– Пора вставать!

Халим тотчас сел и открыл глаза. Он проснулся с ощущением радости. Его ждал сегодня особенный день, вроде того, когда он с отцом ездил на ярмарку, или же, когда вся семья собиралась на жатву. Шаги Хромого, ковылявшего вдоль половиц, ясно говорили, что Халим не дома, а в медресе. Сегодня шакирдам предстояла дальняя дорога в любимый Каенсар. Халим засмеялся, как смеётся человек, которому всю ночь снились кошмары, а проснувшись, он понял: то был лишь сон. Солнце скупо светило сквозь пыльные окна и, казалось, торопило: «Скорее же, скорей собирайтесь!» Он быстро оделся. Всё медресе было уже на ногах. Шакирды не хотели терять ни минуты в этом грязном, наполненном блохами медресе, делали всё, чтобы поскорее вырваться из него. Даже на чаепитие не стали тратить время, построились парами и с небольшими котомками в руках устремились к выходу. Халим с товарищем подхватили не поместившиеся в сундук чашки и вышли на улицу.

Вот и город остался позади. Ярко-зелёные посевы озими, словно палас, устилали землю, лишь кое-где выбившиеся в рост стебли готовы были заколоситься. Молодая зелень деревьев тихонько кивала им, как бы говоря: «Здравствуйте, добро пожаловать!» Цветы на тонких стеблях гнулись и качались, как красивые девушки в танце, и оттого казались ещё прекрасней. В воздухе витал их нежный аромат. Какая-то птичка, опустившись на ближайшую ветку, залилась свистом и щебетом, её песенку подхватила другая. Шакирды шагали молча, сосредоточенно прислушиваясь, будто в жизни у них не было ничего важнее птичьего концерта.

Лес издали приветливо кивал им верхушками деревьев, словно приглашая: «Сюда, сюда поспешите! В этот чудесный день радуйтесь, вдыхайте ароматы пёстрого луга! Укройтесь под сенью моих деревьев, отдыхайте, наслаждайтесь хорами моих птиц!» Шакирды, казалось, поняли призыв, и пошли быстрее, обгоняя друг друга. Кто-то, сбросив ичиги с калошами, босиком топал по зелёной траве, которая ещё не просохла от росы; кто-то, сняв джилян и казакин, перекинул их через палку и нёс на плече. Один шакирд принялся прыгать и бегать, резвясь, как малое дитя. Его примеру последовал другой. Вот ещё двое или трое стали гоняться по лугу друг за другом. Несколько человек побежали наперегонки к речке, крикнув: «А ну, кто добежит первым!» Парнишка из Башкирии, с берегов Агидели, широко и свободно затянул песню.

Вот и лес. Раскинув свои объятия, он по одному увлекал к себе дорогих гостей. Здесь пахло берёзой и сосной. Душистый лесной воздух оказался чудодейственным – куда девалась степенность и важность учителей, с какой они держались в медресе! Они смеялись, шутили и бегали! А уж о шакирдах и говорить нечего. Они будто сбросили с себя гнёт безысходности, которой пропитан сам воздух медресе, и были похожи на расшалившихся зайчат, весело толкали и шпыняли друг друга. Вышли на большую поляну. Кто-то крикнул: «Стойте!» И лес тотчас отозвался протяжным эхом: «О-о-о!»

Прибыли три подводы с вещами и продуктами. Шакирды стали собирать шишки и хворост для самоваров, кто-то побежал за водой, прочие занялись приготовлением места для чаепития. Поляна наполнилась лёгкой завесой дыма, сквозь которую шакирды стали похожи на девушек, прячущих лицо под кисейными платками. Не прошло десяти-пятнадцати минут, как самовары закипели. Сбившись в небольшие кучки, согласно возрасту и положению, расселись на траве. Чай на природе был так хорош, что шакирды не могли напиться. Хромой, улучив время, успел побывать в лесу и вернулся с букетом ландышей и листьями смородины. Листья он заварил в своей чашке и пил душистый ягодный чай. Все были в прекрасном расположении духа, разговоры не умолкали. Один из шакирдов затянул песню, его поддержал хальфа. Лес вторил их голосам. Солнце поднялось высоко и приветливо светило шакирдам, съехавшимся со всех уголков России, их учителям, многие годы отдавшим медресе. Оно щедро дарило тепло, вселяя в души людей радость, надежду, сплачивая их и стирая различия между ними. Вот совсем юный шакирд, словно подтверждая справедливость сказанного, без всякого смущения запел. Учителя дружно подбодрили его: «Так! Правильно! Молодец!» Хромой тоже пытался подпеть надтреснутым голосом, но только рассмешил всех. Тут и там зазвучали кубызы.

