Выступать в зале, битком набитом твоими единомышленниками, которые ловят каждое твоё слово, каждую мысль поддерживают и умом, и сердцем, – какое это, оказывается, необыкновенное наслаждение, истинный праздник души и тела!

Амир Ахмадеев, среднего роста, крепкого телосложения пожилой профессор с частой проседью во всё ещё густой шевелюре, прибывший из Казани по специальному приглашению, уже третий час держал речь перед татарской общественностью города Ижевска, перед студентами и преподавателями университета и других вузов города.

То и дело поглаживая свою треугольную бородку, он, не спеша, смакуя каждое слово, с гордостью рассказывал о научных достижениях археологии, более подробно останавливаясь на её особом направлении – нумизматике. Древние монеты, добытые в многочисленных археологических экспедициях, которыми он щедро иллюстрировал свою речь, не забывая при этом повторять строки Тукая: «В истории есть и наши следы…», служили, по его мнению, безоговорочным доказательством самых сенсационных научных гипотез и заключений учёного. Каждое слово, каждый жест профессора говорили о том, что он в восторге от своей науки. Когда лекция закончилась, смолкли аплодисменты, профессор ответил на многочисленные, самые разнообразные вопросы о прошлом, о настоящем, о будущем татарской нации и даже на вопросы, совсем далёкие от его специальности, касающиеся бытовых ситуаций или даже космических тайн. Чувствовалось, что этот уже переваливший за шестьдесят, но сохранивший ясность мысли и живость ума человек старается вызвать тёплое к себе отношение, понравиться абсолютно всем пришедшим в этот мраморный белый зал, чтобы послушать его. Впрочем, это – мечта любого лектора. Но в данном конкретном случае стремление профессора имело более глубокую подоплёку. В своё время Амир Ахмадеев пытался поступить на историко-филологический факультет этого самого Ижевского государственного университета. Экзамены он сдал успешно, и замдекана с бесцветной внешностью сказал ему: «Похоже, ты будешь студентом, поезжай домой и жди нашего вызова». Но в документе-вызове, пришедшем на его адрес, было сказано совсем обратное: «Уважаемый такой-то такой-то, вы не прошли по конкурсу». В тот же год Амир ушёл в армию, четыре года отслужил во флоте. После армии, оскорблённый Ижевским университетом в лучших чувствах, он решил более с ним не связываться, и поступил учиться в Казанский университет, там же прошёл аспирантуру и остался работать на кафедре. С годами, благодаря своим природным способностям, упорству и трудолюбию, он вырос в маститого учёного. Хотя с тех пор в Ижевском университете сменилось не одно поколение студентов и преподавателей, и нынешний замдекана имел более колоритную внешность, Амиру Гатаулловичу хотелось, чтобы университетская общественность почувствовала: вот кого они потеряли! Конечно, выступать перед своими друзьями и знакомыми гораздо комфортнее, в этом же зале ни одно лицо не было знакомо казанскому профессору. Тем не менее среди многочисленных глаз, устремлённых на него, он заметил пару таких, которые были особенно внимательны и доброжелательны. Они смотрели на него, не отрываясь, будто протягивая некую духовную нить. Цвет этих глаз со сцены разглядеть было трудно, но всё же профессору удалось установить, что принадлежали они женщине, сидящей во втором ряду. «Кто такая? Что ей от меня нужно?» – успевал он подумать с удивлением и даже с раздражением в перерывах, когда ведущий собрания зачитывал записки с вопросами. Даже, когда мероприятие завершилось, лектора поблагодарили, вручили ему букет и памятные подарки, женщина, обладательница внимательных глаз, так и осталась сидеть на своём месте. Но вот она встала, прошла между рядами и направилась к трибуне. Это была полноватая женщина среднего роста с крашеными волосами фиолетового оттенка. Профессор повнимательнее посмотрел на неё, напрягая память, но, увы, в ней ничего не всколыхнулось. Нет, никогда, нигде он её не видел, не знал и знать не мог. «Почему же она так беспардонно пялилась на него в течение почти трёх часов?» – недоумевал он по-прежнему раздражённо, потом успокоил себя, решив, что это, видимо, ответственная за сегодняшний званый ужин в честь его прибытия, и начал собирать и складывать в свой портфель бумаги, книги и монеты. Но в следующую минуту голос женщины заставил его вздрогнуть:

– Профессор, вы меня, кажется, не узнаёте?

Этот голос был ему знаком. Точнее, манера разговора, ритм речи напомнили ему очень близкую, но давно забытую мелодию. Оказывается, голос стареет не так быстро, как тело. А глаза? Где, у кого он видел эту небесную голубизну? Нет, этого он вспомнить не мог, никак. Видимо, проклятый склероз даёт о себе знать. Глаза, голос были ему очень близки, но сама эта сгорбленная старушка была чужая, это уж точно.

– Давно были в родной деревне? Как там Гатаулла-абый, Хадича-апа?

Откуда она знает о его деревне, о его родителях?

– Помните медсестру, которая перевязала вам раненый палец? Наверно, забыли уже, сколько воды утекло с тех пор.

При этих словах профессор так и застыл, зажав в руках взятые в музее старинные монеты. «Неужели это Савия, его первая любовь, перевернувшая всю его жизнь?» Сладкое удушье подступило к сердцу, на мгновение сжав его.

– Я – Савия, Амир, та самая, в которую ты был влюблён когда-то.

Наконец профессор снова обрёл дар речи.

– Савия? Это правда? Ты действительно та самая медсестра, первая красавица нашей деревни? Как ты сюда попала?

Женщина уклонилась от прямого ответа.

– Хочешь сказать, сильно постарела? Стала неузнаваемой?

Профессор помнил её стройной девушкой, с тонкой талией, с нежно-розовыми щёчками, с персиковой кожей и с необыкновенно голубыми глазами, излучавшими свет на всё окружение. Именно такой являлась она в его снах. Так вот как, оказывается, старость разрушила всё это. В себе-то обычно не замечаешь разрушительных следов времени, вернее, не хочешь признаться.

– Время никого не щадит, – философски заметил Амир Гатауллович, спеша скрыть свои «греховные» мысли, – к сожалению, слишком коротко то время, которое отводит природа для молодости и красоты. Мы обязаны вернуть ей всё это.

Он не заметил, как от смущения перешёл на высокопарный слог. Встреча слишком неожиданная. Пробившиеся из глубин памяти воспоминания, мысли, чувства, захлестнувшие сердце, – всё это надо было понять, осмыслить, оценить. Но для этого нужно время, а его нет.

– Ты стал большим учёным, бойким на язык. Правда, ты и раньше за словом в карман не лез, – продолжала тем временем Савия, – но здесь ты всех убедил в том, что мы великая нация с удивительной историей и с большим будущим. Наша несчастная любовь не сбила тебя с правильного пути. Даже, наоборот, ты, наверно, нашёл себе девушку намного достойнее меня. У мужчин и в этом деле возможностей больше. Не обижаешься, что я к тебе, к такому большому человеку, на «ты»? Помнишь, мы договорились, когда ночами бродили в обнимку по деревне, что, если почему-либо нам придётся расстаться, и судьба разбросает нас в разные стороны, мы всё равно останемся друзьями и будем обращаться друг другу на «ты». Амир помнил всё до мельчайших подробностей, поэтому поспешил утвердительно кивнуть головой.

– Конечно, Савия, я ничего не забыл, – с волнением произнёс профессор. Сойдя со сцены в зал, он жестом пригласил женщину сесть рядом с ним на первом ряду и уже на близком расстоянии принялся жадно отыскивать на её лице следы былой красоты: под глазами тёмные круги, на лице и на шее множество морщин различной глубины, но глаза, когда-то сводившие его с ума, сохранили всё ту же сияющую голубизну, маленькая родинка на щеке по-прежнему продолжала украшать её лицо. Как это справедливо, что природа всё-таки сохраняет в человеке черты, по которым можно восстановить хотя бы в памяти приметы молодости.

Эта встреча, возникшая на его пути, как неожиданно вспорхнувшая из-под ног птица, была по-своему приятной, но в то же время какой-то обременительной. Он не знал, как себя вести с этой «незнакомой» женщиной, с которой, однако, его связывали дорогие воспоминания, первая любовь, на пламя которой они слетелись как два мотылька. По судьбе они должны были, наверно, вместе прожить эту жизнь, но не сумели использовать предоставленный им шанс. Интересно, как сложилась её жизнь? Как она оказалось в этих краях? Но поговорить не удаётся. В дверь аудитории уже в третий раз нетерпеливо заглядывает проректор университета, организатор этой встречи, придётся перенести разговор на другое время, лишь бы после этой встречи не открылись старые душевные раны. Кажется, он уже достаточно заплатил за ошибки молодости. Видимо, и ей пришлось нелегко. Наверно, она любила его. Иначе не стала бы так внимательно в течение почти трёх часов слушать его лекцию по совершенно далёкой для неё археологии. В то же время, может быть, эта встреча прояснит символический смысл многих его несчастий, причину того, почему он не мог претендовать на полноценное человеческое счастье.

Чувства и воспоминания, тщательно спрятанные в самые глубины памяти, чтобы забыть их навсегда, чтобы они не рвали душу и сердце, вдруг всколыхнулись и стали опасно всплывать. Да, оказывается, прошлое не стряхнёшь с себя так просто, как пыль с одежды. Наверно, эта неожиданная встреча имеет свой высший смысл, наверно, она не случайна. Это Аллах посылает ему на закате жизни ещё одно испытание.

– Савия, завтра в десять утра у меня лекция на историческом факультете. Не могла бы ты к её окончанию, часам к двенадцати, подойти туда.

– Ладно, подойду, у пенсионеров уйма свободного времени, – сказала женщина и, поднявшись, быстро зашагала к двери.

На званом ужине с руководством университета Амир еле высидел, еда в рот не лезла, он выпил лишь несколько чашек чая. Все разговоры казались ему бессмысленными. Улучив момент, он попросил проводить его до гостиницы, но его намерению хорошенько выспаться с дороги не суждено было сбыться. Всю ночь он не сомкнул глаз. Давно забытые, казалось, события всплывали одно за другим, нанизываясь друг на друга, как брёвна сруба, несколько лет жизни прошли перед глазами, как драматический телесериал.

Савия, которая уже знала причину их несчастной любви, тоже не спала в эту ночь.

* * *

В тот же день, когда Амир узнал, что не попал в университет, он пошёл в военкомат, был признан годным для исполнения воинской обязанности и направлен на службу в город Мурманск, в военно-морской флот, где и прослужил, считая вначале дни и недели, потом месяцы и годы, долгих четыре года. Не зря, видать, в детстве ему то и дело снился кораблик с белыми парусами.

В первое время его особенно одолевала тоска по дому, по родному краю, дни тянулись мучительно медленно, как при ожидании опаздывающей на свидание девушки. Даже бескрайняя морская гладь, дующий с неё свежий ветер не унимали тоску. Экипаж практически всё время, не считая коротких заходов в порт, проводил на воде, в «железной посудине», напоминавшей маленький плавучий островок посреди бесконечной морской пучины. Однажды на этом островке экипажу довелось провести целую зиму, которая пришла раньше ожидаемого срока, и крейсер, скованный льдами, не успел добраться до Мурманска. Снег, сверкающими жемчужинами лёгший на поверхность льда, слепил глаза и, казалось, что на всём белом свете нет больше ничего, кроме их островка. Амиру, истинно сельскому жителю, порой эта картина напоминала опустевшие колхозные поля.

Если, стоя на палубе, долго всматриваться вдаль, то эта белоснежная пустыня начинает вселять в душу страх, вдруг отчётливо начинаешь понимать, что жизнь конечна. Если спустишься в трюм, то среди двухъярусных лежанок, встретишь всё те же до боли знакомые лица, серые, карие, голубые глаза, торчащие, как у породистой собаки, или, наоборот, прижатые уши, шум, хохот и примитивные сальные анекдоты про женщин. Всё это уже сильно надоело, прямо-таки сидит в печёнках. Здесь, на холодной льдине, особенно остро ощущаешь, как дорог тебе твой родимый край. Имеющиеся в небольшой библиотечке крейсера книги и журналы уже прочитаны по несколько раз, даже палубу мыть не надо, она в неподвижном состоянии не пачкается, нигде ни пылинки, в каютах чистота, убирать не надо. От безделья можно было с ума сойти, но спасали две вещи: шахматы и сочинение стихов. Стихами это, конечно, не назовёшь, так, рифмоплётство, как говорится, заделие от безделия. Амир вначале набрал группу рифмующихся слов, потом обогатил их разными, взятыми из народных песен, образами, да и самому в голову пришло несколько удачных выражений. Видимо, человек, с молоком матери впитавший тонкости родного языка, в момент, когда его переполняют чувства, выплёскивает их в стихи. Говорят, истинный башкир не может не петь. Так и истинный татарин не может выражать свои чувства, радость или грусть, свой природный темперамент иначе, чем стихами. Как бы там ни было, Амир оправдал это своё увлечение прочитанной в какой-то книге фразой: «Только поэт – настоящий человек». Правда, написанное он никому никогда не показывал, не читал, да и кому читать? Он был единственным татарином на крейсере. Рвать их он тоже не стал, ведь в них было его душевное тепло. Команда на крейсере приняла Амира с любопытством. Он был как тыквенное семечко в подсолнухе. Вначале русоволосые парни приставали к Амиру с его именем: «Как тебя звать по-русски? Мы будем звать тебя Александр, Саша, Сашок».

Но тут Амир вспомнил слова отца, участника последней войны, сказанные ему при прощании: «Сынок, имя у тебя красивое, лёгкое, со смыслом, не позволяй никому портить его, изменив на русский манер. Стоит раз ослабить вожжи, а там и до кликухи дело дойдёт. Простые русские парни не любят шевелить мозгами, они считают, раз он русский, значит, пуп земли. Их нежелание произносить иноязычное имя, не меняя его на русский лад, по-моему, это своего рода ползучий шовинизм».

Эти слова не выходили у Амира из головы, поэтому свой ответ он обосновал «научно»: «Амир – Эмир – это второй человек в государстве после императора, чаще всего военачальник. В переводе «Амир» означает: «великий, важный человек». Например, государство «Арабские Эмираты» не назовёшь же Арабскими Александрами». Амиру хотелось ещё добавить, что «Эмир» по-русски обозначает «великий князь», но он воздержался от этого, вспомнив, что татар раньше дразнили князьками, побоялся, что кличка и к нему прилипнет. Крейсер – это не дом родной. Бдительность лучше не терять. Даже в родной деревне перед ребятами с соседней улицы приходилось ухо держать востро, особенно когда надо было отбивать у них «своих» девчонок. А здесь, среди здоровенных добрых молодцев, собранных с самых разных концов страны, каждый со своим характером, со своими привычками, тем более дремать было совершенно недопустимо. Амир быстро понял, что лучше ни в каких мелких дрязгах не участвовать, от своих сослуживцев держаться на расстоянии, хотя некоторые из них пытались прикидываться друганами, когда им это было выгодно, например, когда он давал им фору при игре в шахматы. Особенно томительно было во время вынужденной зимовки на крейсере, зажатом льдинами. Матросы, не находившие применения своей кипучей энергии, раздражённые бессмысленным времяпрепровождением, не зная кого винить в своём безвыходном положении, готовы были кинуться хоть на телеграфный столб и цеплялись друг к другу за каждую мелочь. На несчастье Амира, одна из таких «мелочей» коснулась и его. Хохол Досенко, судя по внешности (жгуче чёрные жёсткие волосы, такие же чёрные глаза и широкоскулое лицо), явно кыпчакского происхождения, однако неимоверно гордившийся своей причастностью к великой славянской расе, взялся изводить его, говоря: «Давай побреем тебя наголо, и будешь ты у нас настоящий гололобый татарин. Так и будем тебя называть». Амир решил не поддаваться на провокацию и терпеть во что бы то ни стало, старался избегать его, не попадаться на глаза. Но тот как нарочно (а, может быть, так оно и было) возникал перед Амиром со своей наглой улыбкой на губах в самых неожиданных местах, талдыча всё одно и то же: «Если не согласен на «гололобого татарина, будем звать тебя гололобый хан или князь». Амир не реагировал: «Собака лает, ветер носит», уговаривал он себя, пытаясь всё же найти объяснение его поведению. «И с чего это он ко мне привязался? Ничего плохого я ему не сделал, ничего обидного не сказал. Неужели только из-за того, что я татарин или из-за того, что мы разной веры? – думал он. – Хотя все религии призывают быть терпимыми к иноверцам, жить со всеми в мире и дружбе, делиться своим богатством с бедными и обездоленными. Чувствуется, что этот Досенко злится не из-за неприязни лично ко мне, похоже, он в принципе презирает мою нацию, свою нацию и свою веру ставит выше. Или его подстрекает кто-то, кому это выгодно? Если так будет продолжаться, то поневоле придётся принять меры», – решил Амир. Как известно, татарин долго запрягает, зато быстро мчит. Так Амир терпел, терпел и однажды, сам того не ожидая, положил конец этому издевательству.

