Счастье видеть божественного Кутуя мне выпало ещё в детстве. Это было в другую эпоху. Тогда ещё молодые были и в полный рост ходили по земле те многие, что нынче лежат по погостам.

Лето. На улице Жданова (Эсперанто) сумерки. Мальчик с удочкой через плечо, я иду с вечернего клёва. Деревянный трамвай № 6, позванивая, убегает в древесно-мещанскую глушь улицы Островского, поросшую бурьяном. И вот из подъезда пятиэтажного дома, на стене которого нарисован лесник, выходит человек в клетчатой рубашке с короткими рукавами. Он что-то кричит прохожим. Я стараюсь его обойти… Но он уже поёт.

Это была ария из оперетты Кальмана «Мистер Икс». Я ничего не смыслил в операх и опереттах, но сильный голос запал в душу, – вибрирующий басами голос:

Он спел и крикнул на всю площадь:

– Молчать! – сделал рукой отстраняющий жест, будто отказываясь от аплодисментов. – Я вам не артист. Я – Рустем Кутуй!

Имя своё он произнёс грозно.

И вот через двадцать лет судьба свела нас. Грозный человек оказался отзывчивым, верным другом.

В юности я сочинял стихи. Писал с большими перерывами, всегда помня, что придёт время и займусь литературой всерьёз, а пока нужно собирать материал, и я собирал. Посещал кружок Зарецкого при музее Горького. Там меня встречали: неподкупный Марк, чеканный, как типографская литера; Алексей Остудин, литературный Одиссей; экстравагантная Линна Набат (Галина Валеева), случайно попавшая из организации «Народная воля» в наш век; Адель Монрес (Хаиров), в подвале которого водились оранжевые мыши.

Мы были дружны, молоды, втайне от Марка пили под лестничной площадкой вино и выходили на крыльцо музея салютовать начавшейся перестройке. Я будто ждал этой перестройки, гласности, тогда воздухе витал дух свободы, ожидания счастья. Мои рассказы хвалили, Марк воодушевлял. И тогда я понял, что нужно всерьёз браться за перо.

Конечно, сначала нужно было сдаться наркологу. Не просто сдать тело, чтоб вшили в ягодицу метафизическую таблетку, которая днём и ночью будет кричать в мозг: если врежешь, скрючит, как гусеницу, и позеленит… Нет, это было заранее проигрышное дело. Это не годилось. Нужно было созреть и сдать саму душу. Сдать милым врачам, надёжным халатам, улыбкам этих добрейших служительниц монастыря трезвости под № 13 при психиатрической больнице, где Игуменом был фронтовик, мудрый доктор Чиглинцев. Необходимо было ощутить их поддержку, напрочь забыть про быт, дрязги и в окружении их забот переосмыслить жизнь. Так и было сделано, я сдался и познал счастье реинкарнации.

В то время я уже был знаком с августейшим Кутуем, из окна моей благочинной палаты был виден край его двухэтажного дома, куда я бегал в свободное от лежания время.

Ещё до лечебницы я отвёз ему рассказ, плохой рассказ, написанный наспех (ведь старые, удачные рассказы показывать неинтересно, потому что с ними всё понятно). Мне нравилась тема в новом рассказе, и я его отвёз.

Ожидал похвал.

– Тривиальная история! – воскликнул Кутуй.

– Но у меня есть другие рассказы, – гадко сморщился я, нисколько непоколебимый.

– Давай! – коротко сказал мэтр.

– Вот это другое дело! – говорил он вечером в трубку, – вот приятно читать. Фраза должна быть чёткой, как срез свинца. Главное ведь не слова, а связь между ними. Поезжай в «Вечернюю Казань» к Володе Рощектаеву, он ведёт там литературную страничку, я ему позвоню. Это надо печатать.

Так состоялась моя первая публикация.

Говорят, Кутуй был крут с людьми, малоизвестными в литературе, с начинающими, но как объяснить его терпение, когда я ему звонил во хмелю, нёс околесицу, и он терпеливо слушал.

– Ну вот, Айдар, уже в пятый раз звонишь, – оторвал от мысли, я как раз статью писал, мысль кипела… – говорил он обиженным голосом. – Ну что ты хотел, говори.

– Так, поболтать…

– Вот даёт, человек!.. – он смеялся. – Ну, болтай же…

Так начиналась наша дружба.

Он сам любил по утрам гулять по территории лечебницы, посещать фонтан у парадного въезда, выходить на берег Казанки.

Ну и я бегал из палаты к нему чаёвничать.

– Выпивать больше не будешь? – спрашивал он.

– Нет, – отрываясь от чашки, счастливый, полный жизненных сил, улыбался я.

