Письмо первое. Обкомовская больница

Со времени распада Коммунистической партии, когда ушла в небытие организация с устрашающим названием «областной комитет», сохранились её здания, построенные в те года. Позднее они были восстановлены в качестве лечебного учреждения, по привычке именовавшегося в народе «обкомовская больница». Это учреждение располагается в центре города, точнее у Чеховского рынка, и, несмотря на то, что официальное название его изменено, многие называют его по-прежнему. При входе вывеска: «Республиканская клиническая больница № 2», но редко кто употребляет это название. На вопрос: «Где лечится муж (или жена)?» можно услышать почти что с гордостью сказанный ответ: «В обкомовской больнице». Короче, для всех, кто там лечился сам, или знакомые, родные, и для тех, кто не смог туда попасть, остаётся партийной больницей. Как судачат длинные языки, эту лечебницу в середине прошлого века построили специально для лечения чиновников (читай: обкомовских начальников), для быстрейшего избавления от похмелья, да и просто для их отдыха. Эти предположения могут подтвердить мраморные лестницы здания, оборудование, удобные кабинеты, рацион питания, отличавшийся от других больниц, наличие сада, в котором посажены почти все деревья, произрастающие в знаменитом дендрарии Сочи, и где созданы все удобства для проведения свободного времени, любования красотами, ведения разного рода разговоров. Верно и то, что я ещё не встречал больного, кто бы со всей душой похвалил работающих там докторов. Во-первых, говорят, чтобы работать там, врачей отбирали по указанию свыше, учитывая занимаемые кресла их родителей. Не могу судить, в какой степени помогала качеству врачевания такая жёсткая «селекция». В советское время людей, занимавшихся преподаванием, писательским трудом, и близко не подпускали к лечению там. Когда повеял ветер демократии и обкомы переименовались, эта больница в своём отношении к людям тоже претерпела изменения. Переступать порог больницы стало разрешаться и некоторым другим категориям людей, таким как заместители заведующих, профессоры, именитые писатели, знающие в каком направлении строчить пером, журналисты, не слишком увлекающиеся национальной тематикой художники. Но всё равно, чтобы получить разрешение здесь лечиться, нужно было удостоиться подписи высокого чиновника. В лечебном учреждении явно заметна одна перемена: среди докторов и медицинских сестёр стали появляться преданные своей работе, своими силами получившие диплом талантливые личности. Но прибыльные должности, наподобие главного врача, его заместителя, заведующих отделений, занимают прошедшие советскую «закалку», имеющие поддержку сильных мира сего. Как ранее говорил, от пролечившихся там людей не приходилось слышать утверждения, что из «обкомовской больницы» он возвратился выздоровев, расставшись со своей болезнью (может, это и не возможно). Чаще встречал людей, говоривших: «Так себе, средне, систему получил, отдохнул от житейских проблем, от ворчания жены, пообщался с прежними друзьями, знакомыми». Больше, наверное, было жалующихся на ухудшение самочувствия при выписке из «обкомовской больницы» в результате неправильной постановки диагноза. Как там говорится, здоровый человек – это человек, недостаточно проверенный врачами?

Приведу самый «свежий» пример, чтобы вы не восприняли моё мнение пустыми словами, тем более клеветой.

В августе 2011 года известного актёра театра имени Г. Камала Ирека Багманова, недавно почившего, когда у него отказали ноги, положили в неврологическое отделение «обкомовской больницы». Вернее, знаменитого артиста подкатили на двухколёсной коляске. Я его тут же узнал. Голос как при чтении произведений наших писателей, особенно М. Магдеева, такой же приятный и властный. На сцене он казался немного высокомерным, знающим себе цену. А здесь выглядел как беспомощный ребёнок. Дома в то время, пока лечил повреждённое после падения плечо, перестали слушаться ноги. Помимо того, что обездвижились, появилась невыносимая ноющая боль. В палате нас двое. Мой сосед – Маликов Михаил Степанович – главный механик кирпичного завода в селе Ключищи. Как и наш Тукай, отца не помнит, он умер, когда сыну было три месяца. Мать вышла замуж за русского, друга своего мужа (может, так успокаивала сына). Усыновивший «отец» назвал Махмуда Михаилом и записал Степановичем, только фамилию сохранил прежнюю. Сосед мой был очень благодарен отцу за это. Михаил гордится зятем-татарином, не может нахвалиться его трудолюбием. При знакомстве с Иреком-абый он представился как Михаил-Махмуд. Только наш дорогой артист сейчас в трудном положении: он изнемогает от сильнейшей боли в ногах. Чтобы забыться от боли, Ирек-абый пробует рассказывать смешные случаи из своей жизни. Он тоже, как и Шаукат Биктемиров, после смерти супруги не женился, жил с дочерью и внуком. Но ломота в ногах не отпускает. Только после введения сильного обезболивающего ему удаётся немного поспать, а затем всю ночь приходится терпеть и стонать, сидя на постели. После мы, забыв обо всём на свете, слушаем его истории, наслаждаемся его бархатным голосом, только безжалостная боль продолжает терзать артиста.