В тот день к обеду позвали несколько позднее, чем обычно. Среди матросов, толпившихся на палубе, ожидая открытия столовой, был Досенко со своей неизменной наглой улыбкой. В какой-то момент он подошёл к Амиру, взял его под руку как бы «по-дружески» и стал доверительно шептать ему на ухо, но так, чтобы все хорошо слышали: «Пора тебя обрить, чтобы ты вернулся к своему изначальному внешнему виду, нечего подделываться под цивилизованного человека». И тут и без того долгому терпению Амира пришёл конец. Кровь, вскипевшая, как налитое на раскалённую сковороду подсолнечное масло, прилипла к голове, и, почти не помня себя, вложив всю ярость и молодую силу в свой крепкий, как кувалда, кулак, он ударил хохла под подбородок. Тот с высоты своего огромного роста шлёпнулся об железный пол головой, но тут же сделал попытку подняться. Амир уже был не в состоянии ограничиться только одним ударом. Он буквально запрыгнул на здоровенное тело бедного Досенко и принялся ожесточённо дубасить его. На палубе воцарилась мёртвая тишина. Моряки, настроенные на лёгкую шутку, растерялись и только тогда, когда у Досенко пошла изо рта пена, они спохватились и кое-как отодрали Амира от его жертвы. Досенко, истекающего кровью из носа, увели в умывальную комнату, а Амир постоял немножко, на миг застыв, как истукан, ещё не осознавая полностью, что произошло, и поспешно вышел из столовой. Возможно, и на этот раз рассудительный Амир сумел бы взять себя в руки и не доводить дело до мордобоя, если бы до этого не было ещё одной унизительной истории, заставившей его выйти из себя. Неделю назад матросам раздали новые ботинки с длинными голенищами. В тот день Амир, решив поберечь новые ботинки, спрятал их под лежанку, надел старые и пошёл в наряд. Вечером обещали показать кино, и Амир хотел пощеголять там в новых ботинках. Надел их и сразу почувствовал, как обе ноги промокли насквозь.

– Какая скотина налила воды в мои ботинки! – в ярости закричал он и выругался по-русски. Со своими соседями по каюте Амир жил дружно. По телосложению он был среди них самый крепкий, так что они его уважали и даже немного побаивались. Каждый из них поспешил откреститься от этого грязного дела, сказав: «Не я, ей-богу, не я, я бы никогда на такое не пошёл». К тому же от воды в ботинках исходило подозрительное зловоние. Когда матросы стали думать, вспоминать и анализировать, то получилось, что тот же Досенко заходил к ним, брал на время маленькую табуреточку и, видимо, в то время проделал своё грязное дело.

Первые несколько дней после драки в столовой Амир ждал, что вот-вот его вызовут к начальству, поругают, может быть, даже посадят в карцер. Он всё время обдумывал, что он скажет в своё оправдание. Но всё было тихо, никто никуда его не вызывал, да и сам Амир постепенно забыл об этом случае.

А Досенке «кулак» пошёл на пользу, он притих и старался не встречаться у Амира на пути. Только, говорят, он пожаловался кому-то, что татары шуток не понимают. Однако так всё устроено в природе, что человек обязательно должен отвечать за каждое своё действие, за каждый шаг. Эхо этого «поединка» вернулось через довольно длительное время, в совершенно ином ракурсе.

Шли очень серьёзные военные учения. Два крейсера «преследовали» врага. Погода, с утра тихая и ясная, уже к обеду вдруг испортилась. Редкие облака на небосклоне стали сгущаться и, гонимые всё более усиливающимся северным ветром, превратились в чёрные тучи. Морская рябь сменилась огромными пенящимися волнами, вздымающимися до самого неба и уносящими с собой всё встречающееся на их пути. Бушующие волны окатили своей солёной водой и крейсер «Калинин», по палубе можно было передвигаться на лодке, за их огромным величественным крейсером, под его прикрытием, шёл другой корабль, значительно меньших размеров и, конечно, намного слабее. Время от времени он появлялся на горизонте как мираж, но после очередного шквала волн «малыш», как прозвали его матросы, с горизонта исчез. Капитан «Калинина», дав задний ход, начал поиски «малыша», который, с его точки зрения, вёл себя довольно странно. Видимо, покорившись судьбе, он позволял слепой силе стихии уносить себя как простую щепку. Ясно было, что «малыш» потерял управление и нуждается в помощи. Тем временем, из крейсера подоспел и сигнал SOS. Но как можно ему помочь, что делать? «Им может помочь только Бог», – думали в тот момент «калининцы». Наиболее опытные мореходцы подумали, посовещались и приняли единственно возможное в этой ситуации решение: нужно взять кораблик на буксир. Но как это претворить в жизнь? Для этого необходимо взять буксирный трос, выйти на палубу и как-то зацепить тросом подлежащий спасению объект. Но волны крейсер так болтают, а вода так заливает палубу, что на ней, даже держась за железные поручни, удержаться почти невозможно. Если нечаянно оторвёшь руки от перил, волна тут же собьёт с ног. Сам капитан, потом радист с помощью средств связи несколько раз обращались с пламенной речью к членам экипажа, призывая проявить сознательность и кому-нибудь взяться за это героическое дело. Добровольцы не объявлялись. Обещание премий в виде спирта или нового обмундирования, так же как взывания к чести, к долгу морского братства, уходили как вода в песок. Никто не хотел покидать белый свет по собственному желанию. Времена «безумства храбрых», когда за Родину, за Сталина бросались на амбразуру, под танки, безвозвратно ушли. Наконец, капитан, то ли по чьему-то умному совету, то ли сам додумался, вышел в эфир с новым предложением.

– Матросу, который возьмётся за это дело, будет дано трёхнедельное увольнение на берег, дорога домой будет оплачена.

Эти слова капитана нашли живой отклик в душе Амира, заставили его вздрогнуть. «Неужели есть возможность побывать дома, повидаться с родителями?» Но тут же он остановил себя: «Нет, это, конечно, нереально. Стоит взойти на палубу, тебя тут же смоет волна, а ещё ведь нужна сила, чтобы поднять трос с крючком, перебросить его на другой корабль. Так что бесплатный сыр бывает только в мышеловке», – думал он. Однако бес, сидящий в нём где-то в глубине сознания, продолжал его искушать: «А неплохо было бы вдохнуть лесной воздух родного края, попить бражки отцовского изготовления, поесть маминых перемячей. Да и старые они уже у него, сколько ещё проживут, вдруг вообще свидеться не придётся». Эта последняя мысль оказалась решающей, он вдруг сорвался с постели и выскочил на палубу. Тут же ревущая волна двинулась на него и чуть не сбила с ног, он едва успел ухватиться за поручни и, продолжая держаться за них, стал пробираться к корме крейсера. Волны, одна за другой, будто возмущённые его наглостью (подумаешь, из сотен человек только он соскучился по родителям, маменькин сыночек!), несколько раз окатили его с головы до ног, не говоря уж о том, что лёгкая одежда на нём промокла вся до ниточки. Хотя времени было только около двух часов дня, но из-за стеной вздымающихся волн, заслонявших собой свет, вокруг было темно.

Терпящий бедствие корабль то появлялся, то исчезал с поля видимости. Стоило ему подойти к «Калинину» поближе, как сильный вихрь его откидывал назад. Амир уяснил для себя одну вещь: необходимо ухватить то короткое мгновение, когда корабль окажется на самом близком расстоянии от крейсера, и воспользоваться этим моментом, как будто берёшь цель на мушку. Помощник капитана бросил Амиру трость с крючком и, посмотрев на него, будто видел в последний раз, быстро отпрянул назад от набегающей волны. Одной рукой как можно крепче ухватившись за железные перила, в другой держа намокший тяжёлый трос, Амир стал сосредоточенно дожидаться заветного мгновения. Бушующие волны, как будто не одобряя его затею, продолжали обильно обливать его солёной водой. Наконец, улучив момент, когда одна волна только что отошла, а другая была ещё только на подходе, Амир молниеносно, будто кнутом стегнул, бросил трос с крючковатым наконечником в сторону едва виднеющегося «малыша». От него требовалось всего-то: зацепиться брошенным крючком за решётку, остальное – дело спасаемого экипажа.

Первая попытка оказалась безуспешной, но упрямый юноша, привыкший всегда доводить начатое дело до конца, отступать не собирался. Терпеливо дожидаясь, когда схлынет очередная волна, он бросал швартовочный трос снова и снова… В этой опасной игре со стихией им овладел какой-то азарт, он даже не замечал, как от холода окоченело его тело, зуб на зуб не попадал, а одежда от солёной воды затвердела и стала тяжёлой. Да и трос с каждым разом становился всё тяжелее, а руки слабее. Наконец, когда Амир и наблюдающие за ним матросы обоих кораблей совсем уже потеряли было надежду, палубу вдруг сильно качнуло, и она оказалась почти на одном уровне с маленьким кораблём, Амир изо всех последних сил уже в десятый или даже одиннадцатый раз закинул трос, крючок угодил-таки в нужное место. Обессиленный юноша свалился на палубу, но всё же успел отползти на более-менее укромное место, куда волны доходили не так обильно. Он приглядел это укромное место между делом заранее, на всякий случай. Оттуда матросы стащили его в трюм. Это означало, что маленький корабль спасён, можно сказать, от неминуемой гибели.

Однако этот героизм Амиру дорого обошёлся, чуть было не стоил ему собственной жизни. Сильнейшее переохлаждение организма не прошло бесследно. Амир несколько дней пролежал с высокой температурой, в бреду, голова трещит, всё тело ломит, тошнит. Серьёзная простуда угрожала перейти в воспалительный процесс. Тогда уже простыми медицинскими препаратами из бортовой аптечки обойтись не удастся. Однако молодой организм, закалённый трудовой сельской жизнью, и оптимистический характер простуду побороли. Когда Амир снова оказался на палубе, она была залита уже не водой, а солнечными лучами, водная гладь была спокойна и тиха, будто никакой бури никогда и не было. Чистый морской воздух окончательно очистил лёгкие и поднял настроение. К тому же весть о том, что спасённый корабль в целости и сохранности доставлен в порт, легла бальзамом на душу, заставила Амира почувствовать себя победителем. Правда, несколько смущало поведение капитана, который почему-то не спешил приглашать его к себе, лично поблагодарить и выполнить своё обещание. Тогда Амир решил подойти к капитану сам. Держась, как можно независимее, он вошёл к нему в рубку. Высокого роста худощавого телосложения капитан принял его радушно.

– А-а, наш герой, – с улыбкой произнёс он. – Поправился, что ли, а то серьёзно припугнул нас. Спасибо тебе, Ахмадеев, ты оказался молодцом, настоящий мужчина!

Амир, как положено, встал на вытяжку, приложил руку к козырьку.

– Служу Советскому Союзу! – отчеканил он, молодцевато шаркнув ботинками.

Взволнованный встречей с капитаном и словами благодарности, Амир вначале не заметил сидящего в углу, листая журналы, секретаря парткома, прозванного матросами «бровеносец» из-за его чёрных густых бровей, нависших над глазами. Амир, повернувшись в сторону секретаря, поздоровался с ним, и стал ждать разговора об обещанном отпуске, как и когда это будет, но капитан молчал, и в рубке воцарилась какая-то неловкая тишина. Пришлось Амиру снова взять инициативу в свои руки:

– Товарищ капитан, так когда же вы меня отправите в обещанный отпуск? Говорят, через две недели прибываем в порт?

– Мы сейчас с парторгом говорили именно об этом. Конечно, твоя смелость и с честью выполненный перед родиной долг заслуживают поощрения. В то же время, характеризуя матроса, мы обязаны, как требует устав, рассматривать проблему со всех сторон. Оказывается, ты, товарищ Ахмадеев, серьёзно нарушил дисциплину. Только что товарищ парторг мне поведал о том, как ты чуть не убил матроса Досенко, тебя едва от него оттащили. Так что получается, твой героизм при спасении крейсера можно рассматривать лишь как компенсацию твоего злостного хулиганства.

Капитан был многословен. С людьми, которые призваны принимать решение, или надо сразу соглашаться, или всё же попытаться объяснить ситуацию, иначе достичь взаимопонимания весьма трудно.

Амир остолбенел от неожиданности. Вопрос об отпуске он считал делом решёным, и был не готов к такому повороту событий. Он резко повернулся в сторону парторга, желая у него найти объяснение, но тот сидел с равнодушным видом, но по всему было видно, что для него стоящий перед ним симпатичный крепкий парень хуже врага народа. Широкое скуластое лицо, чёрные глаза парторга Амиру мучительно кого-то напоминали. Амир напряг свою зрительную память и понял: это же Досенко! Вот и родинка на лице такая же. Так вот откуда ветер дует, вот почему Досенко так «смело» куражился над ним. Оказывается, это партийный лидер науськивал своего «родственничка». Вот, оказывается, кого надо было отдубасить. Злость подступила к горлу, Амир почувствовал себя как тогда на палубе, будто его вновь окатило сердитой холодной волной. Стало быть, его сладкие мечты о встрече с родными разбились вдребезги. Вот и верь обещаниям. «Будь что будет!» – решил он и, как хватающийся за соломинку утопающий, презирая себя за свой дрожащий голос, начал отстаивать свои права:

– Товарищ капитан, я, подвергая свою жизнь смертельной опасности, спас жизнь матросов экипажа соседнего крейсера, да и сам крейсер, государственное имущество. Если бы я не поверил вашему обещанию, вашему авторитету, то за это дело не взялся бы. Вам ведь известно, что я чудом остался жив. – «Несолидно так зло шутить», – хотелось ему добавить, но природное воспитание заставило его сдержаться.

– Да, я согласен, ты проявил мужество и смелость, но вот у партийного секретаря на этот счет своё, особое мнение.

Капитан повернулся в сторону парторга, как бы ища поддержки. Тот встал. Пока он сидел, его невысокий рост был не так заметен. Его короткие ноги были чуть выше стула, с которого он только что встал. Низкий рост природа щедро компенсировала парторгу высоким, хорошо поставленным голосом. Каждое слово, произнесённое им с чёткой дикцией, будто вылетало из медной трубы и заполняло окружающее пространство.

– Моё мнение, – отчеканил он, привстав на цыпочки, чтобы казаться повыше, – место матроса Ахмадеева, драчуна и хулигана, в тюрьме, и нечего тут разыгрывать демократию. Короче – я против. Это мнение нашей партийной организации.

Секретарь парткома обратно сел на своё место и снова взял в руки журнал.

Амир уже не мог сдерживаться и оставить без ответа обидные слова партийного босса.

– Тогда уж вашему Досенко повесьте орден на грудь за то, что он на каждом шагу унижал и оскорблял человека только из-за того, что он другой нации, а вы это одобряли, вот он из-за этого наглел, – раздражённо произнёс Амир, повернувшись в сторону парторга. – «Оказывается, секретарь парткома способствовал разжиганию национальной розни», – хотелось добавить ему, но он сдержался. «Пока и без того достаточно сказано, не стоит углублять конфликт», – решил он.