– С год тебе будет трудновато соображать, – делился он житейской мудростью, – мозги ещё засорены алкоголем, как ржавчиной, и ты по жизни будешь шарахаться, сшибать локтями шкафы в прихожей. Я сам всё это прошёл, лечился и здесь, и в Сибири у одного светилы. Раздевали донага, клали ничком, он ходит, читает проповедь, брызжет водой, – и простая вода обжигала как кипяток, все кричат, маются. Однако ничего не помогло. Пока сам не решил бросить. Вот и ты сам к этому пришёл.

В комнату входила его красавица-жена, Светлана Григорьевна. Ставила поднос с чаем на письменный стол.

Слышавшая краем уха о сути разговора, авторитетно заявляла:

– Айдар, ты не имеешь права пить, не имеешь права губить талант. Теперь ты уже не принадлежишь сам себе. Не смейся! Если ты развяжешься, ты совершишь преступление.

– И мы тебя поставим к стенке, – улыбался Кутуй.

– Ты знаешь, как это повредило Рустему, – продолжала Светлана Григорьевна. – Сколько погасло в мозгу идей, сколько ненаписанных рассказов!..

– А в литинститут поступишь? – лукаво спрашивал Кутуй в другой раз.

– Поступлю.

– Там семьдесят человек на место, – остерегающе говорил он.

– Ну и что!

«Рустем Адельшевич, пять!» – сообщал я из Москвы как родственнику после каждого сданного экзамена.

Они искренне радовались за меня, и по возвращении в его семье меня приняли с триумфом.

– Айдар, у тебя железная воля! Ты был уверен и прошёл, как танк, – сказала Светлана Георгиевна.

Сейчас вспоминается: откуда у меня та уверенность? А если б провалил, да просто на первом этапе не прошёл бы творческий конкурс? Судьба, возможно, сложилась бы по-другому. А воля?.. не знаю… просто было радостно, в стране перестройка, и, казалось, не могло случиться иначе. Попали, наверное, мои рассказы в масть – по цепочке именно к тем людям, которым по душе такая проза.

К окончанию литинститута Кутуй уже приготовил мне место в журнале «Казань».

Я стал там работать. Балашов загрузил меня работой по самую макушку, и я благодарен ему за это: написал я в ту пору немало.

Светлана Григорьевна говорила мне о Кутуе:

– Он так рад, что ты есть. Говорит: я за него, как за спасательный круг держусь.

Дело в том, что Кутуй нет-нет да и срывался, выпивал, это плохо сказывалось на его здоровье. А я был вдохновенный трезвенник, для него от меня исходил мощный дух трезвости, и он старался быть рядом.

Как-то мы ездили к нему на дачу на Лебяжье. Ждали автобус. Я ему рассказывал о нашей первой встрече на улице Жданова, где он пел арию Мистера Икс.

– Да уж… – протянул он, что-то припоминая. – Тут недалеко живёт моя первая жена. Внуки. Они называют меня «плохим дедушкой». Я ж бродяга. Ну вот, как-то поехал на дачу, автобуса нет, замёрз. Сходил в магазин, и вон там, под кустом, согрелся. Ну, думаю, внуков проведаю. Пошёл, позвонил, в ответ – тишина. Дома никого не было, но показалось, что мне нарочно не открывают. Я не стал лягать дверь. Решил их наказать по-другому – посредством искусства. Представляешь, всю ночь пел под окнами.

– Арии?

– Угу, – он посмотрел исподлобья. – Бегал вокруг дома, как угорелый, и горланил. Басами уничтожал условности света. Мне хлопали. С балкона девицы бросали цветы, хихикали…

Басам Кутуй не изменял никогда. Как-то он заболел. Я поехал к нему в больницу на улицу Мавлютова. Начался тихий час. В здание впускали только больных. Я умудрился проскользнуть. Поднялся наверх. Как раз Кутуй выходил из курительной комнаты с двумя потёртыми типами, похожими на злоумышленников. Они как-то незаметно «рассеялись»…

Мы вошли в небольшую палату. Как заслуженный деятель искусств, он жил в отдельной.

– Как дела? – спросил я.

– Плохо… Завтра придёт главврач.

– Ну и?..

– Будет расправа.

– За что?

– Опять пел.

Он посмотрел вопросительно, почесал голову. Я отвернулся к окну, делая вид, что любуюсь рощей…

– Выпил чуток. Пришёл сюда, забаррикадировался, лёг, ну и… Говорят: «Сотрясал обитель…»

В нём совмещались интеллигентская деликатность и бунтарство. Он за смычок продал дьяволу душу. И служил ему верно. В известные времена человек обеспеченный, в сердце он не со всеми ладил. Выходил на свой знаменитый балкон и в трусах (это болезнь многих писателей) начинал ругать власти, декламировал и заканчивал выступления какой-нибудь содержательной арией. Брутальный тембр сокрушал эфир над широкой поймой Казанки…

Обид он не прощал и был страшным забиякой.

