С той поры они работали вместе: Тавочка была рядом, когда он писал. Ласково и настойчиво она направляла его. У нее был превосходный вкус и одновременно четкое, воспитанное годами работы в кино понимание того, чего ждут от искусства. Они ругались во время работы, порой весьма бешено — мы с вами знаем, что в Тавочке странно сплетался тигр с незабудкой. Но Разлогов, побегав по комнате, сдавался и делал, как она рекомендовала.

Миновал год, новая поэма была окончена, принята, напечатана. Это была действительно очень хорошая вещь. Разлогова стали печатать — не очень охотно, ко все же. Сразу пошло в печать и кое-что из того, что ранее было отвергнуто как несоответствующее эпохе. Все это теперь соответствовало эпохе. И главное, Разлогова стали звать в поездки — на выступления. Почти всегда с ним ездила Тавочка.

Но вот однажды, уехав один, Разлогов вернулся вдвоем: с ним была девушка лет двадцати, очень милая, с круглым наивным лицом и чудесным взором. Поэт объяснил, что она из города, где он выступал, приехала сдавать испытания в технический институт и поживет у них до сдачи недельку-другую.

— Да, Людочка? — спросил он абитуриентку.

Людочка сказала, что да, поживу, сдам, перейду в общежитие.

А вечером, когда она ушла поглядеть на столицу, Разлогов (который тоже привык за этот год делиться с Тавочкой всеми новостями, в точности так, как Тавочка делилась подобными новостями с Глебом) признался, что случайно сошелся с Людочкой после одного из чрезвычайно удачных своих поэтических вечеров.

— Но это пройдет! — в раскаянии говорил он. — Какой-то бред и туман! Ведь правда пройдет? — мучительно спрашивал он у Тавочки, приучившись во всем искать у нее совета и успокоения.

Однако на сей раз вместо успокоения Тавочка стала упаковывать свои вещи, не внемля мольбам поэта. И полностью собрала их к приходу юной абитуриентки. А когда Разлогов в смятении возвестил, что во всем открылся жене и что жена уходит из дома, Людочка, подняв бровки и обувая ночные туфли с помпонами, заметила вскользь:

— Ну и пусть! Вот зануда!

Тавочка, хлопнув дверью, ушла. Она решила вернуться туда, куда возвращалась после всех кораблекрушений, — к дорогому и верному Глебу, с ним она не встречалась уже года три.

Дверь ей отворила женщина чуть постарше той, кем прельстился Разлогов в тумане поэтических грез: миловидная, стройная, но не с таким блистательным взором.

— Вы к кому? — спросила она.

Тавочка озадаченно объяснила:

— К Глебу.

— Его нет… А вы кто?

— Его жена.

— Ну, вот что, — сказала женщина. — Я тоже его жена. А так как двух жен быть не может, то проваливайте откуда пришли!

Щелкнул замок, Храпова сошла вниз, села в тени на скамеечку. Она уступала арену сражений в слезах, но без сопротивления. Ведь она, невзирая на отчаянную свою судьбу, была всего лишь интеллигенткой, а это, как вы понимаете, народ конфузливый, без хребта. Ей было жаль себя, невообразимо жаль. Как нелепо сложилась ее бедная жизнь! Что делать? Как быть?.. Впрочем, вскоре она успокоилась. Ну, что ж, сказала она себе, я сама во всем виновата, надо было поменьше влюбляться. Ничего не поделаешь, сказала она себе со свойственным ей чувством беспристрастия и справедливости, пришло новое поколение и ищет место под солнцем. Кого можно в этом винить?

Она поселилась у своей старой подруги по Киношколе — когда-то они были лучшими всадницами, боксерками и прыгуньями через заборы и с крыш. Нынче все изменилось. Подруга давно рассталась с искусством, забыла про гибкость стана, ловкость бедер и живота, вышла замуж и стала экономистом в системе черной металлургии. Отзвуком прошлого были лишь фото (развешанные по стенам), где в годы творческого и биологического расцвета стояла, сидела, смеялась и улыбалась хозяйка.

