Кубызы затянули длинную мелодию, которая сопровождалась бряцанием медного подноса. Кубызы с высокими и тонкими голосами, напоминавшими плач грудных детей, выводили мотив старинной песни. Ключи и ложки, сопровождая кубызы звяканьем, казалось, старались придать их слабеньким голосам силу. Вокруг сделалось очень тихо. Взрослые и дети, учителя и мальчишки – все, казалось, растворились в мелодии, которая журчала, напоминая о давно прошедших событиях, заставляя страдать и радоваться, наполняя сердца надеждой.

Кубызы продолжали петь тонкими голосами, увлекая шакирдов в какие-то переживания, далёкие от надоевших своим однообразием будней медресе. Слабые и простенькие звуки откликались в изголодавшихся по красоте детских душах, рождая в них чистые добрые чувства, воскрешая в памяти прекрасные мелодии народных песен. Они оживляли в их воображении самые дорогие мгновения их короткой жизни.

Вот поднялся мальчик-башкир и стал выводить мелодию высоким чистым голосом. К нему присоединился ещё один шакирд – песня зазвучала громче. Теперь поднос своим грубым бряцанием лишь мешал пению, которое, как незамутнённый родник, изливалось из самой глубины детской души. Подносу, как видно, стало жаль песни, и он, наконец, умолк. И кубызы уже не поспевали за причудливыми поворотами старинной мелодии, прерываемой время от времени возгласом: «Хай!» Будто извиняясь: мы, мол, не виноваты – это деды не умели придумать более совершенный музыкальный инструмент, – они тоже затихли. Певцы, казалось, свободно вздохнули, вобрали в себя свежего воздуха, и голоса их, словно вырвавшись из оков, зазвучали звонче прежнего, взлетели выше, тянули и переливались так, что у слушателей захватывало дух. Неслыханные до сих пор дивные песни, их слова будоражили души шакирдов, будили в них незнакомые мысли, чувства, переживания. Они увлекали в иной, не похожий на медресе, счастливый и радостный мир. Юношам казалось, что они резвятся среди самых красивых и ярких цветов, какие только есть на свете, вместе с птицами и бабочками кружатся над лесами, озёрами и реками. Они обнимали в мечтах нежных юных красавиц… Но временами их пронзала боль, навеянная горькой, голодной башкирской долей. Из лучистого, сладкого сна их швыряло в бездну угрюмой безысходности. В такие мгновения души страдали, мучились и рвались от тоски, и слёзы невольно наворачивались на глаза.

Певцы замолчали. Все, кто был в медресе, разом как-то горестно вздохнули, словно из рук у них вырвали что-то бесконечно дорогое, отняли любимое дело, которое приносило наслаждение. После небольшого перерыва огни снова притушили, и неизвестно откуда явившийся шакирд заиграл на курае протяжную мелодию. Звуки крепли, росли, а временами ослабевали так, что начинало казаться, что вот-вот коснутся пола, но они, внезапно окрепнув, снова взмывали ввысь, будто собираясь дотянуться до самого неба. Кураист оказался дивным мастером, ничуть не хуже певцов. Снова все замерли, обратившись в слух. Чуть переждав, после кураиста опять заиграли кубызы, сопровождаемые звяканьем подноса. Шакирды, стоявшие вокруг стола, начали без слов напевать плясовую. И тут в круг выскочил какой-то маленький мальчик в кавушах на толстой подошве и пустился в пляс, притоптывая ногами и всем телом извиваясь в такт музыки. Иногда он тихонько, мелкими шажками шёл в сторону музыкантов, пожимая плечами, потом принимался громко притоптывать, взмахивая руками, и вдруг стремительно пускался по кругу, выписывая ногами такие кренделя, что уследить за ними не было никакой возможности. Порой, прищёлкивая пальцами, он топал так громко, что заглушал не только кубызы, но и звяканье подноса. Вдруг он поднимался на носочки и, легко подпрыгивая, становился похож на пушинку, которая, казалось, вот-вот отделится от пола и воспарит к потолку. Музыка звучала всё быстрее, а мальчик взлетал всё легче и выше, словно тело его не имело веса и полностью обратилось в движение и ритм. Шакирды заворожённо следили за ним, боясь перевести дух. Когда маленький плясун остановился, все закричали: «Ещё, Магсум, ещё!» Раскрасневшегося взмокшего Максума учителя уговорили сплясать ещё. Тот послушно снова пустился в пляс, высекая ногами искры, околдовав, очаровав всё медресе.

