Казалось бы, в этой книге я сверх всякой нормы писал о любви. И в киносценариях и в кинонамерениях. Даже порой повторяясь.

Но кое-что все же осталось. Подкину еще пассаж напоследок:

С п р а ш и в а ю щ и й. Простите, вы сценарист?

Я. Да.

С п р а ш и в а ю щ и й. Вам за семьдесят?

Я. Да.

С п р а ш и в а ю щ и й. Сперва тривиальный вопрос. Кем были ваши родители?

(Мои родители? Гм… Отец был сыном аптекаря с университетским образованием и сам стал аптекарем с университетским образованием. Не любил аптечного дела. Он не верил в лекарства, называл докторов шаманами и, подобно энциклопедистам, рассчитывал только на Разум, который, плутая и спотыкаясь, приведет в конце концов человечество к истинным исцелениям.

Мой отец беспрестанно что-то изобретал. Он конструировал химерические моторы, феерические химосмеси. В этом смысле он был верным сыном двадцатого века, чья наука отказалась от натурализма, проникла за видимую данность явлений и в своих наиболее фантастических обобщениях оказалась реалистичнее науки прошлых столетий. Да, они были сродни, мой отец и двадцатый век, разница заключалась лишь в том, что этот век добился немалого, а мой отец — ничего.

Моя мать, напротив, восторгалась поэзией, музыкой, театром, — уже с десяти лет я ходил с ней на лучшие спектакли дореволюционных времен. Что это были за спектакли? Уже не помню; врезалась лишь на всю жизнь последняя сцена пьесы «У царских врат», когда герой, навсегда покидая свой дом и жену, берет с собой лишь лампу и рукопись. Только лампа и рукопись — это врубилось навечно.)

С п р а ш и в а ю щ и й. Итак, кто ваши родители?

Я. Отец — аптекарь, мать — домохозяйка.

С п р а ш и в а ю щ и й (записывает). Еще один тривиальный вопрос. О ваших творческих планах?

Я. Гм… у меня есть реестрик… (Извлекаю из ящика бумажку.) Хочу, знаете, написать сценарий о том, что у ничтожества нет слаще радости, нежели та, что и гению изменяет жена.

С п р а ш и в а ю щ и й (придерживает карандаш). Ну, это уже несерьезно.

Я (лихорадочно листаю реестр). Тогда о двух космонавтах. Они летят на Луну… О том, каково человеку, когда Земля где-то в воздухе.

С п р а ш и в а ю щ и й (в восторге). Блеск! Простите, что я берусь вам советовать, но начинайте с этого.

Я. Вы полагаете? (После паузы.) Нет, начну с гения и его жены.

С п р а ш и в а ю щ и й. Поверьте мне — ляжет в архив!

Я (подумав). Пусть будет хотя бы в архиве.

С п р а ш и в а ю щ и й. Ну, вам виднее… Теперь вопрос посложнее. Прошу меня извинить, но как вы относитесь к смерти?

Я. К чьей?

С п р а ш и в а ю щ и й. Конечно, к своей!

(О друг мой, куда ты залез! Было время, когда я боялся ее до ужаса. Теперь полегчало: я стал не умнее, а старее. Говорят, что только первую ночь присужденный к расстрелу не может заснуть. Потом ест и спит. Так и я: сплю и ем.)

С п р а ш и в а ю щ и й (вежливо, но настойчиво). Я спросил вас о смерти.

Я. Не слишком ли сложный вопрос для нашей беседы?

С п р а ш и в а ю щ и й (он обижен). Почему? Вопрос абсолютно естественный — все мы умрем… Впрочем, если вам неприятно, попробуем о другом. Я вижу у вас на столе записную книжку. Что в ней?

Я. Изречения. (Стеснительно перебираю листки.) Не очень-то густо. Вот, например (читаю): «Все косметические средства делаются на ланолине. Но торговцы продают не ланолин — они продают надежду».

С п р а ш и в а ю щ и й. Это ваше?

Я. Нет.

С п р а ш и в а ю щ и й (быстро записывает). Пригодится.

Я (читаю). «Когда пороки с возрастом покидают нас, мы тешим себя мыслью, что это мы их покинули».

С п р а ш и в а ю щ и й. Пригодится…

Я (читаю). «Женщины под пером мужчин-литераторов гораздо умнее и тоньше, чем они есть в действительности».

С п р а ш и в а ю щ и й (записывает). Сказать правду?

Я. Да.

С п р а ш и в а ю щ и й. Мысль очень спорная. Нет ли чего-нибудь шире? Бесспорнее?

Я. Ну, может быть, это бесспорно: «Как все мужчины, он был в отношении женщин более красноречив в просьбах, чем в выражениях благодарности».

С п р а ш и в а ю щ и й (нетерпеливо). Довольно о мужчинах и женщинах… Скажите, маэстро, — судьба вас часто сводила с актерами, — кто из актрис вам особенно по душе?

