Миновал ещё год жизни, Сагадат делала успехи в изучении русского языка и постижении жизненных сложностей. Однако узнать и понять ей предстояло ещё многое, поэтому она не позволяла себе расслабляться. Перемены постепенно овладевали её умом и сердцем – старые взгляды и убеждения уступали место новым.

Жизнь между тем шла своим чередом, в чём-то привлекательная, в чём-то некрасивая, неохотно встречала она перемены, привычный уклад казался ей более естественным. Жизнь не щадила никого, в том числе миллионы молоденьких девушек, не принимала во внимание их неопытность, не жалела их нежного, почти детского возраста. Без снисхождения обошлась она и с хрупким, ещё не окрепшим телом Сагадат. Будто приревновав её к удаче, доставшейся ей столь дорогой ценой, жизнь приготовила ей новое испытание, заставляя пройти по лезвию меча над пылающим адом – стала готовить к материнству.

Сагадат очень скоро почувствовала в себе непонятную перемену. Изменились лицо, глаза, во рту появилось ощущение непривычного привкуса, мир предстал в совершенно ином свете. В душе пробудилось неведомое до сих пор чувство. Иногда, оставшись наедине, она переполнялась нежностью к ребёнку, которого носила под сердцем, хотя он не сделал ей ничего хорошего, напротив, обрёк на много недель недомогания и плохого самочувствия. Будущая мама много думала о том, как он родится, как будет расти, как она станет ухаживать за ним. Эти новые чувства и мысли увели её в сторону от забот, которыми она жила до сих пор, да и положение не позволяло ей много работать и ходить. Особенно жаль было, что она не могла посещать театры и другие людные места. Сагадат вынуждена была больше времени проводить дома. Всё это было причиной того, что она стала отставать от жизни. Теперь у них реже собирался народ и почти не стало заседаний с жаркими перепалками, по которым она скучала. Она пыталась возобновить встречи, собирала у себя друзей Мансура, заводила разговор на волнующие их темы, но когда спор достигал нужного накала, все вдруг, спохватившись, начинали высказываться очень осторожно, возражая ей, были крайне деликатны, словно обращались с хрупкой драгоценной вазой, а не с живым человеком. Это огорчало Сагадат, которой так не хватало в спорах привычного задора.

– Ну почему вы так со мной? – спрашивала она возмущённо, и Габдулла, а вслед за ним Мансур тут же принимались успокаивать её, спрашивали заботливо:

– Ты что, плохо себя чувствуешь, может, хочешь полежать?

Это сердило её. Было жаль, что пришлось сократить занятия языком. Она привыкла каждый день взбираться ступенька за ступенькой вверх, а тут вдруг полный застой – и все эти жертвы ради неведомого существа, у которого даже имени нет. Но сердиться на него она не могла, и с каждым днём любила всё больше.

Времени было много, от работы её освободили, гулять долго ей было трудно, поэтому Сагадат пристрастилась к чтению. Учительница и Мансур снабжали её книгами на русском языке, и она всё глубже уходила в познание неизвестной ей жизни. Литература поглотила Сагадат целиком. Простую татарскую девочку она выводила из привычной деревенской сущности и постепенно затягивала в огромный культурный мир с его большими проблемами и идеями. Книги учили отличать прекрасное от безобразного, вкладывали новое содержание в слова «добро» и «зло». Они учили думать и зорче видеть недостатки вокруг себя.

Временами она подолгу обсуждала с Мансуром прочитанное, спрашивала, что он думает о героях книг, спорила с ним, и это помогало глубже осмыслить содержание. В результате среда, в которой она росла и жила, становилась ей всё более чуждой. Нравы и порядки, царившие здесь, уже не казались привлекательными, как прежде.

У Габдуллы дела обстояли иначе. Если Сагадат с утра до вечера читала книги, обдумывала их, развивалась нравственно, то Габдулла целыми днями пропадал в судах, разговаривал с разными людьми о деньгах, которые предстояло получить или отдать в долг, то спешил в усадьбу, ругался с управляющим, плохо справлявшимся с обязанностями, то бранил приказчика, то судился с должником. Вынужденный соприкасаться с малоприятными сторонами жизни, он наживал неприятности; сталкиваясь с грубостью, цинизмом, сам становился грубым. Они с Сагадат двигались в разных направлениях, всё больше отдаляясь друг от друга.