После небольшой паузы огни убавлять не стали. Послышались голоса. Из угла вынырнул шакирд и поставил на видном месте стул. Вслед за ним показался другой – в чалме и чапане, с зелёным посохом в руке. Он важно откашлялся – «кхе-кхе» – и, поднявшись на стул, принялся читать так называемую «мужицкую проповедь» – пародию на то, что люди обычно слышат в мечетях.

Юмор состоял в том, что язык «проповеди» был пересыпан обычными просторечными словами, созвучными арабским. В результате проповедь превращалась в уморительную шутку. Без тени улыбки на лице шакирд нараспев тянул эту чушь, не обращая внимания на дружный хохот слушателей.

На смену «мулле» вышел другой шакирд. Улёгшись на саке, он стал изображать умирающего мужика, трясся всем телом и неистово дрыгал ногами. Явился мулла, стал читать отходную молитву из Корана и заставил мужика произнести завещание. Умирающий был намерен оставить мулле солому, которой была устлана телега, однако тот не соглашался и требовал козу. Они долго препирались, а народ, слушая, умирал со смеху.

Ещё один шакирд вырядился женщиной, которая без остановки трещала тоненьким голосом и, отчаянно кокетничая, приставала к старшим шакирдам. Кончилось тем, что она впилась губами в одного из бородачей, который с перепугу бросился от неё наутёк, а она пустилась вдогонку. Медресе снова наполнилось смехом.

Тут в дверях появился цыган с медведем. Заиграли кубызы. Медведь принялся плясать и показывать другие номера: то молодушку изобразит, идущую с коромыслом за водой, то лежащего старика, то женщину, ищущую в голове, то хозяйку, замешивающую тесто. Всё было очень похоже.

Потом два шакирда веселили народ потешным диспутом.

Снова пели, плясали, пока за окнами не стало смеркаться. Хромой и ещё один шакирд принялись разгонять мальчишек:

– Всё! Конец! Спать идите!

Окна завешивали одеялами и тулупами. Кое-где появились самовары, и люди сели пить чай. Халим с чайдашем тоже поставили свой самовар в надежде подольше задержаться в зале. Здесь явно что-то затевалось. К ним подсели учителя из флигеля.

– О, наконец-то пришёл! – послышались радостные голоса.

В дверях возник слепой человек в сопровождении шакирда.

– Здорово, Гали-абзы! – Все, кто был в зале, двинулись навстречу гостю.

– Дорогу хазрату, дорогу дайте! – кричал Хромой.

Слепца проводили в конец зала и усадили пить чай. Халим с удивлением наблюдал за происходящим и вдруг услышал скрипку, вернее звук, вызванный мягким прикосновением смычка. Слепец настраивал свой инструмент. К дверям выставили караул, ворота заперли на засов. И вот в полной тишине запела скрипка. Мелодии сменяли одна другую: протяжная песня уступала место весёлой плясовой, татарскую песню сменяла башкирская. Взрослый шакирд, который вчера во время урока задал одному из младших трёпку, затянул песню. Потом пел тот самый голосистый мальчишка, а за ним три шакирда, раскрыв «Мухаммадию», стали нараспев читать её под звуки скрипки. На смену песням спешили пляски, за плясками снова звучали песни.

Время было позднее – заполночь или где-то около часа ночи. Казалось, голова Халима распухла от всего увиденного и услышанного, от пения скрипки заложило уши. Он уже не способен был отличить одну мелодию от другой; тонкие, изысканные звуки уже не трогали его – рот то и дело широко открывался, сдержать зевоту не было сил. Он тихонько влез на полати, лёг и, убаюканный голосом скрипки, забылся сном.