— Хорошо бы взять у Разлогова мои фото и снова развесить их, — думала Тавочка, уныло бродя вдоль стен. — Но куда?

С неделю она погрустила, а потом по обыкновению встряхнулась, повеселела и стала искать занятий. Ей уже грянуло без малого полсотни, и киностудии приглашали ее теперь только в массовки, изображавшие аристократические салоны, где, как известно, требуются актрисы тонкого воспитания, умеющие пользоваться салфетками и веерами. Почему-то считалось, что по возрасту и воспитанию Храпова должна это уметь. Но Храпова не умела, у нее были другие корни, ей были противны эти княгини, с их актерскими шлейфами и пыльными, вываливающимися из потных корсажей грудями, и эти пышные, из страусовых перьев веера, пропахшие невыразимым букетом костюмерных складов. Она устроилась руководителем драмкружка в Клубе работников главка связи. Для Тавочки, упорной во всем, что не касалось ее личных дел, такая работа, с ее хлопотней, суетой, борьбой за истинное искусство, была по душе. Поначалу она поставила чеховский водевиль «Предложение» — спектакль имел завидный успех. Однако в месткоме главка ей подсказали, что классика — это отлично, но не следует целиком увлекаться пьесами, пусть даже созданными гениальной, но устаревшей рукой. Необходимо зрелище нынешнего размаха, картина эпохи, ее бурь и побед. И Тавочка стала готовить международный политмонтаж, используя прозу, поэзию, кино, а также пластические движения и диапозитивы.

К тому же она занялась еще одной нелегкой задачей: задумала выдать замуж Катюру, дочку той самой подруги, которая приютила ее. Катюре исполнилось двадцать восемь, она была на редкость нехороша собой. Тавочка сильно подозревала, что у нее вообще ни разу в жизни не было мужика, хотя Катюра решительно не сознавалась в этом. Жених, которого отыскала Тавочка, был техник-связист со странной фамилией Субте́ля (вот так, с ударением на «е») человек неженатый и не желавший жениться. Тавочка познакомила их, Субтеле крайне не приглянулась Катюра, Катюре — Субтеля, однако они и не подозревали того заряда настырности, что таился в Храповой, переступившей возраст возлюбленных и вступившей в годы свах.

Она ни на минуту не упускала сватовства. Бог ты мой, почему она была так настойчива и упорна в благоустройстве чужих ей жизней и так неуверенна и слаба в устройстве своей?

Техник не поддавался, говорил, что Катюра слишком роскошна и молода для него, не знает порядка, воспитана в новой манере, заведет любовника — в общем, молол обычную чушь заядлых холостяков, которая впоследствии, впрочем, почти всегда оказывается чистой правдой. Он даже намекнул, что желанной женой была бы для него сама Храпова — этого еще недоставало ей после всего, что она изведала на своем веку! Катюра со своей стороны отвергала Субтелю. Она усекла, что он ряб, неряшлив и что у него постоянно расстегнуто на штанах одно немаловажное место — это, впрочем, делало честь остроте ее девичьих глаз.

В общем, оба они упирались, и все же Тавочка поженила их. И хотя техник Субтеля во время брачного пиршества все бормотал: «Уж и в толк не возьму, как все это вышло!» — это все-таки вышло, и Катюра утеряла девичество не в подъезде или в кустарнике, как это бывает с иными, а с законным мужем, на удобной перине, заботливо взбитой двумя стареющими подругами — Тавочкой и ее однокашницей по Школе кино.

Эта свадьба была большим достижением Храповой. Но значительно более крупной победой явилось, конечно, то, что ее политкомпозицию приняли с живым одобрением.

— Вот видите, как удачно! — сказал предместкома. — Мощно, масштабно. Огромный успех!.. Поймите, милейшая Алевтина Васильевна, народу обрыдли пьески с личными дрязгами. Весь этот жалкий мирок!

И Тавочка окрыленно и горячо, как и все, что делала, взялась за вторую масштабную постановку.

Она не умела жить в одиночку, ей нужно было всечасно о ком-нибудь хлопотать, вместе радоваться, сообща горевать. И как-то робко, не признаваясь даже себе, она смутно ждала, что появится неизвестно откуда и как, из житейской мглы, некий друг, верный друг, с которым она доведет этот Век до конца.