– Досенко утверждает обратное, говорит, на глазах у всего коллектива ты набросился на него и принялся душить, – не смог не отреагировать секретарь, почувствовав, что его авторитет под угрозой.

Надеясь найти поддержку своим словам, он повернулся в сторону капитана. Ситуация складывалось так, что было непонятно, какое развитие она получит дальше. В это время в рубку вошёл старший механик Войтек, широкоплечий усатый казак.

– Нашего героя собираетесь в путь отправить, добро, добро, – включился он с ходу в разговор, – ещё и орден надо ему дать. Ведь никто не решился, а он молодец! – Проговорив всё это, механик, будто о чём-то вспомнив, быстро удалился.

Амир, вдохновлённый этой неожиданной поддержкой, перешёл в наступление:

– Если уж даже капитан, военный офицер, не держит слово, о какой справедливости в этом мире может идти речь. Вообще, зачем путать две разные вещи: если я заслужил отпуск, так дайте его мне, а если вы считаете, что я должен быть наказан, накажите после отпуска, хоть в тюрьму отправляйте. И, между прочим, не забывайте, что я человек беспартийный.

– Может быть, мы так и сделаем, – охотно согласился капитан, радуясь вовремя подоспевшей помощи механика и тайно одобряя решительность Амира. – Матрос Ахмадеев, будьте готовы к трёхнедельному отпуску, – с удовлетворением подытожил он беседу. – Капитан маленького крейсера тоже просил наградить их спасителя, выразил желание встретиться с ним лично, – проговорил он, обращаясь к парторгу и как бы оправдываясь.

Хотя время в ожидании заветного дня тянулось очень медленно, всё-таки, в конце концов, он наступил. Амир купил кое-какие подарки, гостинцы и направился в родные края, сначала поездом, потом автобусом. Потом попуткой, затем пешком – и вот он, дом родной…

Местечко, где когда-то укоренились его предки, а теперь жили его родители, вроде бы ничем не отличалось от других татарских деревень: две маленькие речушки, несколько родничков, отвоёванная у лесной чащи неплодородная земля. Зато, правда, есть густой дремучий лес, который всегда вдоволь кормил сельчан разными ягодами, фруктами, одевал в добротные лапти, грел в зимние стужи, прятал партизан, и белых, и красных. Не будет преувеличением сказать, что в годы войны он спас всё население от голодной смерти. Для человека, который здесь родился и вырос, деревня близка и мила его сердцу. Говорят, всё познаётся в сравнении, и это истинная правда. Может быть, если бы Амир не сидел месяцами в этом болтающемся на волнах «железном сундуке», он не смог бы до конца оценить всю божественную силу родного очага: двор с покосившимся сараем, запахи развешанных в углу берёзовых веников, сушёных пучков крапивы и других трав, запахи сена и шерсти… Сколько раз всё это снилось ему там, посреди бескрайнего водного пространства.

Стараясь унять волнение, Амир дёрнул за верёвочку, деревянные ворота открылись, он прошёл внутрь и заметил, что какой-то долговязый парнишка пытается загнать в сарай телёнка красной окраски. Парень обернулся на скрип ворот. Это был зрелый юноша с крепкими мускулистыми руками, с широкими плечами, выпуклой грудью. «Наверно, кто-то из соседских, и почему он тут ходит?» Не успел Амир так подумать, как парень с криком «Ура! Брат приехал!» бросился ему на шею.

– Наиль? Это ты, что ли? Когда ты успел так вырасти? Мама дома? – засыпал Амир вопросами младшего брата, пытаясь при этом оторвать его от себя. На шум с отчаянным лаем выскочил из своей конуры огромный чёрный пёс. Наиль, наконец, оторвался от брата и принялся унимать пса:

– Чомбе, Чомбе, не шуми, все свои. Иди лучше Анжелику покарауль, как бы она цыплёнка не хапнула.

– Ну Чомбе, понятно, был такой диктатор, а Анжелика кто? Этих живностей при мне не было, вы тут прямо разбогатели.

– Анжелика – это очень шустрая чёрная кошка. Они постоянно грызутся между собой. Отец сильно затосковал, когда ты ушёл в армию. Когда ни бражка, ни водка не принесли желанного успокоения, он поехал в соседнюю русскую деревню и оттуда привёз обоих. Сам знаешь, он ведь у нас политик, газету из рук не выпускает, вот имена оттуда и взял. Только мама их выговорить не может, каждый раз зовёт их по-новому, а они всё равно отзываются, бегут на её зов.

Тем временем, поспешно вытирая руки об фартук, на пороге появилась мама, обняла сына, похлопала по спине.

– Сыночек мой приехал, какое счастье, живой, здоровый. Устал, наверно, с дороги. Я уже и не надеялась тебя увидеть, – приговаривала она, с удовольствием оглядывая Амира, восхищённо узнавая в этом здоровом, крепкого телосложения мужчине своего старшего сыночка. Слёзы радости выступили у неё на глазах. Прозрачные капли, скатившись по морщинкам, остановились на губах. Слёзы радости, оказывается, тоже солёные. Лицо матери, привыкшей покорно сносить все тяготы жизни, засияло лучами радости, грусти и нежности одновременно.

Пока мать с сыновьями ворковали посреди огромного двора, появился сам хозяин, отец, на лошади, запряжённой в телегу. Он не стал, как мать, разводить сантименты, обнимать и целовать сына. Он двумя руками пожал ему руку и сразу задал главный вопрос:

– Ты на совсем или только на побывку?

Амир заметил, что отец немного сдал, постарел, похудел, как-то съёжился. Но голос, однако, тот же, солидный.

– Как это Чомбе тебя в дом впустил? Я ведь приказал ему: «Без разрешения никого не впускать». Третий месяц от тебя никаких вестей. Мать переживает и меня заводит, а тебе хоть бы что, – упрекал он сына, распрягая лошадь.

Амир виновато опустил голову:

– Раз пообещали на побывку отпустить, я уж не стал бумагу марать, а их обещание затянулось.

Отец, хоть и старался выглядеть строгим, но в его глазах светились доброта, забота и особая мужская любовь к сыну. Гатаулла-абзый был человек своеобразный, он любил пошутить, рассказывать различные невероятные истории с применением остроумных выражений и оригинальных сравнений. Но сельчане больше любили его за то, что он всегда был готов всех выслушать, если надо помочь, посочувствовать, дать дельный совет.

Мужчины прошли в дом, срубленный из толстых брёвен, пропахший запахом липы. Амир достал из сумки подарки отцу и матери, брату вручил настоящую матросскую майку. Мать, успевшая переодеться в красивое цветастое платье, хлопотала на кухне. Оттуда по всему дому распространялись вкусные запахи бурлящего в казане мясного бульона. Во главе стола по-хозяйски расположился медный самовар, рядом как непременные атрибуты мужских встреч заняли своё место бутылка водки и кувшин с кислой бражкой. Амир давно не употреблял алкоголь. После застолья, посвящённого проводам его в армию, он этим не увлекался, вот и сейчас у него не было к этому ни малейшей тяги и, когда отец хотел наполнить его бокал, он закрыл его своей широкой ладонью:

– Не надо, папа, я и так пьян от воздуха родного края.

Отец, хотя и был несколько разочарован тем, что потерял компаньона по застолью, да откровенно говоря, и не поверил ему (чтоб матрос отказался от выпивки – это всё равно что коза отказалась бы от капусты), но всё же был очень доволен, и это тут же отразилось на его лице.

– Так разве морской воздух хуже? Вы там, наверно, от этого воздуха всё время пьяные ходите.

– Нет, папа, воздух солёного моря не пьянит, но обостряет память.

Материнское счастье придаёт застолью особое настроение. Мать, хоть и сидела за общим столом, немного прикрывая лицо кончиком платка, разговоров не слышала, она не сводила глаз со своего морячка, то и дело подкладывая ему лакомые кусочки. Наиль тоже не желал оставаться в тени. Он то и дело вмешивался в разговор старших, перебивая их, всячески пытаясь привлечь к себе внимание. Амир решил помочь брату и включить его в беседу:

– Ну как, Наиль, учёба, небось, одни пятёрки у тебя?

– Нет, брат, времена изменились, школьная программа теперь очень сложная, пятёрку только собираешься схватить, а она раз и ускользнёт.

– Если будешь учиться кое-как, то и тебе студенческая жизнь не светит, – нравоучительно заметил Амир на правах старшего.

Наиль почесал затылок:

– Вообще-то я решил в сельскохозяйственный институт попытаться, в Казань. Отец обещал направление выбить в райцентре. В Ижевск соваться не стану.

Отца как политика больше интересовало состояние флота страны, военная подготовка, надёжность наших границ, жизнь моряков.

На другой день, несмотря на активный протест матери, Наиль пригласил брата рубить дрова на улице возле дома. Хотя Амир взялся за дело без особого энтузиазма, но постепенно втянулся и ему даже стало интересно. Была суббота, народу на улице много, то и дело на глаза попадались незнакомые, приехавшие на выходные городские гости. За время его отсутствия деревенский контингент сильно изменился. Амир расспрашивал у младшего брата про незнакомых прохожих. Но он тоже был не особенно информирован.

– Да как я могу вас всех запомнить, вы ведь всё время приезжаете и уезжаете, – раздражённо развёл он руками.

Амир, желая нарубить полешки как можно мельче, чтобы матери удобнее было совать их в печь, стал рубить, придерживая полено левой рукой. Но, то ли он отвлёкся, то ли сноровки не хватило, один из ударов оказался неточным, топор упал не на полено, а на его большой палец, образовав довольно глубокую рану.

– Фу, шайтан! – только и успел воскликнуть Амир, как кровь хлынула из раны, испачкала ему брюки, накапала на поленья.

Как говорится, мышке слёзки, а кошке игрушки. Наиль тут же пренебрежительно прокомментировал ситуацию:

– Нечего было браться, раз не умеешь, топор – это тебе не швабра!

Тут же на пороге дома, шаркая огромными калошами, с тряпкой и спичками в руках появилась мама, пронаблюдавшая эту картину в окно. Она, как принято в народной медицине, подожгла тряпку, потом затушила её и образовавшийся в результате этого дым направила на струящуюся из раны кровь. Несколько раз она прошла домой за тряпкой, несколько раз поджигала её и в конце концов, как могла, перевязала рану.

– Палец всё время держи вверх, – порекомендовала она. – Наиль, улым, своди-ка брата в медпункт, пусть медсестра перевяжет получше.

Пока шли, Наиль не переставал ворчать: «Опять дрова рубить мне одному, небось, ты нарочно это сделал». Наконец, они подошли к одноэтажному зданию из красного кирпича, построенному когда-то в начале века на деньги местного помещика Шакира Бурнаша и по современным меркам выглядевшему просто как небольшая банька. У двери медпункта Наиль с серьёзным видом сделал брату внушение:

– Я тебя ждать не буду. А ты смотри там, слюни не распускай, не влюбись в медсестру с первого же взгляда, а то тут все деревенские парни по ней с ума сходят, многие нарочно себя ранят, чтобы только возле медсестры оказаться. У нас в деревне сроду такой красавицы не было. Только все от неё отлетают, как пробка из шампанского. Смотри, и ты вылетишь.

После ухода брата Амир долго стоял, уставившись, как баран на новые ворота, в надпись «Медпункт», сделанную аляпистыми белыми буквами на выгоревшем красном полотне. Его вдруг охватила необъяснимая сладкая истома, то ли от реальной близости, по словам Наиля, необыкновенной красавицы, то ли это был знак судьбы, предчувствие…

Он постарался взять себя в руки, крупными шагами прошёл по коридору и ткнул в крашеную сероголубую дверь. Здание медпункта, среди сельских деревянных строений казавшееся краснокаменным дворцом, внутри было не ахти какое. Два окна на каждой стене небольшой комнаты, стеклянный шкафчик с лекарствами, маленький столик и несколько стульев – вот и вся обстановка. В углу, за занавеской, отведено место для приёма пациентов. На скрип двери сидевшая за столом девушка подняла голову, взглянула на посетителя и снова уткнулась в свою писанину, видимо, решив закончить мысль, так что Амир даже не успел рассмотреть её. Через минуту девушка снова подняла голову и вопросительно посмотрела на Амира. Медсестра, как заметил Амир, не была красавицей в общепринятом понимании. Она была как-то выше этого. Её открытое лицо было белое и чистое, как её халат. Светлые волосы, голубые глаза тоже сияли чистотой, и весь её облик создавал впечатление чего-то чистого и прозрачного.

– Можно вас побеспокоить? – пробормотал он, как тогда в рубке у капитана, стесняясь своего предательски задрожавшего голоса.

– Пожалуйста, – ответил нежный голосок, – что стряслось с нашим дорогим гостем?

– Да вот помогал брату дрова рубить и тяпнул нечаянно по большому пальцу. Рана вроде бы неглубокая, но всё равно, на всякий случай, решил перестраховаться.

– Видно, уже стали забывать работу по хозяйству. Говорят, иногда и тупой топор может поранить. Надо быть осторожнее, когда берёшься за незнакомое дело.

– Мой младший брат то же самое говорит, – произнёс Амир обиженным тоном, не в силах отвести взгляд от лица девушки.

– Ничего, сейчас мы пальчик перевяжем, кровь Хадича-апа уже остановила, собственно нам тут уже и делать-то нечего, – приговаривая так, медсестра развязала домашнюю тряпку, смазала рану какой-то жидкостью и ловко перевязала палец медицинским бинтом. От прикосновения нежных мягких пальчиков Амир совсем забыл о боли и вообще обо всём, только сердце бешено колотилось и хотело выпрыгнуть из груди. Он затаил дыхание, боясь лишний раз шевельнуться и вспугнуть это сладостное мгновение. Зато глаза не стояли на месте, они так и бегали, рассматривая каждую чёрточку на лице девушки, находящейся сейчас так близко; её белый лоб, разлёт тёмных бровей, бездонные голубые глаза, прикрытые длинными ресницами, пухлые губы и круглый подбородок с ямочкой. «Слава топору!» – воскликнул про себя Амир, ведь если бы не он, можно было бы и не узнать, что в их деревне живёт такая красавица. А вдруг это судьба? Говорят же, человек всю жизнь ищет свою суженую половину. Может быть, он как раз и нашёл её?

Там, на бескрайних водных просторах, только в своих безудержных фантазиях он мог бы вообразить себе такую красоту. Но вот надо же, такое божественное создание в его родной деревне! Может быть, ему это кажется? После долгого пребывания в чисто мужской компании вдали от земли, говорят, любая женщина, встреченная на суше, кажется ангелом, как всё в родном краю кажется намного лучше, и звезда ярче, и луна крупнее. Нет, конечно, это не обман зрения. Он ведь знавал немало представительниц второй половины человечества, почти все они были очень симпатичные, но эта медсестра совсем другая, хочется преклонить колени перед природой, сумевшей создать такое чудо. Но смеет ли он, простой матрос, надеяться, что сможет заинтересовать такую необыкновенную девушку? Говорил же Наиль, что поклонников у неё бесчисленное множество. А вдруг она уже попалась на крючок какому-нибудь нахалу?

Тем временем процедура перевязки завершилась, и голос медсестры отвлёк Амира от его философских размышлений.

– Свадьбы у вас ещё, наверно, не было, так что до свадьбы всё заживёт. До свидания, – сказала она и сделала знак, что он может идти, а сама, присев возле шкафа с лекарствами, стала там что-то искать.

Амиру никак не хотелось уходить, и он попытался продолжить диалог:

– За свадьбой дело не встало бы, да только девушек нет, достойных обручального кольца.

– Ваша деревня самая большая в районе, девушек много, так что какая-нибудь да найдётся, – парировала девушка, продолжая заниматься своим делом и даже не повернув головы в его сторону, будто говоря «ступай восвояси, не морочь мне голову всякой чепухой».