Как-то мы отправились в журнал «Идель». Рустем Адельшевич был с похмелья, чувствовал себя неладно. Рассказывал про вчерашнее торжество, его чествовали молодые поэтессы, и когда он флиртовал, дёргая их за косички, у него изо рта выпрыгнула на стол вставная челюсть.

– Конфуз, – сказал я.

– Конфуз, – вздохнул он.

– А на фига пили-то?! Вы мне слово давали.

– Давал… – отвечал он виновато.

Стоял жаркий июнь. Мы шли пешком по улице Карла Маркса.

– Стой, – останавливал он меня каждый раз, как только я прибавлял шаг, – иди рядом, – и, вздохнув, продолжал движение.

Во дворе редакции находилось кафе. Я взял ему для поправки рюмку водки и, чтоб не мешать, хотел на время оставить.

– Нет! – воскликнул он, – стой рядом.

– Зачем?

– Так спокойней.

– Да на черта я тут нужен?..

– Нужен, – он обречённо глядел на рюмку. – Для уверенности…

Не стоило об этом писать, если б потом не случилось следующее.

Я сдался и соприсутствовал. Кутуй выпил, «освоил», и мы поднялись в редакцию.

В сумеречном коридоре задней пристройки я вовсе не обратил внимания на трёх молодых людей, двигавшихся навстречу. Один их них, сухощавый, был около двух метров ростом. Не обратил внимания и на то, что они остановились перед Кутуем. Что-то между ними произошло, послышались обрывки фраз, и в то же мгновенье Кутуй, этот маленький, тщедушный, шестидесятипятилетний пенсионер, который сейчас только боролся со страхом смерти и при ходьбе покачивался, – вдруг он сделал резкое движение дельфина и, подпрыгнув, ударил двухметрового джигита лбом в лицо. Кутуй подпрыгнул ещё раз для второго удара, но я прервал его вдохновенный полёт, схватив за талию. И тотчас получил резкий толчок локтем в бок. Он едва не перебил мне дыхание, благо, что я стоял к нему левой, а не правой стороной, где дремала, разлёгшись, моя многострадальная печень.

Я отнёс Кутуя в сторону.

– Кто это? За что? – спрашивал я.

– Он знает, он знает!.. – серел он каменным лицом Цезаря.

Мне так и не удалось узнать, кто был этот высокий человек (да пусть простит он нас). Но в отношении Кутуя понял: обид не прощает.

Когда я женился, мы ещё раз семьями съездили на Лебяжье. Собрали лисичек, Кутуй отварил их в малой воде, и тогда я попробовал восхитительный душистый бульон из лисичек, сытный и душистый.

Мы расселись на веранде, отдыхали. Я сказал, что в Москве нас (его и меня) называют не иначе, как татаре, а в Казани – манкуртами. И могилы наши будут сиры.

– Ну и плевать, – сказал Кутуй.

Вскоре, после дефолта, когда в Казани стало невозможно жить, без работы, без средств к существованию, я уехал в Москву. В редкие приезды посещал старого друга. Он радовался моему звонку, как ребёнок, кричал в трубку: «Когда? Завтра? Нет, сейчас! Сколько минут тебе нужно на дорогу?».

За полтора года до кончины он не принимал вина. С новой силой его связала духовная близость со Светланой Григорьевной. Он мало двигался, ограничиваясь лишь пространством комнат, – а в таких условиях шейка бедра становится ахиллесовой пятой пожилых людей, она ломается легко, без малейшего хруста, отделяется, как молочный зуб от корня, и уже не привьётся никогда.

Он постарел, превратился с виду в хрупкого мальчика, ослабевшие ноги отончали. Он страшно был недоволен происходящим вокруг, не принимал новое время. Негодовал, точь-в-точь как Иван Бунин, в свою пору люто возненавидевший новую формацию. Они были людьми своего времени, служили ему. А новые порядки перечеркнули их идеалы. Рустема Кутуя не то что не впустили в вагон, облапошили, он сам отказался садиться в этот скотский товарняк, грязный, залитый парламентской кровью, в который его звали жулики, рвачи и лицемеры. И вон он, хрупкий, в свитере ручной вязки, с торчащими, как у отрока, плечами, с посохом в руке остался стоять на сумеречной площадке – там, у обрыва над Казанкой, на тихой советской станции «Новаторов».

Январь, 2010