На другой день утром Халим с чайдашем отправился за водой для чая, прихватив деревянное ведро и кумганы. Там он наблюдал за тем, как шакирды, и его чайдаш в том числе, дрались с русскими мальчишками, жившими за ручьём. Руки чесались, душа рвалась в бой, но, с одной стороны, слишком свежи были воспоминания о плетке кадия, а с другой, ему никогда не приходилось драться, обливая недруга водой, поэтому он предпочёл смотреть, как это делают другие. Когда вернулись в медресе, Халим учился ставить самовар, а заодно узнал, как зовут чайдашей. Оказалось, что к одним полагалось обращаться «чайдаш-абзы», к другим – просто «чайдаш». Каждый занимал определённое положение.

Со временем уроки стали проходить немного веселее, ухо мало-помалу привыкало к чёртову языку, который казался теперь даже довольно красивым. Встречая в длинной фразе слова «бина беринке», напоминавшие родное «баранге» (картошка), он как-то отходил душой, вспоминая родимый дом, печёную картошку. Мысли уносили его в луга, где, охраняя в ночном лошадей, они с ребятами пекли в золе гречичной соломы картошку, туда, где столько ярких цветов, вобравших в себя все краски лета, такое множество непохожих друг на друга разноголосых птиц, множество красивых бабочек, козявок – всё это надолго уносило его за много вёрст от медресе, в далёкий и милый сердцу край, но он приучил себя вновь и вновь возвращаться в вонючее медресе, к этим заумным «бине беринке», чтобы забивать ими голову. Но время шло, и с каждым днём он всё глубже проникал в смысл занятий, привыкал к порядкам медресе, становясь понемногу всё более и более похожим на прочих шакирдов.

Наступил четверг. После обеда уроки закончились. Халим, который давно собирался со своим чайдашем посмотреть город, отправился на прогулку. Большие дома, широкие улицы казались чудовищами, готовыми проглотить его. Встречные прохожие пугали, и он часто оглядывался с опаской. Он решил, что ему лучше идти за чайдашем, который шагал смело, никого не страшась, и, казалось, чувствовал себя в городе, как рыба в воде. Вот длинные улицы остались позади, большие дома попадаться перестали. Впереди показался базар. Многочисленные лавки были забиты большими хлебами, разнообразными пряниками и конфетами в коробках; в несуразных каких-то магазинах с громадными дверями полки просто ломились под тяжестью красного товара; всюду стояли тюки с рисом, чаем, сахаром, ящики с фруктами. Халим был сладкоежка, потому глаза его при виде всех этих фруктов, конфет, калачей невольно загорались. Яркие цветастые ситцы он разглядывал тоже с большим интересом. Хотелось к празднику справить себе новый казакин, а сёстрам подарить на платье. Стоявшие у дверей дюжие хорошо одетые молодцы внушали страх, а потому, не решаясь пройти внутрь магазинов, он дважды прошёлся по середине одной и той же улицы, разглядывая товар с мостовой, на расстоянии.

Чайдаш потащил Халима в ряды, получившие название «маржа», потому что торговали там, в основном, русские женщины. В маленьких лавочках Халим увидел калачи, конфеты, красиво разложенные фрукты. Ах, как ему хотелось попробовать всё это! Он словно прирос к прилавку, сдвинуться с места не было сил. Да и чайдаш, который до сих пор вёл себя так, будто всё ему было нипочём, заметно заволновался. И конечно же, не было на свете человека, кто мог бы устоять перед одним только запахом всего этого великолепия! Чайдаш взглянул на Халима:

– Давай, парень, купим чего-нибудь, а?! – сказал он.

Халим прикинул в уме, сколько из семнадцати копеек, которые лежали у него в кармане, он имеет право потратить, и решился пожертвовать двумя копейками. Отошли в уголок посоветоваться, что можно купить на две копейки. Хотелось кураги, орехов, конфет, замечательного пряничного петуха, который стоял на собственных ногах! Переговоры вели долго, но так и ни до чего договориться не смогли. Решили обратиться к толстой женщине, стоявшей за прилавком. Чайдаш уверенно окликнул её: «Тутка…» На две копейки торговка готова была продать что-то одно – либо урюк, либо конфеты, либо петуха. Чайдаш состроил жалкую физиономию и плаксивым голосом стал конючить: «Тутка, дай уж, а?…» В конце концов, женщина разозлилась и прогнала их. Они долго бежали, не решаясь оглянуться. Только в конце базара перевели дух. убедившись, что никто за ними не гонится, снова стали совещаться. Чайдаш уговаривал Халима добавить ещё копейку. Поколебавшись немного, тот согласился. Они вернулись и стали торговаться с хромым русским мужиком. После долгих переговоров мужик дал им два-три ореха, три-четыре конфеты и петуха. Счастью приятелей не было конца, словно им удалось ухватить за хвост живую белку!