Амиру ничего не оставалось, как подняться и уйти, но он не мог даже сдвинуться с места. Ему казалось, что именно здесь и сейчас решается его дальнейшая судьба. Говорят же, смелость города берёт. Амир с некоторой напускной решимостью, хотя и дрожащим голосом, сделал ещё одну попытку возобновить разговор:

– В нашей деревне ещё не рождались такие симпатичные девушки, как вы. Они к нам приходят только со стороны. Вы сами-то не из ближайшей какой-нибудь деревни?

– Нет, я издалека. – Девушка помолчала, будто раздумывая, стоит ли продолжать разговор, и добавила: – Закончила медучилище в Чистополе, направление получила в вашу деревню. Сама я из тех краёв, а здесь уже второй год.

Продолжая сидеть на корточках, девушка окинула Амира своим волнующим взглядом голубых глаз. Стоявший перед ней крепкого телосложения моряк, с широкой грудью, с густыми русыми волосами, волевым подбородком и военной выправкой, тоже был не из тех, кого девушки оставляют без внимания. В этот момент, когда беседа, казалось, начала завязываться, дверь шумно распахнулась и в медпункт вошла скрюченная старушка с клюкой:

– Савия, кызым, ты мне обещала привезти это, как там его, лекарство, не привезла ещё? Голова прямо раскалывается. Терпения нет.

Бабуля, продолжая болтать, обстоятельно устроилась на свободный стул. Амир, поняв, что эта непрошеная гостья, как и он, быстро уходить не собирается, взялся за ручку двери:

– Спасибо вам за помощь. Когда теперь на перевязку?

Медсестра, уже принявшаяся искать лекарство для бабули, снова сбила его настроение.

– Рана неглубокая. Вторая перевязка может и не понадобится, – сказала она, заметив, что Амир упорно заглядывается на её крепкие, виднеющиеся из-под коротких полов халата ноги.

Теперь уже ничего не оставалось, как сказать «До свидания» и удалиться.

Оказалось, что Наиль всё ещё ждал его на улице, то ли из любопытства, а может, из ревности.

– Чем тут торчать, лучше бы дома дров нарубил побольше за это время, – заметил Амир, но Наиль пропустил это замечание мимо ушей. На правах хозяина он чувствовал себя вполне уверенно и даже позволил себе дерзкую шутку в адрес старшего брата:

– Я решил, что надо быть наготове на случай, если вдруг медсестра тебя обидит, например, отрежет твой палец и выкинет его за ненадобностью. Ну всё, я так и знал, по глазам вижу: влюбился. Только вряд ли она тобой заинтересуется, был бы ты генералом или капитаном хотя бы… а такие, как ты, матросы-ефрейторы, штабелями у её порога валяются. Она молодец, на всякую шулупень не разменивается.

– Что-то ты язык свой слишком распустил, малай, может, ты сам пылаешь тайной страстью?

– Ну нет, для меня она старовата, да и не в моём вкусе, – гордо заявил Наиль, резво пнув валяющийся на дороге камешек, – сейчас вон какие боевые девчата подрастают.

– Которые курят и пьют, что ли?

– Да нет, деревенские девчонки более скромные. А ты скажи-ка, ведь правда, у тебя сразу мурашки по коже побежали, как только её увидел?

Это уж было слишком! Фамильярность младшего брата серьёзно рассердила Амира.

– Хватит болтать! – прикрикнул он на Наиля. – Ты, смотрю, слишком рано созрел, я в твоём возрасте не смел даже глаз поднять на девушек, я косил траву, рубил лес, тебя нянчил.

Так всю дорогу шутя и препираясь, братья незаметно добрались до дома. На пороге дома их встретил улыбающийся отец.

– Знаю, знаю, мать мне всё рассказала. Да-а, топор шуток не любит, – сказал он и даже засмеялся, указывая жилистой рукой на забинтованный палец Амира. Однако от его иронии веяло отеческой заботой и ласковой снисходительностью.

Между тем на пороге дома появилась мама. В отличие от мужчин, она отнеслась к ране Амира весьма серьёзно.

– Ну как, сынок, не сильно болит? – обеспокоенно спросила она. – Не надо было тебе заниматься этой чепухой, отдыхать ведь приехал. Медсестра вон как ловко перевязала тебе палец. Она хоть и не настоящая татарка, мишарка, но очень добросовестная и уважительная к людям. Бабуля, у которой она живёт, не нахвалится на неё, говорит, в жизни не встречала такого заботливого ребёнка.

– Тебе что, невестка, что ли, нужна? – шутливо спросил её муж, но ответ получил серьёзный.

– И нужна. А то вон на сколько мужиков я одна женщина в доме, даже собака из вашего племени.

Впрочем, Хадича-апа была вполне довольна своим положением. Она не забивала себе голову различными глобальными проблемами, ей для счастья достаточно было общения со своим мужем, детьми и домашними животными.

Зато её сын Амир совершенно потерял покой с тех пор, как увидел медсестру. Ни во сне, ни наяву образ Савии, белолицей, как её халат, с глазами как два бездонных голубых озера, не покидал Амира ни на минуту. Без конца он перебирал в памяти их первую встречу, минутное общение.

Мечтая о предстоящей встрече, много раз пропускал через своё сердце все слова, которые он мог бы ей сказать. Особенно смелел он в своём воображении после пары кружек отцовской бражки, но как только бражка улетучивалась, смелость исчезала, вспыхнувшие было в душе искры надежды тут же начинали гаснуть одна за другой.

На другой же день он собирался побежать в медпункт на перевязку, но духу не хватило, побоялся, что его прогонят, сказав, что беспокоит по пустякам. Этот день показался ему самым длинным и скучным за всю его двадцатиоднолетнюю жизнь. Это напомнило ему, как в детстве в долгие июньские дни по настоянию матери он держал уразу и, не отрываясь смотрел на солнце, отмеряя каждый сантиметр его продвижения к закату за лесную чащу. Хорошо, хоть отец пораньше пришёл с работы, распряг лошадь и сел рядом с ним на ступеньку крыльца.

– Ну, моряк, как дела? Не надоело отдыхать? По своему кораблю не соскучился?

Не дожидаясь ответов Амира, которые могли быть только «да» и «нет», он, повернувшись в сторону двери, громко поинтересовался, когда будет готов ужин, и продолжил беседу:

– Сынок, если бы ты тогда поступил учиться, может, лучше было бы, зато сейчас ты мир повидал, моря и океаны прошёл. Такое счастье никому ещё не выпадало в нашей деревне. Вот и отпуск тебе дали. Значит, на хорошем счету ты на службе.

Амир, не желая уделять слишком много внимания своей особе, решил перевести разговор в другое русло:

– Отец, зарплату-то вовремя хоть дают?

– Разговор про деньги, сынок, не очень приятен. Как бы их ни платили, всё равно очень мало.

– Так что же вы, пишите, требуйте, шумите!

Гатаулла-агай изумлённо посмотрел на сына, почесал затылок и глубокомысленно махнул рукой:

– Ах, сынок, пока ты три года вдали от земли качался на морских волнах, кажется, немножко отстал от жизни. Разве ты не понимаешь, что это бесполезно? – Отец задумался на мгновение и потом сказал фразу, которую Амир запомнил на всю жизнь.

– Раз уж мы сами бараны, то пастуху ничего не остаётся, кроме как быть Сарбаем[8].

Тем временем мама, уже успевшая накрыть на стол, позвала всех к обеду. Как раз в этот момент, гремя железными засовами на воротах, появился с улыбкой до ушей Наиль.

– А-а, мамочка, хотела тихонечко, украдкой от меня угостить старших. Не выйдет, нос у меня японский, вкусную еду за километр чует, – пошутил он.

Мать, одинаково любящая всех членов своей семьи, эту шутку не приняла.

– Нет, нет, что ты, сынок, как можно. Без тебя и кусок в горло не полезет. Ведь ты у нас младшенький, наша надежда и опора на старости лет. Давай, мой быстрей руки и садись.

Пока Наиль мыл руки, мама ушла на кухню, за занавеску и вышла оттуда с тарелкой и ложкой.

– Я ещё, когда его под сердцем носила, уже чувствовала, что это будет шустрый малый и большой шутник, – сказала она, и, встретив вопросительные взгляды мужчин, добавила: – Меня постоянно мутило.

Амир никак не мог сосредочиться и внимательно слушать кого-либо. На душе было муторно, как у мамы, когда она носила в себе Наиля. Эта Савия его будто загипнотизировала. Что это с ним? Он же видел немало девушек и посимпатичней, но никогда не доходило до того, чтобы прямо дым из ушей шёл. Чтобы хоть немного утихомирить свой пыл, Амир попытался поискать в медсестре какие-нибудь недостатки: ушки у неё какие-то неестественно маленькие и прижатые к голове, рот слишком вытянут вперёд, от этого профиль, как у обезьяны. Но в тот же момент Амиру нестерпимо захотелось прижаться к этим вытянутым пухлым губкам. Он ничего не мог с собой поделать, думал только о том, как бы дождаться утра, когда мама погонит в стадо корову, а солнце поднимется над самой вершиной Мулла-горы, и почему это государственные службы, в частности медпункты, так поздно начинают свою работу? Болезнь ведь не является к человеку по расписанию, только с девяти утра. Смешно! Вот, например, на крейсере, какой порядок: в шесть утра берёшь швабру и – айда на палубу. Время оно не считается с человеческими потребностями, не спешит и не останавливается.

Наконец-то наступило утро, и Амир направился к зданию медпункта с целью показать палец, смазать его чем-нибудь и перебинтовать, то есть не просто так, а по важному делу. Вон даже совсем старые бабули, уже прожившие отведённую им жизнь, и то всё ещё хотят лечиться от чего-нибудь, стоят возле дверей медпункта, дожидаясь медсестру. Как назло, оказалось, что Савия на рабочем месте уже побывала, взяла нужные лекарства и пошла по домам к неходячим больным, а потом, как сообщила уборщица, не заходя в медпункт, поедет в больницу в райцентр. И без того пасмурное настроение Амира упало до нуля. Он почувствовал себя самым несчастным человеком на земле. Надо как-то постараться не думать о ней, чтоб домашние ничего не заметили.

Амир не знал, понравился он девушке или нет, она вроде бы и взглядом его не окинула в тот раз. Какой-нибудь хмырь с высшим образованием наверняка вскружит ей голову. Женщины ведь не понимают, что для счастья одного только диплома недостаточно. Одноклеточные создания.

Проклиная всё на свете, жалея себя несчастного, бедолагу, Амир кое-как добрался до дому. Там ему Наиль, широко улыбаясь, сообщил радостную весть: одноклассник Фоат пригласил Амира на день рождения.

– И медсестра должна быть, – со значением добавил он, – придёт или нет, неизвестно, но приглашена.

– При чём тут медсестра! Какое моё дело, придёт она или нет, – раздражённо вскрикнул он, стараясь придать голосу побольше резкости, но почувствовал что голос его всё-таки дрогнул.

– Ну так я же вижу, что ты совсем потерял покой из-за неё, – продолжил своё поддразнивание Наиль.

– Иди отсюда, а то сейчас ка-а-ак дам, вылетишь вон за ворота! – рассердился Амир.

– Ага, сначала поймай!

Наиль выбежал на улицу и уже из-за ворот прокричал:

– Смотри, с утра не отправься, звали только к восьми вечера, а то нетерпение у тебя на лице написано!

Значит, надо было выдержать ещё одно испытание: дождаться вечера. Отцовская кислая бражка, конечно, может помочь скоротать время, но маме очень не нравится, когда сын то и дело подходит с кружкой к бочонку с бражкой, а огорчать её не хочется.

Наконец наступил долгожданный вечер. Амир, прихватив новенькую матросскую майку, с большим усилием выдержав получасовую паузу (если прийти ровно к восьми, могут неправильно понять), в половине девятого был у Фоата дома. Оказалось, большинство парней и девчат пришло вовремя. В доме царило оживление, пахло пирогами, духами и потом. Амир поздоровался за руку со всеми представителями мужской половины общества и нутром почувствовал что «её» здесь нет. Посмотрев в сторону шепчущихся в уголке девчат, он убедился в этом воочию.

В восприятии Амира девчачий круг представлял собой прекрасный букет из самых разных цветов, но был он какой-то незавершённый, в нём не было цветка, достойного стать венцом букета.

Виновник торжества, крепкий, широкоплечий Фоат, объявил, что можно было бы уже рассаживаться, но медсестра только что вернулась из райцентра, обещала быть через десять минут, придётся немного подождать. Не успел он это произнести, как будто в подтверждение его слов, дверь открылась, и на пороге, сияющая красотой, как майская роза, появилась Савия. Амиру показалось, что комната стала шире и светлее, и все лица присутствующих озарились каким-то внутренним светом. Савия была одета очень просто, чёрная юбка чуть ниже колен и белая кофточка с короткими рукавами, серёжки с красным камешком и тонкая золотая цепочка на шее придавали ей элегантность; здороваясь, она слегка кивнула в сторону парней и присоединилась к группе девушек, которые с радостью приняли её в свой круг. Всего лишь за год работы в деревне, похоже, она успела со всеми подружиться, Фоат пригласил всех за стол. Как они рассаживались, что ели-пили, о чём говорили, Амир ничего не запомнил. Всё было как во сне, голова кружилась, сердце выпрыгивало из груди. Он, хоть и понимал, что это неприлично, не мог оторвать взгляд от разрумянившейся от шампанского медсестры, от её белой кофточки, плотно обтягивающей выпирающую грудь. «И откуда только она возникла на моём пути, весь отпуск насмарку, никакого покоя, надо успокоиться, так ведь нельзя», – пытался он вразумить самого себя, но никакие увещевания не помогали.

Наконец, разгорячённой компании понадобилась духовная пища. У Фоата нашлась и такая. Он с шумом развернул гармонь. Все стали просить Савию спеть. Видимо, вдобавок к своей красоте, она и петь была мастерица. Савия, как принято по неписаному деревенскому правилу, согласилась не сразу, полагалось вначале уделить внимание приехавшему издалека гостю.

– Может быть, наш гость, моряк, сначала споёт, – предложила она. Амиру этого оказалось достаточно, душа его ликовала: значит, она его помнит, считается с ним! Не помня себя, он ринулся к середине зала и запел вместе с ней, вложив в голос весь свой пыл и восторг. Сказать, что голос его был красив и мелодичен, – это была бы только половина правды. Неожиданно для него самого он звучал то как серебряный колокол, то замирал, как нежный утренний ветерок, уносясь в голубые выси. Потом пела Савия. Простые деревенские песни в её исполнении вызвали в душе Амира удивительно тонкие чувства, то бросая его в море счастья, то увлекая в глубокую бездну. Амир слышал расхожее утверждение, будто мишарки, в отличие от настоящих татарок, более холодные, расчётливые, им не характерно поддаваться чувствам. Оказывается, это мнение ошибочно. В этот момент Амир окончательно убедился, что он влюблён серьёзно и навсегда. Потом начались танцы. Амир, боясь, что его кто-нибудь опередит, торопясь и запинаясь, подскочил и встал перед Савиёй, положил руку на грудь и слегка поклонился, приглашая её на танец. Стараясь сдержать дрожь, он положил руку девушке на талию, другой рукой взял её руку и поспешил похвалить её пение, её умение держаться перед публикой, девушка, видимо, привыкшая к таким дешёвым дифирамбам, пропустила их мимо ушей.

– Как ваш палец? Не болит? – просто спросила она, безжалостно опустив его на землю.

– Я сегодня заходил к вам на перевязку, но сказали, что вы в райцентр уехали.

– Ну-ка, покажите-ка вашу рану, не воспалилась ли она? – обеспокоенно поинтересовалась Савия и, прервав танец, стала разбинтовывать и ощупывать палец Амира. От прикосновения её нежных пальчиков тёплая волна прокатилась по телу Амира, он невольно прикрыл глаза.