Иногда Габдулла, утомлённый бесконечными распрями и спорами в судах, приходил к Сагадат, чтобы, как раньше бывало, набраться возле неё сил, отдохнуть, и заставал её с книгой в руках. Сев возле жены, он рассказывал ей о том, как устал, надеясь услышать похвалу за то, что так старается ради их благополучия и счастья, ожидая, что она приголубит его, а она, исходя из своих новых взглядов на жизнь, начинала указывать ему на недостатки. Ей не нравилось, что Габдулла был слишком крут в отношении такого-то приказчика, она жалела людей, которых он выгнал из квартиры, говорила, что недостойно отказывать человеку, который просит одолжить деньги, и этим только смешила его. Сагадат не сомневалась в своей правоте, а он объяснял её замечания незнанием жизни, наивностью. Его снисходительная улыбка обижала её и она с досады высказывала ему всё, что о нём думала. От споров с ней измученный Габдулла уставал ещё больше, в нём копилось раздражение. Случалось, что прервав философствования Сагадат на полуслове, он восклицал:

– Ладно, ладно, надоело! – и уходил из комнаты, садился где-нибудь в углу и обхватив голову руками, думал о том, что в своём доме нет ему покоя, нет желанной тишины, и обижался на Сагадат. Она же, раздосадованная тем, что Габдулла не дослушал её, прервал на самом удачном, как ей казалось, месте, расценивала его поступок как издёвку и плакала. Наплакавшись, шла к Габдулле и, отыскав его в тёмном углу, обвивала голову мужа руками, привлекала к себе, целовала и нежностью своей разгоняла его плохое настроение. Она слушала жалобы на усталость, рассказы о том, что удалось сделать, и целовала его. Габдулла, успокоившись, начинал сиять, как полная луна. Она брала его за руку и вела в столовую, где весь остаток вечера ухаживала за ним, баловала заботой и вниманием. Порой из-за ничтожного замечания Габдуллы она начинала рыдать и не могла остановиться, несмотря на все его старания успокоить. Потом следовали поцелуи, объятия, жизнь возвращалась в свою колею до следующей размолвки. Казалось, они поняли друг друга и помирились, на самом же деле каждая такая сцена оставляла в памяти след, обиды накапливались, и трещина, появившаяся в их отношениях, лишь углублялась. Когда-нибудь чаша терпения должна была переполниться. А тут ещё отношение Габдуллы с сёстрами и их мужьями начали налаживаться. При встречах они каждый раз наговаривали на Сагадат, и это, хотя и не действовало на Габдуллу, а всё же оставляло в душе отметину. И приятели, будто сговорившись, твердили одно и то же: «Сагадат надо бросить». Габдуллу мучили подозрения, будто жена ни во что не ставит его работу, ей не нравится многое из того, чем он занимается. Это ожесточало Габдуллу против неё.

Однажды они в пух и прах разругались из-за какого-то ничтожного повода. Рассерженный упрямством жены, Габдулла сказал:

– Ну конечно, ты ведь человек бывалый, мне не веришь!

Сагадат, решив, что Габдулла намекает на её прошлое, застыла на месте. Она никак не ожидала, что на безобидное своё замечание получит столь безжалостный ответ. Сагадат не сразу нашлась, что сказать, сперва побледнела, потом покраснела и ударилась в слёзы.

– Это ты сделал меня такой, – кричала она, плача, – и не меня одну! Разве не ты это был, Габдулла-эфенде?! Ты даже не стыдишься, бессовестный!

Габдулла растерялся. Мог ли он подумать, что одно необдуманно сказанное слово способно вызвать такую бурю? Он не стал, как прежде, утешать Сагадат, а оделся и ушёл из дома. Впервые за совместную жизнь с Сагадат он бежал из дома, ища покоя на стороне.