(Ишь опять ты куда залез!.. Многие, милый мой, всех не упомню. Но, пожалуй, одну актрису мне не забыть. Ее звали Муся, и было это в двадцать четвертом году. В то время в Москве немало пророков обучали актерскому мастерству. Тот, у кого проходила курс Муся, утверждал, что основа театра есть танец. Он ставил Гольдони и Гоцци. И даже в «Федре» Расина все время присутствовал танец.

Федру великолепно играла Муся. Она жительствовала на Пресне, в коммунальной квартире. Ее мать и отец работали на «Трехгорке», презирали актерское сумасбродство и держались хмуро и дерзко, когда я приходил. Они считали меня одним из тех молодцов, что увивались за Мусей.

А Муся и вправду имела большой успех у мужчин. Гроздья поклонников встречали ее, когда она выходила из театральной студии. Но Муся держалась высокомерно, будто опрысканная студеной водой.

Любила она — скажу со всей прямотой — одного меня. Правда, не той любовью, на которую претендовали поклонники. Она любила меня как подружку, ей было легко, смешно и свободно со мной. Она поверяла мне все, что поверяет подруга подруге, я знал все ее женские беспокойства, всех тех, кто ее добивался, и тех, кто добился ее.)

С п р а ш и в а ю щ и й. Простите, я жду.

(Жди!.. Она не могла и дня побыть без меня. Шел нэп. Она прибегала ко мне до студии, где занятия начинались поздно, потому что пророк ложился спать на заре, и подштопывала мои пожитки, а когда я заболевал, не отходила от меня. Она подрабатывала стиркой и уборкой квартир, мы складывались финансами, все у нас было общее. Неделями мы обедали воблой и хлебом, чтобы купить Мусе чулки. Неистребимая жажда актерской игры бушевала в ней. Ей хотелось сыграть все роли, мужские и женские, все пьесы, рассказы, романы, которые попадались ей на глаза.

Я был Отелло или Дездемоной, в зависимости от того, какую роль выбирала она себе. Я был Моцартом, если она играла Сальери, и был Сальери, если она играла Моцарта. Я плыл по волнам всемирной литературы, не в силах остановиться и отдохнуть. Я был Дон Кихотом и Санчо Пансой, Паратовым и Ларисой, Вронским и Анной. Она играла Каренина, Кити, Лаврецкого, Лизу, Вершинина, дядю Ваню. И даже за постирушкой и пришиванием пуговиц к моей куртке она кого-то играла. Она не переставала играть и тогда, когда мы шли с ней по улицам: то была она матерью, беспокойно расспрашивающей об ушедшем куда-то ребенке, то провинциалкой, разыскивающей нужный московский адрес, то торговкой женскими панталонами, то домашней хозяйкой, принюхивающейся к говядине, которую ей протянул продавец. В ней жила яростная жажда художника видеть, слышать, улавливать, изображать. Мы ходили с ней на вокзалы, рынки, комсомольские митинги, ученые заседания, в извозчичьи чайные.)

С п р а ш и в а ю щ и й. Так я все-таки жду ответа.

(Жди, жди!.. Она обращалась в фурию, когда ей казалось, что меня обижают или подсмеиваются надо мной; она устремлялась на защиту немедля, без колебаний. Это был тот друг, что всегда рядом, который не лицемерит и не продаст.

Муся не отпускала меня и тогда, когда поклонники и меценаты звали ее покутить. В те ночи мы мчались на рысаках куда-нибудь на Верхнюю Масловку, где в старых домах квартировали цыганские хоры. И надо было долго стучать в ворота и сыпать лестными обещаниями, прежде чем в окнах вспыхивал фитилек, раздавался кашель и сонный сердитый голос справлялся: кто там и зачем?.. Но вот открывалась дверь, и все гурьбой входили в душные сени, а затем в комнаты, где духота превращалась в вонь. Но так как приехали веселиться, то все, кто приехал, смеясь, оживленно и суматошно рассаживались по диванам и тюфякам.

Выходил сонный хор, с растрепанными косами и заспанными усами, и, погомонив на струнах, ударял «К нам приехал…», и «Шарабан», и «Валенки», и все прочее, причитающееся за воздаяния, кидаемые на поднос. Все шибко пили, и вскоре уже нельзя было разобрать, кто поет — хор или гости. Шла чечетка, усачи молотили себя по ляжкам и каблукам, а гости о чем-то кричали и дробно стучали ладонями о стены и пол, все вертелось, кружилось и опрокидывалось, и уже совсем нельзя было разобрать, где мы, а где хор.

Под утро все снова садились на лихачей и провожали Мусю на Пресню. Она, как всегда в таких случаях, была ледяная, играя не то королеву, не то дочь короля. Королевой сходила она с коляски, легкой походкой шла среди темных сараев и луж и, приблизившись к своей разбитой хибаре, стучала в дверь перстами маркизы де Помпадур. Дверь резко распахивалась, и до меценатов доносился сердитый возглас, прозрачный в предутренней тишине:

— Опять?! Да где ты шатаешься, шлюха, черт тебя подери!)

