А тем временем Глеб колесил по стране, фотографируя первые стройки, опалубки, котлованы, автопробег в Каракумах, комсомольские свадьбы, пограничников, балерин, авиаперелеты, танцы народностей и все прочее, представляющее живой интерес: движение Века, его шаги, его гул. Он отлично зарекомендовал себя, и его зачислили в штат одной из Главных газет. Теперь для него все было открыто, он пробирался в самые дальние края, фотографируя черты Новой жизни. Не чурался, впрочем, и лирики — фото без политического прицела: просто закат, просто дуб среди поля, просто тучи, просто красотка с букетом цветов. В те давние годы такие снимки даже порой поощрялись.

Одним из первых он был послан в Заволжье на коллективизацию. Ему отвели на постой избенку не так чтоб дурную, но и не так чтоб завидную: три лавки, стол, кованая укладка в углу, двухспальная койка возле укладки да печь в четверть горницы — с кочергой, горшками, ухватом. Все это принадлежало семье Свистоструевых, Петру да Марье. Петр с Марьей спали в двухспалке, Глеб спал на печи.

Время стояло серьезное — весь день и в вечер, а то и в ночь шли собрания, и люди, одни горячо, другие не торопясь, говорили, что колхоз — дело нужное, важное, но как же так вдруг? Надо, говорили они, сперва прикинуть, обмозговать, обтолковать. И Глеб в день и в ночь фотографировал эти сходы, столы, лампы, лозунги, полушубки, треухи, ораторов и посылал в редакцию с попутными поездными проводниками, получая в ответ похвалы или нагоняи.

Случалось, что лишь под самое утро попадал он домой. Но уснуть не мог из-за вздохов Петра Свистоструева.

А вздыхал Свистоструев вот по какому случаю. Как-то раз на собрании с областным Представителем Петр, ошалев от махры и споров, вдруг неожиданно для себя вскочил и сказал в том смысле, что колхоз, мол, и вправду святое дело, но есть ли, сказал он, резон и правильность в том, чтобы ему, Свистоструеву, отдавать при этом корову, сеялку, сани и лошадь? Пущай, мол, кто хочет, тот отдает, а он несогласный. Ему казалось, что он говорит очевидное, то, о чем думают все, однако из слов Представителя, который тут же взял слово, выяснилось, что говорит он вреднейшую чепуху, поет с кулацкого голоса. А значит, и есть подкулачник и подпевало и идеолог прослойки, которую трудовой народ выкорчевывает как класс.

Вот с той поры Петр и заохал. Кулаков увозили. Сперва увезли Веденеева, это было понятно: мельница, каменный дом. Потом пришла очередь кулакам помельче, и тут под горячую руку полетел кое-кто из неясных, кого можно было считать кулаком, но возможно было и обойти. Затем взялись за подкулачников, и Петр совсем потемнел. Он не знал — причислен ли к подкулачникам после тогдашнего выступления или забыт и прощен. И, не зная, маялся, бродил по собраниям, толокся в правлении, стремясь по глазам начальства уловить судьбу.

Казалось, взоры начальства были обычными, и все же в них было что-то. Что-то не то.

И вот нередко, проснувшись, Глеб видел, как оба они — Петр и Марья — стоят на коленях перед иконами и кланяются, и крестятся, и что-то молитвенно шепчут в ночной пустоте. А как-то раз, сбросив дремоту, Глеб отметил, что они запихивают вещички в заплечные мешки. На оклик Петр отчаянно разъяснил, что они уходят. Куда? Насовсем. То есть как? Да вот так!

И Петр втолковал своему квартиранту, что боле не в силах не спать, да гадать, да ждать по ночам; что баба его, глядь, вовсе тронулась, да и он сам не в себе и что они побегут под Нижний.

— Как это?

— Ай глухой?

— К кому?

— К Митьке, зятьку, на завод. В рабочий класс. Все тут оставим, лишь бы спокой. Без этого нема жизни.

Они ушли в ночь, и когда их хватились, то выяснилось, что действительно взяли они с собой только мелочь: две юбки, три кофты, пиджак, выходные портки, новые валенки да два полушубка. Все остальное точно осталось на месте, жилое, живое, и в придачу к живому — еще и Глеб, стоявший у них на разрешенном постое. Имущество описали, а Глеба не тронули, указав, чтобы фотографировал активнее. И Глеб фотографировал — сеялки, триеры, шорные мастерские, бывших батрачек, кружившихся в хороводе, и дома кулаков, превращенные в детские дома.

Нередко казалось ему, что вокруг одна суматоха, сутолока, неразбериха, но, когда настал день первого колхозного сева, все оказалось непостижимо на месте, собрано, на своих боевых постах: из сумятицы, в разнобое словесных и письменных указаний, из неясных слияний, отталкиваний, совмещений, перекипев, накричавшись, навыражавшись, образовалось именно то, что казалось неосуществимым: план был выполнен, и сев уверенно завершен. Глеб получил из редакции похвалу за оперативность, а вместе с ней и новое поручение: сперва — на Кубань, без заезда в Москву, а потом (опять без заезда) — под Вятку, в лесосовхозы.

Столетие продолжалось. И Глеб, его верный фотограф, снова и снова снимал для прессы все, что представляло живой интерес: движение Времени, его шаги, его гул.