Шагая навстречу холодному ветру, вбирая в себя свежий воздух, он стал подниматься вверх на большую улицу. Шёл мимо ресторанов, где раньше каждый день бывал желанным гостем. Габдулла не собирался куда-то заходить, хотел просто прогуляться и вернуться домой. Он уже повернул было назад, как кто-то окликнул его:

– Габдулла!

Он оглянулся и увидел приятеля.

– Меня услышало само небо! Я сегодня целый день ищу тебя, – сказал тот. – Пойдём, нужно поговорить.

Габдулла не заметил, как за разговором оказался на другом конце улицы, опомнился только возле ресторана. Ему не хотелось туда, но, чтобы приятель не подумал, будто он боится жены, пошёл за ним. В ресторане его приняли как дорогого гостя. Запах пива, еды, музыка напомнили прошлое. Он пригубил пива и приготовился слушать приятеля. Но тут со всех углов ресторана к нему потянулись девушки: «Габдулла Амирханович!» – здоровались они, а одна даже села рядом и стала пить из его бокала. Габдулла вначале не был расположен к общению с ними, но потом разговорился. Сидеть с девушками на виду у всех было неприлично, пришлось переместиться наверх, в отдельный кабинет. Пирушка пошла своим чередом. Габдулла держал себя под контролем, старался пить поменьше. Приятель перебрался в отдельный кабинет и он остался наедине со своей гостьей…

Он вспомнил Сагадат, её слезы. Было стыдно, хотелось поскорее на свежий воздух, и он уже торопливо шёл к двери, когда женщина попросила:

– Проводи меня!

Отказать он не мог, пришлось нанять коляску.

Проезжая по ярко освещённой площади, он, погружённый в раздумья, глядел перед собой, и не замечал толпы, выходившей из дверей театра. Внезапно он вздрогнул, словно в щёку его укусил овод, и оглянулся. Глаза встретились с изумлённым взглядом Мансура. Габдулла смутился, но лошадь прибавила шагу и увезла его. Он долго чувствовал затылком взгляд Мансура. Оставив женщину, поехал домой. Называя адрес дома, он видел перед собой Сагадат, потом возле неё возник Мансур и уставился на него сверлящим взглядом, потом откуда-то взялась русская женщина, с которой только что расстался, – в голове был полный ералаш. То плакала Сагадат, то Мансур удивлённо глядел на него, то женщина хохотала, широко раскрыв рот, то все трое, слившись воедино, плакали, удивлялись и хохотали одновременно.

Холодный ветер отрезвлял Габдуллу, он уже понимал, что с ним случилось. Весь разговор с Сагадат от начала до конца восстановился в памяти. Было очень жаль, что она страдает, он не имел права так поступать с ней. Как мог он ляпнуть такое?! Он вспомнил, что оставил плачущую, беременную жену, хотя во всём виноват был сам. Габдулла зябко поёжился. Всё его тело наполнилось дрожью. Он чувствовал себя преступником. Но тут мысли прервались, потому что лошадь остановилась возле ворот его дома. Не думал Габдулла, что приедет так быстро, казалось, впереди у него ещё долгий путь. Впервые в жизни он пожалел о том, что живёт так близко. Его большой белый дом, залитый лунным светом, с осуждением глядел на него своими окнами и от этого взгляда сердце Габдуллы готово было разорваться на части. Сойдя с лошади, он увидел единственное освещённое окно и подумал: «Может, Сагадат всё ещё плачет там? А может, заболела или умерла? И теперь лежит при свете лампы, вытянувшись на кровати?» Было страшно приблизиться к окну. Оно осветит всё его нутро, думал он, и люди узнают, какой он ужасный преступник. И он не пошёл к воротам, а стал удаляться от дома, бежал, словно преступник с места преступления. Вспомнив собственные слова, сказанные Сагадат, он представил себе, как станет умолять её о прощении, и пошёл назад. Качнулся в сторону ворот, собираясь постучаться, но тут в нос ему ударил какой-то очень знакомый запах. Он сообразил, что это запах пива из его собственного рта. Ему опять стало не по себе. «Вот я неизвестно с кем вытворяю невесть что, пью пиво, а жена болеет по моей вине», – подумал он. Снова стал вышагивать возле дома взад и вперёд. Под ногами скрипел снег, человек, проходивший мимо, подозрительно покосился на него. Это смутило Габдуллу. Взглянул на небо, словно говоря: «На тебя вся надежда, спаси меня!» Полная луна светила ему с вышины. Она грустила оттого, что Габдулла втоптал в грязь святыню – свою семью, и, словно говоря: «Я не люблю тебя, не люблю», спряталась за тучу. И зелёная, как изумруд, звезда возле неё метала в него свои зелёные, как молнии, лучи, хотела наказать за то, что обидел Сагадат. Звёзды поблёскивали, перемигивались, и рассказывали ему о его же преступлении. Под их сердитыми лучами голова Габдуллы виновато склонялась всё ниже и ниже. Он снова пошёл к воротам, долго смотрел на светящееся окно, потом робко постучался. Он не сердился на сторожа за то, что тот мешкал слишком долго, и тихо прошёл мимо, пряча лицо. Поднявшись на крыльцо, позвонил, слушал, как бьётся сердце, и опять его охватил озноб. Дверь открылась. Он, виновато пригнувшись, на цыпочках прошёл через зал в свою комнату, чтобы раздеться, но тут же вышел, чтобы пойти к Сагадат.