С п р а ш и в а ю щ и й. Маэстро, я жду.

Я. Я думаю.

С п р а ш и в а ю щ и й. Над чем?

Я. Над ответом.

(Почему Муся так привязалась ко мне? Может быть, потому, что я был пугливым и неумелым в жизни, совсем не похожим на тех кавалеров, что окружали ее? А может, и потому, что и я, как она, обожал искусство и, как она, ненавидел в нем все лукавое, вытертое, поношенное, однако же чванное и диктующее искусству, каким ему быть и каким не быть. Эту ненависть я сохранил до седых волос.

Не знаю причины, но Муся не отпускала меня.

Она не была безгрешна — не стану скрывать. Были мужчины, с которыми она была близка. Я не входил в их список. Когда же по праву наперсника я бранил Мусю за легкомыслие и за то, что она шепчется с каким-нибудь футболистом нежнее, чем со мной, она озадаченно отвечала мне:

— Но это же увлечение, а ты мне друг. Единственный друг!

Друг! Понемногу это начинало надоедать. Это било по самолюбию, унижало, роняло меня, наконец. И однажды, когда мы сидели с ней на бульваре, я сказал, что хочу стать ей тем, чем был для нее футболист.

Она уставилась на меня.

— Да ты что?! Мы ведь с тобой друзья!

— Но это смешно, наконец!

— Что смешно?

— Это.

— Смешно?

— Да, смешно.

— А я думала, что ты не такой, как все, — как-то негромко и странно сказала она.

Нет, я был такой, как все человечество. Я хотел, чтобы она любила меня. И чтобы любила только меня. Вот в чем штука!

Молчание продолжалось.

— Ладно, я пошутил, — сказал я. — Пошли!

Она встала, и мы пошли.

— Муся, забудь! — сказал я в смущении и в странной тревоге. — Мы остались друзьями? Да?

— Да.

Она шла словно опрысканная студеной водой. И вдруг я увидел ее такой, какой она шла на заре, среди темных сараев, к невнятной хибаре на Пресне — королевой или наследницей короля.)

С п р а ш и в а ю щ и й. Вы все еще думаете?

Я. Да.

С п р а ш и в а ю щ и й. Но это длится четверть часа.

Я. Немного терпения, мой дорогой, осталась самая малость.

(Дружбе нашей пришел конец. Муся начала отплывать от меня, как отплывает от пристани пароход: сперва полоска воды почти незаметна, затем все шире и шире. И вот уже Муся на горизонте. И вот ее уже нет.

Как-то, лет через пять, я попал в Крым, в здравницу средней руки. Я жил в Олеизе. Нет у нас здравниц без культпоходов. «Восход солнца с Ай-Петри» — так значилось в разграфленном плане походов и развлечений.

Мы двинулись с вечера и в полночь уже сидели в духане чуть ниже вершин. Ели, пили, вздремнули и пробудились от крика проводника с острым посохом, в бурке и шапке. Он звал нас в дорогу. Было сумеречно, моргали поздние звезды. Мы шли по острым камням, дул сильный ветер, просвистывая наши куртки. Понемногу стало светлее, но Южный берег по-прежнему простирался во мраке, в редких огнях.

Вот тут-то я и увидел Мусю. Мы не виделись с ней ни разу с тех дней, хотя я часто читал о ней в прессе. Имя ее вы, конечно, знаете, но я вам его не скажу.

Я окликнул ее. Она оглянулась, вскрикнула, бросилась мне навстречу, и мы обнялись перед лицом всего культпохода. Она представила меня мужу.

— Петя, знакомься! — сказала она. — Это мой давний друг. Самый верный и закадычный.

Петя крепко пожал мне руку. Он был высокий, узкий, с добрыми, умными, рассеянными глазами математика или поэта.

Муся еще раз расцеловала меня.

— Покажись! — говорила она, отстраняя меня на свет. — Такой же тощий, как был! И такой же черненький! Помнишь, как мы дружили? Мой единственный друг! — повторила она. — Был единственным, а захотел стать как все, — смеясь, сказала она.

— Увы, это свойственно человечеству, — отозвался шутливо муж.

Она опять затеребила меня:

— Ну, скажи — был у тебя еще хоть разочек в жизни такой друг, как я?

Я не знал, что ответить.

— Не было! — сказала она. — И не будет!.. Скорей, мы опаздываем! — весело закричала она, взяла меня под руку, и мы втроем пошли по тропе к обзору.

Когда я вернулся в то утро в здравницу средней руки, то вспомнил, что так и не видел восхода с Ай-Петри, хотя с полчаса глядел на него.

«Ну и пусть! — сказал я себе. — Жизнь велика, посмотрю в другой раз».

Жизнь действительно оказалась немалой, но восхода с Ай-Петри я так и не видел ни разу.)

С п р а ш и в а ю щ и й (убирает бумагу и карандаш). Я вижу, вы сегодня не в настроении. Отложим до следующего раза.