбежав из медресе, они пошли против воли собственных родителей, а это является величайшим грехом.

– Самое страшное наказание в аду ждёт тех, кто идёт наперекор воле своих отца и матери!

Такими словами завершил он своё наставление, а потом скомандовал:

– Ложитесь!

Те легли. Хазрат приказал хальфам каждому дать по тридцать ударов плетью. Вмешался Хромой:

– А ну, снимите казакины, свиньи! – и принялся стаскивать с бедняг верхнюю одежду, оставив их в исподнем.

Началось наказание. Несчастные корчились, вздрагивали при каждом ударе, издавали страшные сдавленные крики, громко стонали. Однако расправа не приостановилась. Под конец оба замолчали и лежали неподвижно.

Вот один поднялся с большим трудом и сел. Тело его содрогалось в конвульсиях, словно в приступе эпилепсии. Другой остался лежать неподвижно, никак не реагируя на приказы хазрата:

– Встань! Встань!

Тогда два шакирда потащили его и положили на широкое саке. Хазрат снова принялся молиться и читать шакирдам нравоучение, говоря, что любит их как своих детей, что за подобное поведение их ожидает страшное проклятие. Из глаз его при этом текли слёзы. Многие шакирды, глядя на него, принялись плакать. Залились слезами и все остальные. Медресе дружно проливало горючие слёзы. Хазрат воздел руки:

– Пусть всем прочим Аллах внушит полезные знания, которые не позволят им ослушаться наставника и отца с матерью! – сказал он и снова принялся молиться.

На том всё закончилось.

Теперь шакирды искренне ненавидели ослушников ещё и за то, что они причинили хазрату столь великие страдания, довели до слёз. Медресе объявило им бойкот, их презирали, унижали, над ними издевались. В шумном доме среди сотен себе подобных подростков они были совершенно одиноки, словно попали в плен к врагам. Никто не хотел дружить с ними, никто им ни разу не улыбнулся, никто доброго слова не сказал. Завидя несчастных, в них тыкали пальцами и кричали:

– Глядите, вот они!

Взрослые говорили младшим:

– Вот, видите, что с вами будет, если осмелитесь выкинуть что-нибудь без благословения хазрата!

Те в страхе шептали про себя: «Не дай нам, Аллах, испытать такое!» Просили Пророка защитить их.

Прошла неделя, прошёл месяц, время делало своё – спины несчастных потихоньку заживали, вместе с тем таяла и враждебность в душах шакирдов.

Медресе снова вернулось к привычной жизни.