В конце большого стола он увидел Сагадат, которая, опершись локтями о стол, кого-то слушала. Напротив сидел Мансур и что-то говорил ей. Неподалёку от них за кипящим самоваром сидела русская учительница. Эта сцена неожиданно разрушила все его планы. Не было сомнений: Мансур рассказывает, что видел его с русской женщиной. Догадка: «Сагадат знает всё!» – пронзила его. Габдулла будто прирос к полу. В смятении уставился на Сагадат. Взгляды их встретились. Взяв себя в руки, он подошёл к столу, поздоровался с Мансуром и учительницей.

Сагадат не спускала с него недовольных глаз. Под её взглядом он снова покраснел и пригнулся. Видя замешательство на лицах Мансура и учительницы, он вышел, сказав, что ему надо раздеться. Габдулле не хотелось видеть этих людей, не хотелось встречаться с ними глазами, но, как бы долго он ни возился с пальто, всё же пришлось вернуться. Он взял чашку, протянутую ему учительницей, и не мог выдавить из себя ни слова, его мутило. Мансур заговорил о газете и вовлёк женщин в разговор. Габдулла потихоньку стал приходить в себя. Теперь он был рад, что Сагадат в комнате не одна. Чтобы оттянуть разговор с ней, хотелось подольше задержать Мансура. Он завёл с ним какой-то разговор, но время было позднее, и гости пошли спать.

Габдулла смотрел на Сагадат. Лицо её было необычайно бледно. Ему показалось, что в глубине её глаз затаилась боль. Это встревожило его, и он забыл всё, что собирался сказать. Видя, что он молчит, Сагадат встала и вышла. Габдулла проводил её глазами. Выждав немного, пошёл к ней и сел рядом. Сердце его учащённо билось. Он долго размышлял, глядя на свободно свесившуюся руку Сагадат, взять её или не брать, потом решился. Рука была холодная, как у покойницы.

– Сагадат, что с тобой?! – испуганно вскричал он.

Голос его выражал столько отчаяния и тревоги за неё, что и говорить ничего не надо было, всё было ясно и так.

Сагадат, очнувшись от сна, удивлённо посмотрела на него широко раскрытыми глазами. Габдулла, смутившись под её взглядом, поцеловал её в щёку.

– Почему у тебя такие холодные щёки? – хотел он спросить, но не успел: Сагадат вдруг начала кричать:

– Уйди, уйди! Ты пришёл пьяным, ты пьян!

Габдулла опять растерялся. Сагадат кричала ещё что-то, потом расплакалась. Габдулле с большим усилием удалось успокоить её. Много слов было сказано, прежде чем настало примирение. Снова пошли поцелуи, объятия, ласки. Но Габдулла испытывал муки совести, Сагадат же чувствовала себя виноватой оттого, что довела Габдуллу до пьянства. Чувство вины, владевшее обоими, не способствовало их сближению, напротив, лишь охлаждало отношения.