Конфеты и орехи были поделены и быстро съедены. Божественный вкус их Халим долго ощущал во рту, и ему казалось, что он в жизни не едал ничего подобного. Настал черёд петуха. Он был очень хорош собой. Куда нарядней конфет и привлекательней орехов, а потому и вкус у него должен быть (оба нисколько не сомневались в этом) самым замечательным. Розовое лакомство привлекало яркими красками. Глядя на него, приятели глотали слюнки. Каждый хотел бы съесть его в одиночку, оставалось лишь придумать, как это сделать.

«Он на мои деньги куплен, – думал Халим, – значит, съесть его должен я!»

Чайдаш же соображал так: «Если бы я так удачно не сторговался с хромым, не видать бы нам петуха, как своих ушей, значит, он должен быть моим». Они долго шагали, любуясь пряником, пока, наконец, чайдаш не сказал:

– Ну что, съедим давай петуха.

– Не, я отвезу его домой, – не согласился Халим.

Тогда чайдаш закричал:

– Ты что, думаешь, он – твой?! Да хромой его только ради меня уступил. Это же знакомец мой. Я ещё семечки у него в прошлом году покупал!

Шакирды затеяли ссору прямо посреди улицы. Слово за слово, и они уже орали во всё горло.

– Мужик ты! – выпалил в сердцах чайдаш, за что Халим хватил его по спине кулаком. Тот не остался в долгу. И вот они уже тузили и колотили друг друга, что было сил. Верх одерживал то один, то другой. Дрались долго, пока не выдохлись оба. Домой шли разными сторонами улицы, переругиваясь через дорогу и шмыгая замёрзшими носами.

Халим, у которого ещё горели от тумаков щёки и болели корни волос, за которые трепал его приятель, со злорадством думал: «Петух-то всё же у меня!» – мысль эта успокаивала его. Он сунул руку в карман, чтобы ещё раз насладиться прикосновением к прянику, но никакого пряника в кармане не оказалось – рука нащупала одни лишь крошки да мелкие обломки! Это было всё, что оставалось от нарядного красавца. Новость так поразила Халима, что он окаменел на месте. Кусочки петуха он разглядывал то приближая ладонь к глазам, то отводя их от себя. Увидев это, приятель вмиг забыл все свои обиды и, подойдя к Халиму, стал сочувствовать ему.

– Это ты виноват! – закричал Халим, придя, наконец, в себя.

– Не я, а ты! Ты, ты сам! – они снова принялись ругаться, обвиняя друг друга в случившемся. Дорогой они ели крошки и, пока добрались в медресе, всё было съедено. Повода для ссоры больше не было. Теперь оба, как ни в чём не бывало, мирно беседовали:

– Вот отец приедет, – говорил чайдаш, строя планы, – я попрошу его купить конфеты, вот увидишь какие!

Когда они пришли в медресе, один из старших шакирдов сказал им:

– Где это вас носит? К калпании готовиться пора.

– Калпания! Калпания! – радостно запрыгал на месте чайдаш.

Не понимая, о чём идёт речь, Халим с недоумением смотрел по сторонам, силясь понять, что же это за радость такая – калпания. Всё медресе разом пришло в движение: шакирды перетряхивали во дворе свои постели, взбивали подушки, мыли полати, полы. Взрослые шакирды из другого дома медресе переговаривались о чём-то с местными. Отовсюду слышалось одно и то же загадочное слово «калпания». Мальчишки весело таскали наверх воду, в углу несколько человек во главе с шакирдом, который участвовал в диспуте, чистили изюм, другие резали мясо, ещё несколько человек перебирали рис. Всё медресе дружно готовилось к какому-то очень большому и важному событию, всюду кипела работа, глаза и лица шакирдов так и светились радостью. Халима тоже захватил всеобщий подъём, хотя он всё ещё не понимал, что происходило вокруг. Как и все, он включился в работу: охотно, не возражая, бегал за водой, носил на кухню дрова, мыл посуду.