– С пальцем всё в порядке, будет как новенький, никакой опасности нет, – заключила она.

– Опасность перешла на сердце, оно что-то сжимается сильно.

Савия сделала вид, что не понимает, о чём речь, и продолжила разговор, как медработник с пациентом.

– Что случилось? Колет или давит грудь?

– Пока ещё и сам не могу точно сказать, но болит – это точно. Боюсь, уж не любовь ли это?

– Ну от этого в нашем медпункте никаких лекарств нет, – рассмеялась девушка.

Тем временем музыка стихла. Объявили следующий танец – белый. Амир надеялся, что медсестра пригласит его. Это было бы, с его точки зрения, логично: ведь они не дотанцевали предыдущий танец, прервав его для рассматривания раны, но Савия пригласила хозяина дома Фоата. И вообще держалась она очень естественно, одинаково просто со всеми юношами, то ли не понимая кипения страстей в душе Амира, то ли не желая придавать этому значения. Так что, для того чтобы донести до слуха девушки заготовленную им фразу «Разрешите вас проводить, я вам расскажу, как именно сжимается моё сердце», Амиру пришлось немало потрудиться. Похоже было, что все эти намёки и иносказания девушке уже порядком поднадоели.

– И вы, товарищ моряк, туда же, из тех, кто влюбляется с первого взгляда, – укоризненно проговорила она.

– Но у меня, действительно, сердце ноет и разрывается на части.

При последнем слове Савия громко рассмеялась, обозначив на щёчках две симпатичные ямочки, но ничего не сказала. Музыка неожиданно стихла и воцарилась тишина, как море перед бурей. Кто-то сказал: «Пора домой, а то завтра на работу», и многие поддержали эту мысль. Амир улучил момент, когда возле медсестры никого не было, и прошептал:

– Я иду вас провожать, как договорились.

Савия устремила на Амира удивлённый взгляд своих голубых глаз:

– Что-то я не припомню, чтобы я с кем-то договаривалась, разве что под влиянием алкоголя, – сказала она улыбаясь, но по глазам, и по улыбке было видно, что в принципе она не против.

Амир, отметив спокойный, рассудительный нрав девушки, только что обратил внимание на маленькую родинку над её правой бровью, которая придавала её и без того милому личику неповторимое изящество.

Когда вышли на улицу, Амир хотел взять Савию под руку, но она мягко отстранила его, сказав: «Не надо, в деревне ещё не спят, а мне тут жить».

Оказалось, и походка у неё лёгкая, грациозная. Она плыла, почти не касаясь земли своими длинными стройными ногами.

Амир не знал, о чём говорить, с чего начать. Хотя он напряг все свои интеллектуальные силы, стараясь показаться умнее, но так ничего и не придумал, в голову не лезла ни одна путная мысль. Тогда он решил выложить всё напрямую:

– Знаете, Савия, я ведь как вас увидел, так потерял покой.

– Я вроде ничего плохого вам не сделала. Перевязала вам палец в полном соответствии с медицинскими требованиями.

– Тогда скажу прямо: это судьба, её сложные зигзаги привели меня к вам. Ради вас я чудом остался жив.

– О боже, не пугайте меня, – сказала Савия, пытаясь всё обратить в шутку.

– Кажется, я влюбился в вас с первого взгляда.

– Кажется или правда?

– Я серьёзен как никогда. Почему вы насмехаетесь над моими искренними чувствами? – проговорил Амир обиженным тоном.

Обиженный всегда прав. Савия действительно почувствовала себя виноватой. Амир, воспользовавшись этим, обнял её за талию.

– Успокойтесь, товарищ матрос. Я ведь уже сказала: я здесь на государственной службе и мне не подобает ходить по деревне в обнимку. Меня интересует один вопрос: у вас что, в деревне все парни вот так с первого взгляда, как мотыльки, сгорают в пламени любви?

– За всю деревню отвечать не могу. Тогда и у меня к вам вопрос: а что, уже многие деревенские парни вам объяснялись в любви?

– Да, многие. Некоторые даже грозились покончить собой. Так что, вы не первый. Но вы первый, кто нанёс себе увечье ради того, чтобы познакомиться с девушкой.

От возмущения Амир даже остановился, его прошиб пот, зашумело в голове и в ушах.

– Да вы что?! – вскричал он. – Вы думаете, я специально? Да я и не подозревал о вашем существовании и вообще о существовании в нашей деревне медпункта. И мне было бы гораздо спокойнее, если бы всё так и оставалось.

– Ну ладно, ладно, не кипятитесь. Я же так, шутя… Уж слишком вы вспыльчивый, заводитесь с полоборота, – проговорила девушка, слегка дотронувшись до его руки.

– Зачем же наступать на больную мозоль? – продолжил Амир своё возмущение.

Савия, как ни в чём не бывало, открыто рассмеялась, потом вдруг стала серьёзной.

– Амир, вы мне тоже нравитесь. Любовь это или нет, не могу сказать, я ещё никому этого не говорила. А пока до свидания, через два дома – мой. Вон бабуля моя не спит, дожидается меня у ворот.

– Ну и ладно. Мы же не воруем чужое. А вы всегда так поздно возвращаетесь, заставляя бабулю волноваться?

Савия пристально посмотрела на Амира, будто пытаясь что-то отыскать на его лице.

– Похоже, вы очень ревнивы, мой друг. Времена Отелло уже прошли. Не забывайте, что я медработник. Деревня у вас большая, и больные в ней не переводятся.

Амир снова открыл было рот, чтобы кое-что прояснить, уточнить, но Савия была уже далеко.

Он тоже направился домой, по дороге мучительно ломая голову над тем, что могут значить её слова: «Амир, вы мне нравитесь», и эти её сомнения о том, любовь это или не любовь. Может быть, она сказала это просто так, чтобы утешить военного человека, прибывшего в отпуск, или в благодарность за то, что он её проводил, а может, чтобы отвязаться побыстрее, как от назойливой мухи. А если и правда, как сказал Наиль, парни возле медпункта штабелями лежат, и он только зря время на неё тратит? Амир пытался включить холодный рассудок и критически оценить ситуацию, но его физическое и духовное состояние были полностью во власти чувств и никак не подчинялись разуму. Сколько бы Амир ни внушал себе, что нельзя поддаваться животному инстинкту и терять внутреннюю свободу, но всё безрезультатно, и на другой же день какая-то высшая сила против его воли привела его к краснокирпичному зданию медпункта. Однако когда он вошёл внутрь, то увидел перед собой неожиданную, довольно неприятную картинку: на одном из стульев по-хозяйски развалившись сидел молодой человек с пышной кудрявой шевелюрой, с густыми чёрными бровями и тоненькими чёрточками усов. Это был, как выяснилось, школьный учитель Ленар. Он, приподнявшись, по-деловому, быстро поздоровался с Амиром за руку и, тут же повернувшись в сторону медсестры, проговорил: «Ладно, Савия, значит, договорились, больше напоминать не буду» – и, процедив сквозь усы в сторону Амира «до свидания», быстро вышел из комнаты. Пока Амир топтался на месте, не зная, что сказать, как относиться к увиденному, со стороны шкафчика с лекарствами послышался необыкновенно приятный голос медсестры:

– Что, опять палец беспокоит? Рана почти зажила и перевязка уже не требуется.

– Да нет, не палец, сердце нестерпимо ноет, потому и пришёл. Но я опоздал, кажись…

– От сердца могу дать корвалол, пожалуйста, – сказала девушка, и, достав из своего стеклянного шкафчика маленький флакончик, начала открывать его.

Амир, как учёный попугай, продолжал твердить одно и то же:

– Кажется, я опоздал. Нашлись, кажется, другие любители корвалола. Мою боль корвалолом не снять.

– Вы что, приревновали, что ли, меня к Ленару? Действительно, можно к нему приревновать. Хорош собой, имеет высшее образование. Один его взгляд чего стоит – горячий, напористый, как у быка, – продолжала Савия поддразнивать Амира.

– А мне его глаза показались холодными, как у змеи.

В этот момент Амир не в состоянии был оценить какую-либо шутку. Пальцы его инстинктивно сжались в кулак, как тогда с этим хохлом Досенко. Не в силах себя сдержать, он выскочил на крыльцо. Сразу же вслед за ним вышла и Савия.

– Товарищ моряк, вы, оказывается, чрезвычайно горячий человек. Вернитесь, пожалуйста. Вы что, шуток не понимаете? Просто Ленар согласился отвезти на своей машине в райцентр, в больницу, одного моего больного.

– В каждой шутке есть доля правды, говорят, что же я должен думать, – продолжал ворчать Амир, вернувшись в комнату и, внезапно осмелев, заключил девушку в свои объятия. Не ожидавшая такого поворота событий, Савия и сама на мгновение прильнула к Амиру, но, как бы опомнившись, быстро отстранила его от себя.

– Вы что? Все окна открыты, я на рабочем месте, нас не поймут. Если хотите, приходите вечером в клуб.

Как он мог не хотеть! С тех пор молодые все вечера стали проводить вместе. Под лунным сиянием они исходили деревенские улицы вдоль и поперёк. Болтая сначала о пустяках, потом переходя на глубокие философские темы типа того, что только любовь, только чувства, отличающие человека от животного, составляют основной смысл этой трудной и сложной жизни.

Хотя Савие очень нравился этот морячок с широким выпуклым лбом, крепким носом, выдающимся вперёд волевым подбородком и глубокими грустными глазами, но всё же далеко заходить в своих отношениях с ним она не спешила, да Амир и сам, как говорится, не хотел гнать лошадей, он довольствовался её губками цвета спелой вишни и тонкой талией – и всегда был очень воодушевлён. Обычно немногословный, он вдруг стал таким речистым, как ребёнок, который долго не разговаривал и, наконец-то, у него развязался язык, и он никак не может остановиться:

– Савия, ты моя первая и последняя любовь. До тебя я никому не открывал душу. Я влюбился в тебя ещё до того, как тебя увидел, как только мой брат Наиль рассказал мне о тебе.

– Очень хочется верить, – сказала девушка грустным тоном, – обычно мужчины не спешат раскрыть душу, а ты кажешься очень искренним.

– Ты постарайся услышать мелодию моей души, она рвётся из самой её глубины, как ураган на море. Когда ты рядом, мне хочется упасть к твоим ногам, целовать подол твоего платья. Я не делаю этого только потому, что боюсь, что ты сочтёшь меня сумасшедшим. Временами я и сам страшусь своей внезапно вспыхнувшей любви, боюсь за себя, я ревную тебя ко всему свету.

Амир откровенно выплёскивал всё, будто давно накипевшее у него на душе. Хотя слова его казались Савие несколько высокопарными, но она хотела им верить, ибо они вызывали в её душе ответные чувства. У обоих глаза сияли, излучая любовь друг к другу.

Считанные дни отпуска пролетели, как один миг. В один из дней Амир сделал Савие предложение, попросил её стать его женой, но Савия его предложение обратила в шутку.

– Амир, давай не будем спешить, ты отслужи сначала. Пока ты и так человек подневольный, зачем тебе ещё одна цепь, хотя, может, и шёлковая.

– Как тебя понять? Какая цепь? Разве всю жизнь быть вместе с любимым человеком – это значит быть на цепи? Глядя на своих родителей, я бы этого не сказал.

Савия не стала пояснять и уточнять свою мысль.

– Я буду с нетерпением ждать твоего возвращения, верь мне, – сказала она, серьёзно глядя ему в глаза.

Однажды Амир проснулся от шума дождя, барабанившего по крыше. Вот уже и наступило, оказывается, время, когда лето в полном соответствии с законами природы начинает потихоньку сдавать свои позиции. Это был последний день его отпуска, завтра он уже должен быть на крейсере, иначе это будет грубейшее нарушение армейской дисциплины. Капитан, и без того неохотно отпустивший его в отпуск, и особенно зловредный заместитель капитана – секретарь парткома, не упустят возможности придраться к нему и продлить срок службы или даже, чего доброго, вообще отдадут под трибунал и засадят в тюрьму. Ну до этого, может, всё же не дойдут, но все соки выжмут, это уж точно. Эти мысли заставили Амира сосредоточиться, вскочить, по-военному быстро одеться, собрать вещи, попрощаться с родными и отправиться в путь. Отец взялся его проводить. С самого начала день не задался: они опоздали на рейсовый автобус, идущий до железнодорожной станции, который ушёл прямо на их глазах, заполнив всю улицу своим синим вонючим дымом. Сколько бы Амир ни лез на стенку от отчаяния и безысходности, но поделать ничего не мог.

– На всё воля божья, сынок, – рассудительно сказал отец, привыкший не делать трагедии из ничего. – Ладно, небось, на мачте не повесят за это. Конечно, надо было раньше позаботиться об отъезде. Такие они, шуры-муры, туманят мозг, ломают волю. За всё приходится платить. – Отец задумался и вдруг, хитровато улыбнувшись, завершил свои философские мысли совершенно неожиданно:

– Скажешь, женился.

На ночлег зашли к давним отцовским знакомым. Хозяин дома Салих-абый – крупный мужчина с небольшой, с пластмассовую крышку, лысиной на макушке, принял их радушно. Самой запоминающейся на его лице была кривая, сдвинутая челюсть, благодаря которой его можно было узнать среди тысячи других людей. Пока путники раздевались, укладывали свои пожитки, домой вернулась жена хозяина, моложавая миловидная женщина с пепельными волосами. За столом после пары рюмок водки у Амира язык развязался, он проникся доверием к этим приветливым гостеприимным людям, и во всех подробностях поведал им о своих проблемах, о том, что он опаздывает на службу, а там его не особенно жалуют, притесняют по национальному признаку. Оказалось, что его жалоба попала прямо в точку. Оказывается, жена хозяина работает заведующей отделом районного загса, и Салих-абый, войдя в положение Амира, взялся ему помочь.

– Любимая девушка у тебя есть? – спросил он.

Амир вспомнил о Савие и с готовностью сказал:

– Ну да, есть.

– Отлично! – обрадовался дядя Салих и вспотевшей рукой погладил лысину. – Она из вашей деревни?

– Нет, она приехала в нашу деревню издалека, медсестрой работает.

– А как её фамилия?

Тут Амир остолбенел. Ему и в голову не пришло поинтересоваться фамилией Савии. Для горячей любви это значения не имело. Он вопросительно посмотрел на отца.

– Ахмадеева, – не моргнув глазом, выпалил отец собственную фамилию.

– Ладно тебе, папа, не до шуток сейчас, меня могут засадить в тюрьму или продлить срок службы.

– Так я ведь считаю, что она уже взяла нашу фамилию, а на самом деле её девичья, по-моему, Ишбулатова.

Тут в разговор снова вмешался уже порядком разгорячённый и ещё более подобревший Салих-абый.

– А ты знаешь что, парень, если к тебе начнут приставать по поводу опоздания, сразу возьми и отправь телеграмму, а я отсюда пошлю ответ: «Мол, Ахмадеев Амир, действительно расписался такого-то числа». Как фамилия капитана?

– Казаринов Илья Григорьевич.

– Всё, договорились. Только вот жену мою трудно будет уговорить на обман, очень принципиальная она у меня. Очень любит мёд в сотах и мечтает давно об оренбургском пуховом платке. Айда, Гатаулла, плесни ещё немножко твоей шайтанской воды.

Отец с готовностью наполнял рюмки ещё и ещё раз. За разговорами они и не заметили, как начало светать. Для сна уже времени не оставалось. Чуть-чуть прикорнули и снова вышли в путь. На сей раз Амир на автобус успел, но опоздал на поезд.

Когда, наконец, он прибыл на место службы ровно на десять дней позже назначенного срока, уже через несколько часов капитан вызвал его к себе, он даже не успел дописать свой рапорт. С содроганием сердца Амир вошёл в рубку капитана и, приложив руку к козырьку и щёлкнув ботинками, отрапортовал:

– Матрос Ахмадеев прибыл для выполнения своих обязанностей!

