Кладбище – книга судеб, библиотечная сумеречность и тишина. Дух тлена и палых листьев – как запах раскрытого фолианта. Имена, эпитафии… Вот фото доброй старушки в платочке, вот испуганно смотрит кадыкастый мужчина, вытаращил глаза, будто приставили к стенке, а вот брюнетка с распущенными волосами, обернулась через плечо, улыбается из-за листвы, будто зовёт за собой…

Когда-то я писал о казанском некрополе, о монастырских захоронениях, о могиле семи девиц… Моя набожная бабка, жившая недалеко от зирата, водила меня к этой святыне. Полуистлевший штакетник, кусты сирени да кол древесный. Теперь на могиле камень, на камне имена… По легенде семь родных сестёр утопились в здешнем озере, воспротивились насильственному крещению. Озеро нынче высохло. Лишь по весне разлив: памятники торчат из воды, как остовы затонувших кораблей.

Как могли разом семь девочек принять мученическую смерть – и никто не сробел в последнюю минуту? Существуют и другие версии, что их изнасиловали и убили стрельцы, что они умерли в несколько дней от холеры, что на их могилы в урочный час прилетали каждый год семь диковинных птиц.

Список имён принёс неведомый старик, назвавшийся их потомком. Об этом рассказал мне гравёр по имени Рафаэль. Гравёр с голливудским торсом и профилем римского патриция был ещё и поэтом, сочинял стихи и эпитафии (книжицу неуклюжих стихов он подарил мне на память).

Главный редактор журнала «Идель» Фаиз Зулькарнай, когда я поехал на кладбище собирать материал о сёстрах, дал мне фотографа. Не помню его имени. Это был простодушный и весёлый молодой человек. Он как-то сходу сошёлся с гравёром. Они смеялись и шутили. Фотографировались возле святыни. Я не помню, снимался ли я. Но отчётливо помню ощущение, мне не очень нравилось это позирование на фоне.

То, что случилось потом, – ни больше, ни меньше чем мистика.

Вскоре мы привезли на это кладбище Фаиза Зулькарная, он погиб в автомобильной катастрофе. Мы возвращались с похорон с фотографом, он был потрясён этой смертью.

Через месяц не стало фотографа. Он умер от внезапной болезни (саркома в области голени, и одновременно печень) в возрасте двадцати семи лет.

Той же осенью я пришёл навестить могилу родственника. Зашёл в мастерскую, спросил Рафаэля. Мне сказали, что его уже нет, «он ушёл». «Могила у аллеи, тут рядом. Увидишь барельеф. Вычурный такой, – объясняли гравёры. – Да, да, сам себе приготовил, заранее». У меня колотилось сердце. Я поспешил и нашёл аллею. В квадрате старой опалубки – ещё рыхлая непроросшая земля, сбоку ввинченный в большой семейный памятник барельеф. Рафаэль отлил сам себя: крутая грудь и римский профиль республиканского полководца.

Три смерти подряд совершенно здоровых и нестарых людей. Что это? Случайное совпадение? Или всё же проклятье: если ислам прощает изображение человека, то на фоне святыни – никогда? Я сам – степной волжский язычник, у меня своя религия. Но тут инстинкт самосохранения сробел перед духом предков, и я насторожился, стал наблюдать за своей участью. Но прошёл год, два, восемь, я пока жив. В конце концов, во мне стала крепнуть уверенность: нет, тогда я не фотографировался.

Октябрь, 2006