Тем временем за окнами стемнело. В который уже раз слыша от чайдаша о предстоящих «играх», Халим вообразил себе нечто, наподобие сабантуя.

Засветили лампы. Шакирды принялись наряжаться: вытащили из мешков новые рубахи, казакины, натянули новые носки, надели новые вышитые каляпуши. Даже учителя сменили ичиги на новые, обрызгали себя одеколоном. Медресе приобрело праздничный вид. Из чуланов, чердаков, комнат шакирды таскали для гостей всё, что у них было, – мёд, масло, юачу, чак-чак. Здесь были также пряники, конфеты, купленные на базаре, а также «подаптечные» лакомства (так в медресе называли всё, чем торговала кондитерская в подвале под аптекой). Тут же крутился и махдум, которого видели в медресе лишь во время занятий. А Хромой-то как распетушился – ходит, указывает, кому что делать, будто важнее него уж и человека нет! А этот, никудышный, щупленький на вид, тоже гоняет младших шакирдов, с которыми готовит уроки, да ещё и покрикивает на них. Учителя делают вид, будто не слышат кубызов, на которых там и сям наигрывают шакирды. Да и кадий сегодня почему-то не призывает к намазу, хотя пора бы уже. Никто не одёргивает мальчишек, которые, забывшись, разговаривают слишком громко, и не наказывает тех, кто забыл снять башмаки, даже Халима никто не дразнит. Чудеса! Такого Халим ещё не видел. Не было здесь ни старших, ни младших, ни учителей, ни шакирдов – все превратились в готовящих «калпанию». И чайдаш с согласия Халима достал с чердака мёд и поставил между приготовленными для чаепития чашками.

Наконец-то с хлопотами было покончено. Вышел шакирд с засученными рукавами и громко объявил:

– Плов готов!

Это прозвучало как команда: шакирды разом сорвались с мест. Подобно солдатам, которые, услышав приказ командира, бросаются к ружьям, шакирды кинулись к своим сундучкам и полкам за ложками. Увидев это, Халим растерялся: ложки у него не было. Поняв, что без ложки поесть плова ему не удастся, он до того огорчился, что на глаза невольно навернулись слёзы. Он так и стоял, не зная, что делать, пока один из чайдашей не спросил его:

– Ложка-то у тебя есть? – Халим покачал головой. – Ну и чего ты раскис? Без плова ведь останешься! Возьми вон чашку, из неё и будешь есть!

Халим с облегчением перевёл дух, весело схватил чашку и сунул в карман. В дверях показались шакирды из соседнего здания медресе, у каждого в руке была ложка. Большое помещение наполнилось народом. Для еды было приготовлено три-четыре места: в одном расселись учителя; в другом – подростки; в третьем – на общем очень длинном саке – устроились мальчишки помладше. Халим со своим чайдашем присоединились к ним. Все принялись ждать, когда подадут плов. Халим обвёл товарищей взглядом и, увидев среди подростков маленького мальчишку, спросил чайдаша:

– А этот почему там сидит?

Сосед, который пришёл из другого здания медресе, ответил:

– О-о, так он же джадид[12]. С виду хотя и маленький, зато удаленький! Он уже в «Исагужи»-ханы произведён.

Халим понял, что шакирды здесь отличаются друг от друга не только возрастом, но и успехами в учёбе.

Наконец появился шакирд с большим блюдом в руках. Чудесный аромат плова разом ударил в нос, вызвав нестерпимый аппетит. Шакирд с поклоном поставил блюдо перед хальфами. Появившийся вслед за ним другой шакирд подал плов подросткам. И лишь в третью очередь два шакирда внесли два блюда с пловом и поставили в два конца длинного саке. Мальчишки готовы были тут же наброситься на еду, но кадий предупредил:

– Потерпите, есть начнёте только после учителей. Не торопитесь, ешьте благопристойно, плова хватит всем, ещё и добавку получите.

Мальчишки пожирали плов глазами, едва сдерживая разыгравшийся аппетит.