– А может, обойдёмся без выполнения обязанностей? Может, за опоздание, по статье «саботаж» тебя в тюрьму отправим или продлим на год срок службы? Как ты смотришь на эти перспективы? – легкомысленным тоном произнёс капитан, не переставая дымить сигаретой.

– У меня есть объяснение, уважительная причина, товарищ капитан!

– Причиной отказа защищать Родину, так же, как и опоздания, может быть только смерть, – категорично произнёс капитан и устремил на юношу свой колючий взгляд, – на покойника ты не похож, наоборот, поправился, похорошел.

– Я семью создал, товарищ капитан, женился, хлопот было много.

– А документы, подтверждающие этот факт, есть? На основе документов будет вынесен приговор.

– Свидетельство о браке я не взял с собой, боялся потерять, – сказал Амир, радуясь своему удачному вранью, и представлял в этот миг Савию как свою законную жену.

– Пусть государственные органы подтвердят телеграммой, что ты в течение десяти дней занимался женитьбой и вступил в законный брак, причём на телеграмме должна быть печать и подпись жены со словами, подтверждающими правдивость написанного. Понял?

Амиру ничего другого не оставалось. Он долго пыхтя и напрягаясь, составлял телеграмму, не забыл приписать также про необходимость подписи и подтверждения, что «Я, Ишбулатова Савия, действительно являюсь законной женой Амира Ахмадеева». Один текст телеграммы он отправил отцу, другой – дяде Салиху. Ответ пришлось ждать долго. Вначале Савия ни о чём таком даже и слышать не хотела: «Пусть Амир сам ко мне обратится с такой просьбой, я же не знаю, что у него на уме на самом деле», – говорила она каждый раз отцу Амира, но отец ради своего сына готов был уговаривать медсестру снова и снова.

– Доченька, ты пойми, сейчас только от тебя зависит будущее моего сына. Если ты не подтвердишь письменно, что ты его законная жена, его посадят в тюрьму. А после тюрьмы в нашей стране у человека будущего нет, нигде на работу не возьмут. Это всё ты лучше меня знаешь, грамотная ведь.

Гатаулле-абый показалось, что его слова о тюрьме, кажется, произвели впечатление на Савию, и он принялся развивать эту тему дальше.

– Савия, ты ведь знаешь, он тебя любит, через год придёт из армии, так и так вместе будете. Вот тут только подтверди телеграмму, подпиши и переезжай жить к нам. Остальное уж моя забота. Завтра же на подводе перевезу твои вещи, Амир будет рад, что ему в жёны я приготовил такую ягодку. Правда, после армии он собирался поступить учиться, вот и поедете вместе повышать своё образование.

– Ну ладно, Гатаулла-абый, раз всё так серьёзно, рискнём, с Богом. Ответственность возьмёте на себя. Я ведь в самом деле люблю вашего сына. Давайте вашу бумагу. Где подписать? Печать уж сами поставите в сельсовете.

В тот же день отчаянная мишарка Савия, собрав свои нехитрые пожитки, не дожидаясь завтрашней подводы, с двумя чемоданами в руках ввалилась в дом Ахмадеевых как невенчанная невестка, повергнув тем самым в шок Хадичу-апа и Наиля, которых Гатаулла не успел посвятить в свои планы. Ладно ещё в этот момент он сам был дома и тут же поспешил исправить свою ошибку:

– Ой, чуть не забыл, Хадича, Наиль, встречайте, это наша невестка, жена Амира, – сообщил он, застывшим в недоумении домочадцам.

– Добрый вечер, здравствуйте, – сказала Савия, не обращая внимания на недоумённые взгляды, и сложила свои чемоданы у порога. – По предложению Гатауллы-абый и поверив ему, я пришла к вам жить. Амира буду дожидаться здесь, у вас.

– Так… Амир ведь уехал в солдаты, как же без него-то… – растерянно проговорила Хадича-апа, не зная как себя вести, куда деть руки.

– Знаю, Хадича-апа, – просто сказала Савия, – он ещё когда дома был, предлагал мне выйти за него замуж, я тогда засомневалась, а теперь вот телеграммой подтвердил своё предложение. Вот эта телеграмма. Я дала согласие, чтобы спасти вашего любимого сыночка от тюрьмы, пошла на этот опасный трюк. Я решила навсегда связать свою судьбу с Амиром и поэтому согласилась переехать к вам, чтобы другие парни знали, что я замужем, на меня не надеялись и не беспокоили.

Наиль-то быстро опомнился, ему что: если бык поранится – мясо, если телега сломается – дрова, а вот мать не знала, радоваться ей или горевать, сердце у неё будто остановилось.

– С лёгкой ноги входи в наш дом, дочка, – сказала она, наконец, немного придя в себя, и велела Наилю отнести чемоданы в дальнюю комнату.

Потом Хадича-апа вместе со своей новоиспечённой невесткой организовали на скорую руку что-то вроде праздничного семейного ужина. За столом обычно не особенно словоохотливый глава семейства, чувствуя себя виноватым и ответственным за происходящее, произносил довольно длинные речи. Он с удовольствием во всех мельчайших подробностях рассказал, как Амир оказался в исключительно трудном, безвыходном положении и как всё-таки он нашёл остроумный и безоговорочный способ спасти сына от неминуемых тяжёлых переживаний. Про Савию он почти ничего не знал, но и про неё он говорил долго и с тем же упоением, отметив, что она из хорошей семьи, воспитанная, трудолюбивая, похвалил её природный ум и смекалку. Хадича-апа, как истинно восточная женщина, не привыкшая перечить мужу, слушала его, не перебивая, верила каждому его слову, хотя и удивлялась его необычной многословности. Из речей мужа вытекало, что она всё же должна радоваться тому, что произошло, а не огорчаться. А медсестра, простодушно доверившись судьбе, стала членом семьи Ахмадеевых с неопределённым статусом в ней. Правда, здесь её любили, Наиль обращался к ней почтительно «апа», а родители называли дочкой, да Савия и сама своей ласковостью и обходительностью располагала к себе. Хадича-апа стала свекровью, и это позволяло ей надеяться на внимание и заботу со стороны невестки. Специальность Савии тоже пришлась ей по душе. Наконец-то она вдоволь могла жаловаться на свои реальные или мнимые болезни, просить каждый день измерять ей температуру, давление, щупать пульс и слушать сердце. Таблетки, назначенные медсестрой, она с удовольствием складывала в кармашек домашнего халата.

Амир, получив известие типа «Без меня меня женили», испытал противоречивые чувства. Вначале он воспринял это как весёлую шутку. Потом, поняв, что это всерьёз и навсегда, несказанно обрадовался. Потом растерялся и начал сомневаться в правильности и необходимости этого шага: «Как же так получилось? – то и дело спрашивал он себя, забыв про свою страстную любовь. – Не слишком ли поспешил отец? Не слишком ли много он на себя взял? Он забыл, что ли, что мне ещё учиться надо, женитьба могла быть только фиктивной, для отмазки от капитана. Как же это получается, что отец меня женил насильно? Вон ведь как она ломалась, когда я сам предлагал ей это. Нет ли в этой спешке какого-нибудь подвоха? Может, когда я уехал, она в своём медпункте снюхалась с кем-нибудь, вот и заторопилась? Ну уж чёрта с два, меня на такую дешёвую уловку не поймать!» От этих мыслей Амира бросало то в жар, то в холод. В его воображении возникали страшные картины коварства и измены. Душу терзали сомнения, он старался отогнать от себя эти чёрные мысли. Тогда перед глазами вставала Савия, нежная, ласковая и любимая. Да, он любит её, и это истинная правда. К чему сомнения? Он сам этого желал, и он должен быть счастлив. Амир написал нежное письмо Савие, теперь уже как своей законной жене. Отдельное письмо он отправил родителям и брату, попросил их не обижать невестку и приглядывать за ней.

Между тем время продолжало свой вечный ход, и наконец, на удивление точно, даже немного раньше назначенного срока, было объявлено об очередной демобилизации военнослужащих. Амир, предвкушая радость встречи с любимой женой, на крыльях любви полетел в свою родную деревню. До райцентра, точнее до его автовокзала, он добрался без проблем и начал искать какую-нибудь попутку до деревни. Среди владельцев легковых машин он заметил крупную фигуру мужчины с пышной шевелюрой. Ему показалось, что он где-то уже видел этого человека. Пока Амир ломал голову, вспоминая, кто же это, «пышная шевелюра» сама пошла ему навстречу.

– Ба! Да это же наш односельчанин, если не ошибаюсь. Ну здорово, моряк! – расшумелся он, протянув Амиру обе руки.

Обрадованный Амир с удовольствием поздоровался с ним.

– Домой, что ли, в деревню? Насовсем? Я имею в виду, закончил, наверно, службу?

Амир вдруг вспомнил, где он видел эту кудрявую шевелюру. Да это же Ленар, сельский учитель!

– Да, насовсем. Вот ищу попутку до дома.

– А я на своём старом «Москвиче». Если хочешь, садись. В роно приезжал по делам школы. Специально на вокзал заехал, думаю, может, кто в мою сторону, компанию мне составит, а то скучно одному в пути.

Не переставая говорить, Ленар взял у Амира из рук сумку и понёс в сторону своей машины. Амир, благодаря судьбу за такое везение, сел в машину и начал думать, как бы отблагодарить Ленара. Деньги он наверняка не возьмёт, учитель ведь. Майку подарить, наверно, несерьёзно, больше вроде ничего интересного у него нет. А-а, вот коньяк же есть, купленный для отца. Отец не очень-то жалует этот напиток, говорит, клопами пахнет. Своя кислушка лучше. Амир купил коньяк из-за красивой бутылки в мудрёной упаковке, чтобы отец мог перед соседями похвастаться.

По дороге Амир расспрашивал Ленара о делах школы, об односельчанах, о том, кто родился, кто женился. Стоял приятный летний день. Дорога была лёгкая. Ленар оказался хорошим собеседником, на все вопросы отвечал охотно, весело, подробно. За разговорами не заметили, как доехали до Козьей горы, а откуда уже видна деревня. Ленар остановил машину среди кустарников, в тени и предложил Амиру отметить возвращение домой. Он достал из своей сумки бутылку водки и положил на капот машины сыр, хлеб. Амир охотно добавил к этому свой пятизвёздный коньяк. Выпили разок, другой… Ленар разоткровенничался, как перед давним другом. Оказывается, он уже попытался один раз жениться. Получилось неудачно. Семья, не успев образоваться, распалась. Во-первых, она оказалась не девственницей, во-вторых, очень упрямая и своенравная. Высказавшись в адрес своей бывшей жены, Ленар, не забывая наполнять стаканы, перешёл к разговору о женщинах вообще.

– Женщин таких, какие были в прежние времена, как наши матери, преданных мужу, почитающих мужа как главу семейства, теперь днём с огнём не сыскать. Нет их! Все вывелись. Так-то, друг, Амир, их испортила советская власть, дав им равные права с мужчинами. Ну ладно, их непокорность ещё можно было бы как-то стерпеть, но их половая распущенность ни в какие ворота не лезет. Если раньше мужчина старался завлечь женщину, уговорить, то теперь ведь они сами мужчине прохода не дают, так и норовят затянут его в свои коварные сети.

Амир, до сих пор обходившийся общими фразами, типа «да уж», «действительно», и не вступавший в разговор, наконец, счёл нужным поддержать своего извозчика.

– Я думал, такие распущенные женщины только в портовых городах встречаются. Это и понятно, ведь именно там собираются здоровые молодые парни, месяцами не видевшие женщин, соскучившиеся по их ласке. Уж они-то денег на это не жалеют, тем более, что деньги у них накопились, вдали от земли их тратить было не на что.

– Теперь и наши деревни не очень отстают от портовых городов.

– Почему ты так говоришь? – насторожился Амир. – Неужели и в нашей совершенно прозрачной деревне водятся такие? Неужели за четыре года, пока я служил, нравы так сильно изменились?

Погрузив длинные пальцы в свои пышные кудри, Ленар замялся, как бы думая, сказать – не сказать?

– Не хотел я тебе портить настроение. Но между друзьями не должно быть недомолвок. Мы ведь с тобой друзья теперь? Лучше горькая правда, не обижайся только…

– Ну, ну говори же… – нетерпеливо потребовал Амир.

– Твоя девушка, или кто там она тебе, жена, говорят, с посторонними мужчинами путается, её часто видят с этим телёнком Ильгизом, тоже только что вернувшимся из армии. Он работает в колхозе бригадиром, всё у него в руках. На мотоцикле ездит. Потом, сам ведь знаешь, в открытые ворота каждый вхож.

На Амира, с нетерпением ожидавшего встречи с молодой женой, эти слова Ленара подействовали как удар обухом по голове. В глазах потемнело, в голове всё помутилось. Сил и ума не хватило, чтоб хоть чуточку усомниться в словах Ленара. В глазах, неподвижно устремлённых на Ленара, отражались боль, страдание и миллион вопросов. Его мечты о счастливой семейной жизни разлетелись вдребезги, надежды рухнули, вся жизнь потеряла смысл и вкус. Дни их безоблачного счастья, когда всё вокруг сияло чистыми, непорочными чувствами, остались позади. Его возвышенную любовь предали, променяли на какие-то мелкие чувства.

Ленар пристально посмотрел Амиру в глаза, как бы желая удостовериться в эффекте, произведённом его словами, а у самого на губах заиграла шайтанская улыбка, в глазах засверкали дьявольские искры, но Амир уже был не в состоянии это увидеть и оценить. Однако Ленар, заметив состояние Амира, серьёзно струхнул: «Кабы не прибил меня этот здоровый морячок», – мелькнуло у него в голове. Но Амир не стал затевать драку, пачкать руки, только взял доброжелательного информатора за воротник и процедил сквозь зубы: «Ну смотри, если это клевета… чтоб потом без обид!» С горя выпили ещё. Амира хмель не брал, не действовали ни водка, ни коньяк, а Ленар, воодушевлённый реакцией Амира, выкладывал всё новые и новые сведения, будто и ветеринарный врач из соседней деревни то и дело наведывался в медпункт, да и другие мужчины проникали туда вечерами через чёрный ход. В конце концов Амир был окончательно сломлен морально.

– Ладно, хватит, поехали, – сказал он, не узнавая собственного голоса. Ему захотелось побыстрее оказаться дома, посмотреть Савие в глаза и вырвать её из сердца. Казалось, порвав с ней все отношения, он спасётся от этого мучительного состояния. Остальной путь ехали молча. У каждого были свои думы.

Вот и порог родного дома. На этот раз Амир не испытал обычную радость от возвращения под родной кров, потому что там жил чужой человек, падшая женщина. Как же он мог любить её, ласкать, не поняв сразу её сути? Говорят, нет предела глупости. И то правда.

У ворот Амира никто не встречал. Он сообщил о дате своего приезда лишь приблизительно, поэтому хотя в доме и шла подготовка к этому событию, но у ворот никто не стоял. На звук защёлки выбежали мать и Савия. Оказывается, его ждали, хотя он и прибыл без предупреждения. Амир обнял мать, остро ощутив в этот момент, что только она единственная верная и надёжная женщина на свете. От этого ощущения у него побежали мурашки по телу. Потом, повернувшись в сторону Савии, уже давно готовой броситься ему на шею, он сухо бросил:

– Здрасте! – и протянул ей руку.

Ничего не подозревающая Савия, ещё не замечая сухости Амира, обеими руками обхватила руку «мужа» и начала было гладить, как он любил, но Амир грубо выдернул руку и обратился к матери:

– А что, отец на работе? А Наиль где болтается?

Это были вопросы, не требующие ответа, типа: «Турки живут в Турции?» Сами ответы его не интересовали, его ничего не волновало, весь мир, вся окружающая среда казались ему бессмысленной массой.