После чая разбрелись по лесу. Сквозь шум леса и трели птиц, издали доносилась плавная мелодия башкирской песни «Ашказар», а в другой стороне слышались озорные частушки. Хальфа с большим чувством исполнил арию из «Гулестана» Шаиха Сагди, а чуть поодаль, за деревьями, кто-то пытался извлекать звуки из самодельного инструмента, на скорую руку сооружённого из листьев и коры; кому-то вздумалось всполошить лес заливистым пронзительным свистом. Всё вокруг полнилось жизнью – гудело, шумело, жужжало.

Послышался крик:

– Идите все сюда! Помогите плов готовить! – Лес эхом подхватил эти слова.

Отовсюду с цветами в руках к поляне потянулись шакирды – кто-то пел, кто-то насвистывал, кто-то тихонько мурлыкал себе под нос. Поляна ожила, помолодела, всюду закипела работа: резали лук и морковь, готовили дрова, разжигали костёр, освежёвывали баранью тушу, подвесив её к дереву. Все эти важные дела, естественно, сопровождались звуками кубыза и курая. Красивые протяжные мелодии делали скучную работу приятной. В стороне два учителя затеяли куряш – татарскую борьбу. Шакирды с интересом наблюдали за ними, ожидая, кто одержит победу.

На майдан вышел Хромой.

– А ну, кто из вас осмелится схватиться со мной?! Кому не терпится оставить жену вдовой, а падишаха без воина?! – крикнул он.

С языка готов был сорваться ответ:

– У-у, хромой шайтан! Ты нарочно придумал это, чтобы от работы отлынить! – но шакирды не успели, потому что один из них, подойдя со спины, поднял Хромого и бросил на землю.

– Нет, нет, это жульничество! – запротестовал Хромой, лёжа на траве. Потом вскочил и потребовал:

– А ну, давай ещё!

Когда он во второй раз оказался на земле, все остались очень довольны и от души хохотали над бедолагой. Громче всех, впрочем, смеялся сам Хромой.

Один мальчишка вскарабкался на высокое дерево и стал куковать в надежде, что настоящая кукушка ответит ему. Другой подговорил приятелей, и они стали прыгать через верёвочку. Тут кто-то закричал:

– Идите играть в «Свадьбу»!

Двоих учителей выбрали «атаманами». Шакирды парами подходили к ним и говорили:

– Ассаламегаляйкум!

– Вагалейкумассалам!

– Мати-мати!

– Что вам дати? – «атаманы» делали шакирдам на выбор разные предложения. Например:

– Вам какой конь нужен – серый, что в небо взлетел, или рыжий, что в болоте осел? – спрашивали они.

– Вы что предпочитаете – пёстрый алый платок или голубой с кистями?

Или:

– Вы что возьмёте – золото или серебро?

Или:

– Вам что по душе – Ак Идель, или же Кара Идель?

Когда каждый сделал свой выбор, играющие разбились на две неравные команды. Игра началась. «Свадьба». «Женихом» в группе Халима оказался один из учителей. Халим, как полагалось по правилам игры, запустил в него мячом и угодил в шею. Это была удача – шакирды прыгали от радости.

– Вот ведь молодец какой! Только сестру отдавать никак не хочет!.. – вскричал шакирд, набивавшийся Халиму в зятья. Он собирался сказать ещё что-то, но не успел, потому что появился следующий «жених», которым оказался Хромой.

Игра разгоралась. Удача была то на одной стороне, то на другой. Не осталось ни одного хальфы, ни одного шакирда, в которого не попали бы мячом. Учителя сбросили с себя казакины и ичиги, шакирды вообще остались в одних штанах и рубахах. Игра захватила всех – забыли о времени, некогда было даже взглянуть на небо, чтобы узнать, где находится нещадно палящее солнце.

И – о чудо! Вдруг все замерли на месте: откуда-то издали слуха их коснулся слабый голос скрипки. Играющие затаили дыхание и стали ждать – точно так во время рамазана мусульмане ждут призыва муэдзина к молитве. Звуки приближались. Сопровождаемые шумом леса и гомоном птиц, они казались ещё более волнующими и прекрасными.

