Все они – Мансур, Габдулла, Сагадат, их товарищи – жаждали активных действий, хотели быстрых перемен, разрешения проблем, которые были для них важны. Поскольку сами они менялись быстро, жизнь казалась им застывшей, будто заморозилась в двенадцатом веке и с тех пор нисколько не изменилась. Однако это было не так. Менялись они, и незаметно для них менялась татарская история по одной ей ведомым законам и путям. Она теснила жизнь во всех направлениях, постепенно рашатывая её основы, разрушая наиболее затверделые места. С точки зрения мулл, которые привыкли всё оценивать «по книге» (священному писанию), а также баев, «денщиков» власти, все эти перемены были ересью. Каждый новый штрих жизни – когда иные муллы начинают без должного рвения относиться к религии; когда несколько дерзких шакирдов, вопреки запрету, появляются в длинных брюках; когда несколько баев строят новометодные школы; когда люди берутся за перо и начинают писать книги, – всё это для тех, кто понимает историю как столкновения личностей, незаметно, зато для человека наблюдательного мелкие признаки перемен были весьма существенны.
Возникновение новометодных школ, которых с каждым днём становится всё больше, появление новых учителей этих школ, называемых «мугаллимами», потеснивших косных праведников-суфиев, бабаев – сторожей медресе, старух-знахарок, занимавшихся «образованием» народа. Вторжение вражьего племени мугаллимов в самую сердцевину татарского бытия, которое подкосило авторитет мулл, лишив их исключительного права называться «хранителями веры», – мулл, которые забивали людям головы своими никому неведомыми «исбате», «важуде», «важибе» и затевали громкие споры о том, какая из двух частей в слове «шамсия» длиннее, а какая короче, называя это «учёностью» и «наукой»; появление шакирдов, понявших, как мало они знают, и пытающихся спастись от невежества кто изучением русского языка, кто бегством в Турцию, а кто стремлением получить полезные знания, пригодные для жизни; исчезновение былых медресе, рассадников «святого невежества» – всё это никак не могло не вызвать перемен в жизни.
Если раньше муллы спорили о том, сколько тысяч ангелов несли «алиф», первую букву алфавита, которая была ниспослана человечеству свыше; или сколько тысяч ангелов расположилось под каждым волоском бороды мужчины; или сколько тысяч ангелов рождается из каждой капли воды во время священного ритуала омовения, то теперь спор ведётся о том, какими должны быть учёба и преподавание, что следует предпочесть – медресе или школу. И это, естественно, тоже не может, хотя бы слегка, не поколебать историю, не стронуть её с места.
А ещё неизвестно чем вызванный в те годы интерес к изучению русского языка, тайно разыгрываемые на сцене татарские пьесы – разве это не означало, что в дверь стучится новая жизнь? Впрочем, то был лишь робкий стук, не более.
Для успешного внедрения в жизнь новых методов преподавания из двенадцати условий не было ни одного: не было денег, чтобы реформировать школы; не хватало медресе, муллы в имеющихся были реакционны и упрямы; не хватало людей, способных вести занятия по-новому; не было училищ для их подготовки; не на что было строить школы; для создания литературы не хватало писателей; не было книгоиздателей; немилосердна была цензура; не было газет, чтобы поддержать начинания передовой общественности, привлечь внимание к трудностям на её пути; не было журналов; людей, желающих узнать, что думает об этом народ, не было тоже.
Вот почему движение это развивалось мучительно медленно, как бы само по себе, и похоже было на цветок под стеклянным колпаком, который в неволе чуть дышал. Во всём чувствовалась нехватка образованных людей, в каждом деле это было главным тормозом. Молодёжи, желающей учиться, неоткуда было ждать помощи, а потому преодолеть этот тернистый путь могли лишь те, для кого голодание было делом привычным. Хотя движение вперёд развивалось в столь тяжёлых условиях, будущее было за ним, потому что касалось оно не одного класса, не одной прослойки общества, а всего народа в целом и протекало по велению самой истории. Конечная победа его была очевидна.
День ото дня открывалось всё больше новых школ; ширился книжный рынок; на татарских улицах всё чаще встречались длинноволосые юноши, одетые по-русски; дела, которые ещё вчера были в новинку, становились привычными и получали право «гражданства». Всё это способствовало появлению среди татар новых мыслей, новых мнений, открывало дорогу новым формам жизни, сеяло семена разумного и доброго, готовя становление и постепенное улучшение политического положения народа.