– Что же мы стоим на пороге? Пойдёмте в дом. У меня и тесто уже подошло. Сейчас мы с невесткой на стол соберём. «Наверно, матери стесняется», – объяснила Савия себе сдержанность Амира и, взяв сумку поменьше, направилась в дом. Тут же, будто почувствовав ожидающую в доме радость, вернулся отец, а за ним следом Наиль. Так что вся семья была в сборе, за круглым столом, только круг этот оказался надломленным из-за Амира. Хотя Савия чувствовала странность в поведении «мужа», но истолковав это как характерную для татарских семей сдержанность при родителях, села на стул рядом с Амиром, но Амир тут же встал, пересел в другой конец стола и, взяв бокал, процедил сквозь зубы: «За вас, за ваше здоровье», начал опрокидывать одну рюмку за другой. От благородного, воспитанного юноши, который покинул отцовский дом всего лишь год назад, ничего не осталось, будто его подменили, будто его душу и разум вывернули наизнанку. Такое перевоплощение повергло Савию в ужас, она ничего не понимала, не знала, как себя вести, что делать. «Неужели это тот самый Амир, влюблённый в неё до безумия? – недоумевала она. – Неужели это с ним она все ночи напролёт гуляла по деревне, мечтая о совместной долгой и счастливой жизни, о создании образцовой семьи? Не он ли соловьём заливался, клянясь ей в вечной любви, в серьёзности своих намерений. Видимо, какая-то другая женщина вытеснила её из сердца Амира. А она, дура, поверив какой-то там телеграмме и сладким речам старика Гатауллы, заточила себя в четырёх стенах чужога дома, весь год – никакого клуба, никаких кино или гостей, только медпункт и дом. Вот и осталась у разбитого корыта». После трапезы, ничего не подозревающая мать, по своей наивной простоте предложила:

– Дети, я вам постелю в передней комнате. И банька у меня готова, Амиру с дороги помыться, наверно, хочется. Наиль, а ты ложись в большой комнате, с нами.

После этих слов Амир резко вскочил с места:

– Я пойду спать в сарай, на сеновал, – заявил он и, схватив первую попавшуюся подушку, поспешно вышел, хлопнув дверью. Воцарилось напряжённое молчание. Всем стало неудобно друг перед другом, каждый чувствовал себя виноватым. Наиль с отцом последовали за Амиром. В самом тяжёлом положении, конечно же, оказалась посторонняя в этом доме Савия. От обиды и чудовищной несправедливости у неё задёргались брови, губы дрожали, по лицу пошли красные пятна. Она достала из шкафа свои сумки, бросила их на пол и начала в них заталкивать вещи, с которыми она пришла в этот дом, и новые вещи, которые она подготовила к свадьбе и к первой брачной ночи.

– Что случилось, дочка? Я ничего не понимаю, – искренне недоумевала Хадича-апа.

– Со мной ничего не случилось, Хадича-апа. Я успела полюбить вас как родную мать. Поверив вашему легкомысленному сыну, желая спасти его от тюрьмы, я согласилась на это сомнительное предложение по телеграмме, пожертвовала своей молодостью, ни один мужчина даже руки моей не коснулся. Берегла себя для Амира – и вот благодарность! Теперь я униженная, брошенная жена! Прощайте!

Сказав всё это, Савия слегка дотронулась кончиками пальцев до плеча застывшей в недоумении матери, и быстро, схватив свои сумки, шагнула за порог, в тёмную ночь.

Наиль с отцом чувствовали, что происходящее очень серьёзно и трагично, но верить в это не хотели. Мало ли что бывает между молодыми, милые бранятся, только тешатся. Направляясь к Амиру на сеновал, они были уверены, что сумеют, как говорится, взять ситуацию под контроль, но не тут-то было. Амир был упрям и не хотел слышать никаких разумных доводов.

– Вы ничего не знаете! – кричал он, опасно блестя глазами. – Если хочешь узнать, что творится у тебя дома, спроси у соседа, говорят. Эх вы, не уберегли, не доглядели…

– Савия-то в чём виновата? Она так тебя ждала, твоё имя не сходило у неё с языка.

– Она в своём медпункте путалась с другими мужчинами.

– Нет, брат, это неправда, клевета чистой воды. Я сам свидетель, Савия ни с кем не встречалась, из дома никуда не выходила, – искренне убеждал брата Наиль.

– Да ей ничего не стоит обвести вас вокруг пальца. Она, говорят, ходила по ночам, будто бы к больным по срочному вызову. А кто знает, куда она ходила на самом деле. Она одна во всём здании медпункта, делай, что хочешь. Но люди видели и мне сказали. Всё, вопрос исчерпан! – отрезал Амир и повернулся на другой бок.

– Пора бы уже хоть немножко своим умом жить, – горько укорял сына Гатаулла-абый, чувствовавший себя ответственным за создание новой семьи. – Ты несправедлив к Савие. Она ждала тебя честно и преданно. Такую красивую, умную и воспитанную девушку ты не встретишь больше и вряд ли будешь счастлив.

Отец безнадёжно махнул рукой и, окончательно расстроенный, вышел из сарая. Как ни старался Амир внять доводам родственников и принять правильное решение, которое лежало у него где-то глубоко в подсознании, но никак не мог пересилить собственную гордыню. Чёрная ревность, усиленная действием алкоголя, отравляла его сознание, подавляя в нём любовь и не давая возвыситься над обычной бытовой сплетней.

– Дыма без огня не бывает! Уходите все! Никого не хочу видеть, не хочу жить! – кричал он, почти рыдая, и, сжав кулаки, начал бить ими по расстеленному сену.

Наиль побоялся оставить брата в таком состоянии одного. Он остался с ним на сеновале и предпринял ещё несколько попыток к восстановлению справедливости, но, так ничего не добившись, уснул. Амиру же было не до сна. Всю ночь, самую горькую ночь в своей жизни, он ни на минуту не сомкнул глаз. Впрочем, как и Савия.

Савия со своими баулами вернулась к той бабушке, у которой она жила раньше. Задыхаясь от обиды, оплакивая свою несчастную судьбу, которая, видимо, в недобрый час привела в эту далёкую от её дома деревню, чувствуя себя униженной и оскорблённой, она ненадолго задремала только под утро. Это было началом их жизненной трагедии.

Утром, спустившись с сеновала, Амир узнал, что Савия ушла. Всей душой он желал, чтобы она вернулась, успокоила его, сказав, что это неправда, или, если это правда, упала бы перед ним на колени и просила прощения. А он? Смог бы он её простить? Нет, в тот момент он не был способен на это. Лучше бы всё оказалось ложью. Хоть бы она пришла и тогда… Амир никак не мог чётко сформулировать свои желания, душа разрывалась от тоски по любимой и от ревности.

Савия же, так и не узнавшая, в чём дело, тоже всей душой желала, чтобы Амир пришёл за ней, упал перед ней на колени, умолял её простить за его недостойное, неадекватное поведение.

Так два молодых сердца, созданных друг для друга, каждый ожидая серьёзного шага от другого, и ни один не нашедший в себе силы сделать его первым, обрекли себя на трагическую судьбу. Их любовь, как машина без тормозов, пущенная под откос, прошла все этапы падения. От серой тоски до чёрной ненависти друг к другу. Эта история повлияла на всех членов семьи. Гатаулла-абзый, считавший себя виноватым перед Савиёй, стал угрюмым, необщительным, старался как можно больше времени проводить на работе. Наиль перестал подшучивать над братом, стал более серьёзным и почти перестал разговаривать. Обиженная на своего сына, Хадича-апа стала меньше улыбаться, общалась в основном со своим домашним скотом. Хотя она по-прежнему вовремя стирала одежду, топила баню, готовила еду, Амир чувствовал, что её отношение к нему изменилось. Похоже было, что её фанатичная любовь к старшему сыну сменилась равнодушием. Она часто плакала украдкой, будто потеряла кого-то очень близкого. Амира это раздражало, и однажды он не выдержал:

– Хватит тебе терзаться из-за какой-то там Савии! Она сама виновата, не умела ждать, – проворчал он сердито, стараясь убедить в этом больше себя, чем мать.

А она повторяла всё то же, твёрдо принятое мнение семьи:

– Ой, сынок, в нашем роду ещё никогда не было такого прекрасного во всех отношениях человека: и добрая, и красивая, и ловкая. Видимо, Бог посчитал, что мы не достойны такого подарка судьбы.

Амиру гордость не позволяла допускать слабинку, с большим трудом, придав голосу твёрдость, он попытался успокоить мать:

– Не переживай, мама! Я тебе из Казани привезу другую невестку, ещё красивее и умнее.

– Ты опозорил её перед всей деревней. Обвинил в неверности, а ведь у тебя наверняка нет четырёх свидетелей, подтвердивших это, как велено по Корану, а значит, ты оклеветал человека, и на этот смертный грех толкнул тебя какой-то твой коварный враг. Когда-нибудь это выяснится, помяни моё слово. Только уже поздно будет…

Хадича-апа, обычно крутясь между кухней и домашним скотом, казалась очень простым человеком, но в этой чрезвычайной ситуации она проявила глубокое понимание жизненных проблем и сложных человеческих отношений.

– Ревность – это одно из самых скверных качеств и тоже большой грех, – продолжала Хадича-апа. – На такого человека нельзя положиться ни в чём, он никому не верит, даже себе, всех подозревает в чём-нибудь плохом. Счастье всегда обходит таких стороной, потому что в него они тоже не верят.

Слушая глубокие философские размышления матери, Амир ошеломлённо молчал. «Надо же, – думал он, – видимо, при необходимости в каждом человеке может проснуться философ».

Несколько дней Амир провалялся на сеновале, как последний лентяй и бездельник. Его бросало то в жар, то в холод. Отцовская кислушка помогала немного забыться, и тогда удавалось вздремнуть. Когда просыпался, жизнь казалась совершенно пустой и бессмысленной. Хотелось умереть или хотя бы вернуться обратно на крейсер «Калинин». Потом он всё же взял себя в руки, слез с сеновала, помылся в бане и сел за книги с твёрдым намерением поступить в университет. После длительного перерыва учёба никак не шла, да и всё вокруг напоминало о Савие, причиняя боль и отвлекая от занятий. Наконец, под предлогом того, что не хватает учебников и надо посидеть в библиотеке, он уехал из деревни в Казань.

Савия же искала утешение в своей любимой работе. Она стала ещё внимательнее и ласковее к своим пациентам. Капризные бабушки и дедушки, заметив это, взяли в привычку «прилетать» в медпункт на своих больных ногах по два, а то и по три раза на день. Только когда приходилось проходить мимо дома, недавно бывшего для неё таким родным и близким, она переходила на другую сторону улицы и, зажмурив глаза, пробегала как можно быстрее.

А время шло. Вот уже и осень постучала в окошко. К хроническим болезням бабушек и дедушек добавились острые респираторные заболевания. Савия не успевала привозить из райцентра лекарства. И вот однажды, когда она в очередной раз сидела в раздумье о том, как бы съездить за лекарствами в райцентр, может, и работу там себе поискать, будто услышав её мысли, в медпункт заскочил запыхавшийся Ленар.

– Савия Идрисовна, я тут в райцентр собрался, вам ничего не нужно?

Савия не подозревала, что Ленар, то и дело преподнося подарки женщине, убиравшейся в медпункте, был всегда в курсе её планов, следил за каждым её шагом.

– Ну конечно, надо, я как раз собиралась выйти к автобусу. У меня дел в райцентре полно, – простодушно обрадовалась Савия.

– Ну так нет проблем. Нашу любимую медсестру с удовольствием увезу и привезу. Помогать друг другу – это святой долг всех живущих на земле.

Оказалось, что машину Ленар, заботясь о репутации, предусмотрительно оставил не перед выходом из здания медпункта, а на другом углу, подальше от людских глаз. Демонстрируя исключительную воспитанность и хорошие манеры, он сам открыл дверцу перед дамой. Когда она уселась, заботливо поправил её подол юбки, чтоб не прищемился. Приговаривая «всё будет в порядке, всё о’кей», слегка погладил её по плечу и завёл машину.

Всю дорогу Ленар развлекал Савию разговорами о школе, об учителях, учениках, их родителях, включая в свой рассказ различные пословицы, поговорки и остроумные выражения. Савия отметила про себя богатый словарный запас и грамотность речи собеседника. Его глубокие большие глаза светились нежностью и трепетной заботой по отношению к ней. В его многословности чувствовалось какое-то волнение, будто он никак не решался высказать свою главную мысль.

– Вы, кажется, хотите мне сообщить что-то важное? – решилась помочь ему Савия.

– Боюсь, вы обидетесь, если я скажу вам правду. Я же ещё и виноват буду.

– Я уже готова к любым превратностям судьбы, – вздохнула Савия, – говорите, мне сейчас правда необходима.

– Вы поняли, почему Амир себя так странно вёл?

– В том-то и дело, что я ничего не понимаю. Может, у него с головой что-то?

– Нет. С головой у него всё в порядке. Просто… в городе, где он служил, он влюбился без памяти. И женился. В эти дни его жена должна приехать в деревню. Вот он и оказался меж двух огней. Этим и объясняются его раздражённость и беспробудное пьянство. Всю дорогу он мне рассказывал о том, какая она красивая и сексуальная. Сам-то я не люблю вмешиваться в чужую жизнь.

Ленар через маленькое зеркальце перед ним всё время наблюдал за тем, какое впечатление производят его слова на Савию. Она побледнела, как январский снег, и обеими руками закрыла лицо. Ленар, придав лицу тревожное выражение, резко остановил машину:

– Наверно, я зря сказал об этом. Нарушил мужскую солидарность. Только моё искреннее уважение и дружеское расположение к вам заставили меня сделать это. Я не переношу бесчестия и коварства.

Савия постаралась скорее взять себя в руки:

– Я вам искренне благодарна за то, что вы открыли мне глаза. Почему же он мне не сказал об этом прямо. Я бы поняла. А он изображал из себя обиженного, надулся, не разговаривал, не попытался даже выяснять отношения. Кому это надо? Во всяком случае, это не по-мужски.

Савия посидела некоторое время в задумчивости:

– И всё-таки Амир оказался порядочным человеком. Другой бы, как ни в чём не бывало, сначала воспользовался честной девушкой и только потом сообщил бы о своей женитьбе. Такая возможность для него была вполне реальна. Только жаль, что у него не хватило духу сразу сказать мне правду: «Савия, мол, извини, так и так, так получилось…» Тогда и я бы не была такой ошарашенной.

– Я бы на его месте именно так и поступил, – заявил Ленар, не упуская момента возвысить себя в глазах девушки. – Что тут скрывать-то. Что случилось, то и случилось, бывает…

Эти разговоры бередили Савие раны, кровь хлынула в голову, перед глазами прыгали какие-то неясные тени, но девушка взяла себя в руки, побывала в райцентре в больнице, в аптеке, со всеми проконсультировалась и, в полной мере исполнив намеченное, в условленное время явилась к месту встречи. Ленар, тоже «сделав все дела», уже давно ждал её там.

– Целый день в бегах, есть хочется, давай зайдём в кафе, перекусим, – просто предложил он.

Савия тоже проголодалась, и предложение Ленара было как нельзя кстати, поэтому она не сочла нужным кокетничать и отказываться. Исходя из возможностей центрального районного кафе, Ленар заказал какие-то нехитрые блюда, шампанское, сам пить не стал: за рулём, но медсестру угощал усердно, то и дело прилежно наполняя её бокал. Савия, утомлённая жизненными перепитиями последних дней, с удовольствием расслабилась, выпила, щёки немного порозовели, в её поведении появилась некоторая раскованность. Чутко уловив едва заметную перемену в физическом и духовном состоянии девушки, Ленар нежно взял в руки её пальцы и поднёс к своим горячим губам. В этот миг Ленар был похож на мужчину, готового всю жизнь носить женщину на руках.

– Савия, не обидетесь, если я от души скажу вам одно слово.

– Валяйте, хоть два, – засмеялась Савия.