В обществе двух шакирдов показался слепой старец Гали-суфи. Шакирды разом, как по команде, закричали:

– Играй, Гали-абзы! Играй! Да пошлёт тебе Аллах долгие годы!

Старик продолжал играть.

Снова поставили самовары, и снова поляна окуталась лёгким дымком. Сели пить чай. Скрипка пела так, что самые глубокие струны души отзывались грустью, хотя настроение у всех было самое светлое и радостное. Одна мелодия сменяла другую. Все слушали, будто зачарованные, забыв обо всём на свете, словно не было в их жизни бесконечно долгих и тоскливых зимних месяцев в медресе, словно вообще не было иной жизни, кроме этой красоты и счастья. Шакирдам казалось, что они попали в рай.

Шакирд, ездивший на подводе в медресе, сообщил:

– Джамагат, хазрат приедет к нам только завтра. Богатых попечителей я тоже пригласил на завтра.

Новость всех обрадовала.

– Ну, коли так… – проговорил Гали-абзы и снова заиграл.

Все притихли, слушая его.

Но вот скрипка замолчала. Шакирды снова предались забавам – стали бегать, прыгать, затевать игры. Возобновили и «свадьбу». А потом на смену веселью снова пришла скрипка. Тем временем и плов поспел. Халим в жизни не ел ничего похожего! Это был не плов, а объедение! Никакого сравнения с тем, что подавали во время «калпании», был вкуснее даже запомнившегося с детства калача, который отец привозил с ярмарки, даже донышка балиша, который мать приносила ему со свадьбы сестры Марфуги-апа, бледнело перед этим лакомством, даже чак-чак на свадьбе брата, куда он был приглашён в качестве дружки жениха.

Шакирды долго не могли оторваться от еды. Хромой съел столько, что не смог сдвинуться с места и уснул тут же, где сидел. И все прочие шакирды передвигались так медленно и осторожно, словно боялись расплескать бесценную жидкость, которую несли в сосудах. Халим, словно утка, тайком наевшаяся осенью гороха, тихонечко отошёл в сторонку и затих под деревом. Поляна вскоре огласилась мерным посапыванием шакирдских носов. Каждому снилась красивая девушка, жирные балиши на сковороде, источавшие дивный запах, – счастье наяву продолжилось и во сне. Те, кому давно пора было жениться, видели себя женатыми на красивой и очень богатой девушке. А кто-то пошёл ещё дальше. Эти видели себя героями жаркого диспута и время от времени принимались бормотать что-то. Один Гали-абзы не спал. Сидя под деревом, он боролся с ненасытными комарами. Наконец ему надоело слушать дружное сопение шакирдов, и он взялся за скрипку. Под пение скрипки сны шакирдов внезапно изменились: теперь одним грезилось, будто они, герои войска непобедимого Гали-хазрата, едут сражаться с какими-то огромными медведями, страшными дивами; другие видели себя на деревенской свадьбе и заигрывали с юным красавицами; а кое-кто скакал верхом на сказочных лошадях.

Голос: «Вставайте! Пора!» оборвал волшебные сновидения. Хромой сел и проворчал:

– Ты, рябой шайтан, как всегда, выбрал самое неподходящее время! Разве нельзя было немного обождать? Я только собрался было обнять Мафузу из нашей деревни, как ты, шайтан, встрял со своим «вставайте».

Другие, хоть и не были столь откровенны, тоже остались недовольны Рябым.

Снова поставили самовары, опять сели пить чай.

Солнце клонилось к закату. В лесу медленно густели сумерки. Ветерок стих, и лес погрузился в тишину. Вдали, на горизонте, закат ещё не погас, а звёзды, что были поярче других, уже высеялись на небе и как-то озабоченно смотрели вниз, будто хотели убедиться, все ли шакирды на месте. А те окружили Гали-абзы, как привыкли слушать в медресе ишана, читающего Коран. Скрипка играла, шакирды пели. Песен было много, и короткая летняя ночь прошла незаметно. Под щёлканье соловьёв, которые, казалось, вторили скрипке, из-за деревьев нехотя, лениво выглянуло румяное солнце. Похоже было, что оно смущено тем, что задержалось, и теперь стесняется показываться людям на глаза. Лес, трава, цветы, поляна – всё вокруг ожило. Усталые, продрогшие за ночь шакирды улеглись, свернувшись клубком, прямо на траве. Вскоре к хору лесных пташек присоединилось их дружное посапывание.