Она стала ходить в кафе, где, по слухам, встречались пенсионеры с пенсионерками и где, по той же молве, эти встречи иной раз кончались счастьем. Но пенсионеры были такие поношенные, скрипучие, все в недугах, что Тавочка (все еще легкая и смешливая, несмотря на свои лета) только вздорила с ними, вместо того чтобы прийти к единству.

В те дни она наткнулась нечаянно на повесть одного неизвестного ей писателя. И втихомолку стала готовить ее для своего какого-то неясного ей эстрадного чтения при непредвиденном случае, который мог подвернуться вдруг: в течение жизни она нередко вот так, для себя, готовила сценки и монологи без всякой надежды публично их воплотить.

Автор (видать, из старорежимных) начинал свой рассказ с первой осени первой войны. В небольшой помещичий дом приехал прощаться с невестой ее жених-офицер перед отъездом на фронт. Они долго гуляли по темному осеннему саду.

— Как блестят глаза, — сказал он. — Воздух совсем зимний. Если меня убьют, ты все-таки не сразу забудешь меня?

— Не говори так! Я не переживу твоей смерти!

— Ну что ж, если убьют, — сказал он, помолчав, — я буду ждать тебя там. Ты поживи, порадуйся на свете, а потом приходи…

Его убили едва ли не в первом сражении. А ее жизнь пошла своим чередом. Автор рассказывал о всей этой жизни бегло, словно бы впопыхах, на двух-трех страничках. Вместе с многими жительницами подобных усадеб она сперва торговала вещами отцов и дедов в Москве, на Смоленском, потом, выйдя замуж за человека доброй души, уехала с ним на юг. Зимой, в ураган, отплыла с толпой таких, как она, в Турцию, где муж умер в тифу. Пространствовала, попала в Париж… Встречалась с многими — плохими, хорошими, — занималась всем — стоящим и дурным.

— Так пережила я его смерть, — заключает автор рассказ от имени своей героини, — опрометчиво сказав когда-то, что не переживу ее. Но, вспоминая все то, что я пережила с тех пор, всегда спрашиваю себя: да, а что все-таки было в моей жизни? И отвечаю себе: только тот холодный, осенний вечер. Все-таки был. И это все, что было в моей жизни, остальное — ненужный сон… «Ты поживи, порадуйся на свете, а потом приходи…». Я пожила, порадовалась, теперь уже скоро приду.

Именно этот рассказ келейно готовила Тавочка для публичного чтения, убрав кое-какие ненужности из различных соображений. Ей виделось в нем что-то немыслимо близкое ей и похожее на нее. «Поживи, порадуйся…». Но что же все-таки у нее самой осталось от жизни, — раздумывала она. — В чем был ее осенний холодный вечер, когда в багровом свете всходит луна?

Ей казалось, что каждый из нас должен ответить себе на этот вопрос, что зрители вздрогнут, услышав его в ее исполнении. Однако, когда, наконец решившись, она прочитала рассказ на клубном вечере встреч и обмена мнениями, люди смеялись там, где следовало плакать, и уходили из зала тогда, когда, по мнению Тавочки, им следовало закаменеть. И только одна совсем молоденькая девушка приблизилась к ней после чтения.

— Как прекрасно! — сказала она, утирая ладошками слезы. — Как живо!.. Кто написал? — спросила она.

— Это Бунин.

— Не знаю, — сказала девушка озадаченно, но без особой печали. — Как живо! — повторила она.

А председатель месткома, вызвав мою героиню наутро, сказал:

— Ты вот что, милейшая Алевтина Васильевна. Давай не читай этой тягомотины. Сама видишь — народу не по душе. И кстати, приноси для ознакомления то, что намереваешься читать.

В общем, это был явный провал. Но неудача вскоре забылась, потому что Тавочка наряду с второй и третьей очень успешной массовой постановкой взялась еще читать лекции по истории киноискусства, выручив клубное руководство, которому в этой области не хватало подкованных знатоков.