– Я ведь в вас влюбился с первого взгляда, но признаться не решался, всё время мучился от ревности. Я даже попробовал жениться, чтобы позабыть вас, но выдержал только неделю, потом выгнал её из дома. А вы были с Амиром, и у меня не было никакой надежды.

– Не напоминайте мне про этого мямлю, ненавижу его имя, его самого! – в отчаянии воскликнула Савия дрогнувшим голосом, готовая заплакать.

Искорки надежды заиграли в душе Ленара. Он взял свой стул и подсел к Савие поближе:

– Савия, вы всё равно его любите, да?

– Нет, уже нет, сказала ведь, ненавижу!

– Время берёт своё. Может, и меня оценишь, полюбишь… Особенно, если примешь моё предложение и выйдешь за меня замуж.

– И тебя не люблю, и себя не люблю. Но если пообещаешь не выгнать меня через неделю, как первую жену, твоё предложение приму, назло себе. Формально и у меня это будет второй брак, хотя я всё ещё девственница.

Ленар от радости вскочил со своего стула и, готовый обнять весь мир, положил руку девушке на талию.

– Не спеши, дружок, успеешь, – с этими словами Савия отстранила от себя Ленара, – нам ещё надо о многом договориться. Хочу объяснить, почему я принимаю твоё предложение. Недавно я прочитала новый роман Мусагита Хабибуллина «Кубрат-хан». Так вот там красавица Аппак вышла замуж за Кубрата без любви, от безысходности. Но вот они стали вместе жить, растить детей. Аппак лучше узнала своего мужа и по-настоящему влюбилась в него. А вдруг и с нами произойдёт такое чудо? Я на это надеюсь, но у меня есть три условия, пообещай выполнить их беспрекословно, поклянись!

Ленар вскочил с места, как прилежный ученик, и с готовностью произнёс:

– Согласен, хоть сто одно условие!

– Нет, нет, только три. Первое – как только прочитают никах и распишемся, сразу же из этой деревни уедем куда-нибудь подальше, хоть к чёрту на кулички. Второе – я продолжу учёбу, хотя бы заочно. Хочу наравне с тобой иметь высшее образование. Третье – это условие со временем может стать самым важным – никогда, ни при каких обстоятельствах… даже перед смертью ты не будешь вспоминать о том, что я вышла за тебя замуж от отчаяния, без любви, будем жить, никогда не упоминая об этом в своих разговорах, будем растить детей, принимать гостей в своём доме, петь, танцевать…

Первые два условия Ленар принял легко (там видно будет), третье всколыхнуло в нём ревность и сильно задело его мужское самолюбие.

– Ты совсем ко мне равнодушна? Я тебе ни капельки не нравлюсь?

– Я не говорю, что не нравишься, – серьёзно проговорила Савия, внезапно трезвея, – если бы я была равнодушна, как холодная луна, я бы здесь не сидела и не болтала бы с тобой, вручая свою судьбу в твои руки. Ладно, хватит, поехали.

– А если у нас будет ребёнок, кто будет за ним ухаживать, когда ты пойдёшь учиться? – не унимался Ленар.

– Это уже моя забота. Что-нибудь придумаем, в детдом не отдадим.

В тот же день вечером Ленар договорился с муллой о никахе, явившись к нему с гостинцами, специально для этого купленными днём в райцентре. Щедро угостив председателя сельсовета, он добился, чтобы его брак с Савиёй был зарегистрирован срочно, без всяких испытательных сроков. Так, в течение трёх дней Савия стала законной женой Ленара. Причина этой спешки была вполне понятна. Девушка могла заупрямиться, передумать. Амир мог, сдав экзамены в вуз, приехать в деревню и спутать все его планы, да ещё и свои увесистые кулаки пустить в ход.

О том, что Ленар с Савиёй расписались и, никому ничего не сказав, исчезли из деревни в неизвестном направлении, сообщил брату Наиль, когда Амир приехал в деревню, уже став студентом Казанского университета. Так что будущему историку ничего не оставалось, кроме как постараться забыть о своей неудачной женитьбе и, забравшись на сеновал, рыдать, как ребёнок, уткнувшись в сено. Хотя свою ошибку он уже осознал, но истинную правду он узнал намного позже, очень поздно, лишь тридцать лет спустя.

* * *

На другой день после лекции профессор Амир Ахмадеев постарался пораньше закончить свои дела, деликатно освободиться от своих сопровождающих лиц и стал ждать Савию. Она появилась в коридоре университета в точно назначенное время. Они поздоровались за руку как старые, давно не видевшиеся друзья. Обычно, когда встречаешься со старым знакомым после длительного перерыва, то в первую очередь бросается в глаза то, что он сильно сдал, пополнел, потускнел. Но поговорив с ним о милом прошлом, пооткровенничав, видишь, что в основе своей он всё тот же, почти не изменился, свои симпатичные черты сохранил. По отношению к Савие Амир испытал такие же ощущения. Вчерашняя сгорбленная старушка сегодня показалась Амиру довольно обаятельной, слегка пополневшей, но всё же сохранившей фигуру, с тем же острым взглядом небесно-голубых глаз. Может, конечно, этому впечатлению способствовали яркие украшения, которые она не забыла сегодня надеть: крупные блестящие серьги с голубым изумрудным камешком и ожерелье из тех же голубых камней, которые ей очень шли. От неё исходили лучи светлой и чистой любви их молодости. Попав в эту ауру, Амир и сам будто сбросил с плеч тяжёлый груз прожитых лет.

Амир Гатауллович проводил женщину в узкую комнату с одним окном, усадил рядом с собой за студенческую парту и сразу же задал вопрос, который волновал его всю жизнь:

– Савия-ханум, выйдя замуж за любимого человека, вы, наверно, прожили счастливую жизнь?

Женщина не торопилась с ответом. Счастье не спрячешь. Оно проникает во все клетки человеческого организма, отражается во взгляде, глаза излучают негасимый свет. У Савии же, наоборот, при упоминании о счастье взгляд погас и по лице пробежала тень.

– После смерти поздно каяться, так, кажется, говорят.

– Ну почему такой пессимизм? Мы ведь ещё живы и обязаны прожить то время, которое нам отведено, и уметь радоваться каждому дню.

– Это мы с тобой, Амир, должны были стать самыми счастливыми людьми на этом свете. Остаётся только извиниться перед нашей любовью за то, что мы её предали.

Но Амир снова упрямо повторил свой вопрос, будто для него не было ничего важнее.

– И всё-таки, Савия, ты счастлива?

– Если восемь лет тюрьмы и одинокая старость – это счастье, то в нашей огромной России счастливей меня никого не найти, наверно, Амир Гатауллович.

Амир, поняв неуместность своего копания, прикусил язык и растерянно погладил свою треугольную бородку, будто ища в ней поддержку.

– Понятие счастья ещё никем точно не определено и, скорее всего, определение, которое удовлетворило бы всех, найти невозможно, – начала свой рассказ Савия. – Для человека, никогда не знавшего спокойной семейной жизни, основанной на взаимопонимании и любви, наверно, это и есть высшее счастье. Моя жизнь – это целый роман. Я в своей жизни любила только одного человека – тебя. Переехав жить к вам, я сделала большую глупость. С неё и начались все мои несчастья. Любовь моя оказалась горькой, беспросветной. От обиды, разочарования и безысходности, назло тебе я вышла замуж за Ленара, без любви. Мы сразу же уехали из деревни. Это было одним из моих условий. Всё это тебе должно быть известно. Мы обосновались в Ижевске. Я поступила учиться в медицинский институт, днём училась, вечерами работала. Забеременела, хотела родить ребёнка. Ленар этого не хотел. Он сказал, что нам ещё рано тратить свою жизнь на пелёнки-распашонки, да и учёбу надо закончить, квартиры своей нет, успеем ещё. Фактически насильно он вынудил меня избавиться от беременности. В то время я ещё не смела перечить мужу. Больше детей мне Бог не дал, видимо, в наказание за то, что отказалась от божьего дара.

Упоминание о нерождённом ребёнке заставило Савию прослезиться. Закрыв лицо руками, она немного поплакала, но постаралась взять себя в руки и продолжила:

– В Ижевске Ленар не пошёл в школу, он устроился на работу в милицию. Благодаря этому в течение года мы приобрели квартиру. Я закончила институт, стала работать терапевтом в поликлинике. Вроде бы жизнь наладилась, я всё время старалась полюбить Ленара, найти в нём положительные черты, не перечить ему.

– Может, ты и влюбилась в него со временем, – будто ревнуя, ввернул Амир своё слово.

– Конечно, человека, с которым вместе строишь жизнь, надо уважать и ценить, а любовь, Амир, это совсем другое, это самое высокое и самое святое чувство для человека. Основное чувство, которое я испытывала рядом с Ленаром, – это одиночество и бессмысленность своего существования. Его чувства ко мне тоже остыли. Любовь – это очаг, огонь в котором надо поддерживать вдвоём. Нрав у Ленара становился всё более жёстким, разнузданным. Он оказался очень непорядочным, подлым человеком. Я каким-то шестым чувством понимала, чувствовала, что всё так и будет, но желание отомстить тебе взяло верх. Вот моё зло против меня и обернулось. Чем больше я старалась наладить нашу семейную жизнь, тем больше он распоясывался, ко всему придирался. А всему виной был ты, не знаю, чувствовал ты это или нет.

– Я-то при чём? – удивился Амир.

Савия, нервно накручивая на палец свой носовой платочек, продолжала:

– Почти каждый день он талдычил одно и то же: «Меня не любишь, всё о нём, об Амире, мечтаешь, и замуж за меня вышла только ему назло». Стал много пить. Ладно бы, если в компании, с друзьями, а он взял в привычку пить дома, в одиночку, после работы, будто поставил целью своей жизни спиться. И меня заставлял пить. Я терпела, стиснув зубы, сама ведь виновата. Его я тоже старалась спасти, в водку подмешивала воду, уговаривала. Наконец моё терпение лопнуло, и я подала заявление на развод. Узнав об этом, он как будто испугался, бросился на колени, стал умолять, сказал, что жить без меня не сможет и с работы его выгонят, просил дать ему шанс. Я сдалась. После этого он действительно пить бросил, стал вовремя приходить домой, осыпал меня подарками. Мечта о спокойной семейной жизни вроде бы реализовалась. На безрыбьи, как говорится, и рак рыба. Я была довольна. Только моё семейное счастье длилось недолго. Оказывается, моя трагическая судьба меня уже поджидала.

Однажды Ленар снова пришёл домой разгорячённый, выставил на стол две бутылки водки. Налил мне водки полный стакан. Когда я, чуть коснувшись губами, поставила стакан на стол, с криком: «Брезгуешь пить налитую мной водку, а из рук Амира и яд бы выпила!» он схватил пистолет, громко щёлкнув затвором, зарядил его и положил на стол между блюд с едой. Кивнув в сторону пистолета, он как бы подмигнул мне и впервые за всю нашу совместную жизнь начал разговор о нашем прошлом. «Ты ещё не знаешь, у твоего мужа не голова, а дом советов. Скажешь почему? Да потому что я ради своего счастья посадил в калошу сразу троих: старика Гатауллу, выспросил у него, когда приезжает Амир, когда он будет на вокзале. Потом караулил его на вокзале целую неделю. А он, бедняга, обрадовался «случайной» встрече со мной, вытащил свой коньяк. Когда немного выпили, я и наговорил ему про тебя, что ты тут ему изменяла. Дал ему информацию для размышления, сказав, что в открытые ворота кто угодно может войти, а с Ильгизом я сам её видел. А он, дурак, так сразу и поверил, даже проверять не стал. Точно так же ты сама попалась на мою удочку. Я тебе насочинял про его женитьбу и всё такое. Ты тоже сразу поверила. О чём это говорит? Не было между вами твёрдой уверенности друг в друге. Значит, не суждены вы были друг другу. Ты мне суждена, понимаешь, мне! А я-то каков, а? Как ловко всё придумал, убедительно». Услышав всё это, я окаменела от ужаса. А Ленар сидел с победоносным видом и скалился во весь рот…

Не помня себя, я вскочила, схватила со стола стакан водки, выпила его до дна и со словами «Подлец, низкая тварь!» кинулась на него с кулаками. Он взял со стола пистолет и прошипел: «На, он заряжен, вот этот крючок только потяни на себя». Я автоматически взяла у него из рук оружие и потянула, как он сказал, щелчок… и пистолет вылетел у меня из рук, а сама я упала на пол. Пуля попала Ленару прямо в сердце. Мне дали десять лет. Восемь отсидела, вернулась, кое-как устроилась на работу. Теперь вот на пенсии, – закончила Савия свой рассказ и тяжело вздохнула.

– Ну а ты как, Амир? – спросила она. – Вижу, ты стал большим учёным, уважаемым человеком, времени зря не тратил, как я.

Амир, потрясённый услышанным и считавший себя виноватым в трагической судьбе Савии, посчитал неправильным отмолчаться, хотя ему очень не хотелось вспоминать о прошлых своих переживаниях.

– Да по правде говоря, Савия, я долго тебя ждал. Всё бредил тем, что ты расстанешься с мужем и меня найдёшь. Когда мне уже стукнуло тридцать, я потерял надежду на твоё возвращение и женился на первой девушке, которая мне улыбнулась. Стали жить, как все. Обзавелись квартирой, детьми, сыном и дочерью. Детей воспитывали по английской методике, только лаской и уговорами, никаких ремней, никаких наказаний. Сын уже в школе, в старших классах, начал пить, ни учиться, ни работать не хотел, связался с группировщиками и в конце концов его привезли из Санкт-Петербурга в табуте. Его убили в какой-то драке. Когда дочь вырастили, поставили на ноги, жена от меня ушла, переехала жить к дочери, но долго там не задержалась, снова вернулась ко мне. Это дети всегда могут вернуться к родителям, а родители не очень-то могут греться у семейного очага своих детей. Эта проблема отцов и детей вечна.

Дочку я назвал Савиёй и только потом понял свою ошибку. Каждый раз, когда я произносил это имя, вспоминалась ты, я начинал искать твои глаза, но сразу же встречал другие, холодные, сероватые, и настроение портилось. Что касается моего состояния в настоящий момент, то всю радость жизни, удовольствие и утешение я нахожу в своей любимой науке. Всё лето провожу в экспедициях, зимой – на разных встречах, в научных командировках. Домой идти не хочется. С женой у нас полное отчуждение. Общих радостей нет. Некое подобие семьи образуется только когда приезжают внуки. Да, чуть не забыл, мама вспоминала тебя до последних дней, так и не простила меня за то, что я тебя обидел. Умерла от инфаркта, неожиданно быстро. Отец и Наиль вспоминали о тебе редко, то ли забыли, то ли меня щадили, не знаю.

Амир помолчал, потом перешёл к теме, которая его волновала больше всего.

– Ленар был прав, я глупец, Савия. Если я буду на коленях умолять тебя, сможешь ли ты меня простить? Я тоже заплатил достаточно за свои ошибки. Жизнь без любви, оказывается, пуста.

Из-под всё ещё длинных ресниц Савии на руку Амира, которая сжимала пальцы Савии, упали прозрачные капли.

– Прежде всего я виноват в том, что мы не сумели сохранить выпавшее на нашу долю счастье. Но и ты, Савия, почему так поторопилась выйти замуж, немножко подождала бы, когда я перебешусь. Говорят же, поспешишь, людей насмешишь.

Савия долго молчала. Что толку сейчас вступать в спор, обвинять друг друга. Жизнь-то уже прошла. Не всё ли равно, простит она его или нет, прошлого не вернёшь.

– Жизнь, оказывается, как летний дождь, не успеешь оглянуться, уже и прошла. Теперь, Амир, только Бог нам судья. На земле ведь столько людей, вообще не встретивших свою любовь. Так что мы всё же счастливее их, – проговорила Савия и постаралась улыбнуться. Правда, улыбка у неё получилась горькой. Не зря говорят, судьба играет человеком…

2009