Наконец один из учителей сказал: «Во имя Аллаха…» Мальчишки дружно склонились над блюдом. Ложки стучали, натыкаясь друг на друга, чашки бились. Халим, зачерпнув полную чашку, принялся есть: плов оказался таким вкусным, что боль и обиды, накопившиеся за время жизни в медресе, тут же забылись: и плётка кадия, и тумаки Хромого, и насмешки бородачей. Кое-кто из мальчишек, у которых разбились чашки, ударились в рёв. Прочие, не обращая на них ни малейшего внимания, продолжали споро работать ложками, и блюдо быстро опустело. Некоторые из младших, кто был похрабрее других, крикнул:

– Кадий-абзы, у нас плов кончился! – Шакирд, участвовавший в приготовлении плова, принёс им ещё одно полное блюдо. Все снова принялись за дело и трудились так усердно, что напомнили Халиму крестьян, которые, выстроившись друг против друга, вшестером молотят цепами хлеб. На этот раз плов не казался Халиму таким вкусным, как в первый раз. Он уже не старался загребать чашкой как можно больше.

Справились и с добавкой. Увидев опустевшее блюдо, шакирд-подавальщик принёс остатки с учительского стола. Халим был сыт, только глаза всё ещё не наелись. Он зачерпнул плова, но доесть не было сил. Большинство мальчишек насытились, но кое-кто никак не мог остановиться. Эти отвалились, лишь подобрав всё, до последней рисинки.

Первая часть обеда завершилась. Всё лишнее со скатертей убрали, всюду навели порядок. Слышно было, как где-то позвякивают чашками и чайниками – готовятся к чаепитию. Мальчишки отправились во двор ставить самовары. Хальфы, тихо беседуя между собой, не спеша ходили по медресе взад и вперёд. Шакирды постарше готовились к чаю – носили из флигеля чашки, тарелки, блюдца. Вдоль стен отвели места для более почётных гостей. Общее саке младших шакирдов не было забыто – здесь всё было расставлено столь же аккуратно.

Внесли самовары, все уселись пить чай. Халим сидел в окружении чайдашей. К ним со своими шакирдами присоединился хальфа из флигеля. Кроме миски Халима с мёдом и маслом, здесь всюду были рассыпаны курага, изюм, орехи, пряники, конфеты. Душе было радостно смотреть на всё это богатство!

Разлили чай. Послышался весёлый треск раскалываемых орехов. Куда ни посмотри, над самоварами клубился, поднимаясь к потолку, густой пар, всюду светились радостные лица. Халим со своим чайдашем, вплотную прижатые в тесноте друг к другу коленками, с наслаждением поедали райские яства.

Но вот неожиданно где-то заплакал младенец. Похоже, это был препротивный ребёнок! Оказалось, шакирд, сидевший недалеко от общего саке, прикинулся дурным ребёнком. Он опрокинулся на спину, дрыгал в воздухе ногами и, кривя губы, гнусавил:

– Мама, я есть хочу! Хлеба, каши дай мне! Мама, я на горшок хочу!

Медресе дружно грохнуло, один Халим с удивлением озирался по сторонам, не понимая, что происходит.

– Да это же шутка! – успокоил его чайдаш. – Сегодня много будет таких розыгрышей.

– Ага, понятно, – сказал Халим и стал с интересом ждать, что же будет дальше.

Не успели выпить по чашке чая, как в дверях появился нищий.

– Ассаламегалейкум! – поздоровался он. – Давайте-ка, помолимся, – и воздел руки. – Да пошлёт вам Аллах много милостей и достатка! Сына вот в солдаты забрали, дочку зять выкрал, пожалейте меня, подайте милостыню, – затараторил он, протянув руку.

Шакирды снова засмеялись, а Халим опять ничего не понял.

– О Аллах, ходжа Багаутдин, да будет ему земля пухом… – продолжал говорить нищий жалобным голосом. Кто-то дал ему орехов. – О аминь, аминь, – запричитал он, воздев руки. – Мне бы Фатыму теперь, дочку атнинского муллы, ох и обнял бы я её крепко-крепко. И больше мне ничего не надо! Аллах акбар!

Шакирды снова прыснули. Чаепитие между тем шло своим чередом.

Но вот, напившись чаю, люди стали покидать свои места. Шакирды живо всё убрали. Было слышно, как за стеной позвякивает посуда… Шакирды постарше устроились на сундучках, мелюзга расположилась прямо на полу возле печи. Плешивый шакирд, изображавший младенца, и Хромой приглашали всех сесть. На середину вынесли стол, на него положили медный поднос с чайными ложками и ключами. Стол окружили шакирды – большие и поменьше. Лампы пригасили, и раздался громкий стук и бряцание металлических предметов на подносе. Несколько шакирдов с кубызами в руках приготовились играть.