В лечебных учреждениях больных, кому не удаётся поставить точный диагноз, стараются перевести к другим специалистам, говоря, что он «не относится к их отделению». Через две недели и Ирека-абый перевели в хирургическое отделение. Провожая, мы увидели в его глазах огонёк надежды, воодушевление. Я несколько раз поднимался его проведать, но состояние артиста не улучшалось, изменений не наблюдалось. «Ночи напролёт изнываю от боли, и здесь от меня устали: врачи стараются не заходить в мою палату», – говорил он. В больнице обычно долго не держат, артиста тоже через две недели выписали домой.

По прошествии нескольких дней я позвонил ему и поинтересовался, как он чувствует себя дома, на что он ответил:

– Приехав домой и попив чаю, я решил почитать бумагу, выданную мне из хирургического отделения. Там чёрным по белому было написано: «Выписан в связи с выздоровлением». Я снова и снова перечитывал, поменяв даже очки, и был шокирован. Дожив до 80 лет, с таким я ещё не сталкивался.

– Сейчас как самочувствие?

– Постепенно выздоравливаю, кажется.

– Домашний воздух пошёл на пользу?

– Моё лечение взял в свои руки директор нашего театра – Шамиль Зиннурович.

– Он ведь по основной специальности химик, у него ещё и медицинское образование есть? – говорю я.

– Шамиль – наша опора при всех проблемах. Узнав о моём возвращении, тотчас приехал со своим знакомым доктором. Поспрашивали, посмотрели, уложили меня на фанеру. Уже вторую неделю сплю на жёстком. Не хватало этого, с первого дня, не обращая внимания на мои охи-ахи, крики и стоны, держа с двух сторон начали водить по комнате. У нас такой порядок: Шамиль ставит на ноги, Фарид Бикчентаев даёт работу. Последний уж очень просил, говорит: «Вы должны обязательно показаться в таком-то спектакле». Так что, брат, Бог даст, будем жить, 80-летие встречу на ногах. По приказу.

К сожалению, сердобольный, добрейшей души человек Шамиль Закиров скоропостижно покинул нас. Сможет ли Татарский академический театр сохранить его добрые традиции, найдётся ли человек, способный таким образом поднимать на ноги нуждающихся в помощи «багманов».

Сейчас Ирек-абый при помощи подаренной дочкой «тысячерублёвой» (его слова) палки и на улице гуляет, и на сцену поднимается, здоровается и шутит.

Видно, людей объединяют общая судьба, общие горести, как бусины на чётках, нанизывают на одну нить. Говорят, тюрьма – самое такое место, где люди сближаются, становятся на всю жизнь друзьями или врагами. Гаяз Исхаки сидел в Архангельской тюрьме с будущим президентом Польши Ю. Пильсудским. Этот факт облегчил ему дальнейшую жизнь, помог в выпуске газет и журналов. Маршал К. Ворошилов тоже поддерживал Исхаки, но советовал ему, если хочет жить, не показываться в Советской стране.

Второе место, сближающее людей, это – больница. Во мне день ото дня крепнет уверенность, что настоящих друзей можно найти только там. Как человек, большую часть жизни проведший в системе высших учебных заведений, приведу примеры из этой области. Приходит к тебе отец с намерением устроить своего драгоценного ребёнка на учёбу в институт, какими красивыми словами и обещаниями он осыпает тебя, клянётся в вечной дружбе. После разрешения вопроса чувства немного остывают, но в течение первой сданной сессии связь не ослабевает. А после ты уже не нужен. Затем и вовсе забываешься.

Совсем другое дело друзья, приобретённые в больнице. Здесь людей объединяет общая судьба. Три-четыре года назад во время зимних каникул главный врач 12-й городской больницы, многие годы являвшийся депутатом Государственного Совета, человек с национальной душой, пригласил меня полечиться и устроил в двухместную палату. Через несколько дней в одиннадцать часов ночи ко мне подселили, объяснив, что «временно», мужчину 50-ти лет. Он был в тяжёлом состоянии, с трудом дышал, стонал и почти не открывал глаз. Оказывается, он дома почувствовал себя плохо и его привезла в больницу «скорая».

Дежурный врач осмотрел больного, послушал сердцебиение, назначил уколы и вышел. Жену тоже отпустили домой. В палате мы остались только вдвоём. Немного погодя, мой сосед, еле открыв глаза, попросил пить. Он оказался татарином. К счастью, у меня были и яблочный сок, и родниковая вода, и заваренный чай. Приподняв его голову, напоил его. Потрескавшимися губами проговорив «спасибо», он уснул. До прихода врачей, жены я его ещё несколько раз «угощал» водой, а днём он уже смог сесть, вечером начал ходить. Кризис прошёл.

– Талгат-абый, меня излечил ваш сок, – благодарно говорил он.

Мой сосед – им оказался руководитель строительной фирмы Хусаинов Равиль Миргазизов – через два дня перешёл в платную, улучшенную палату, но меня не забывал. Говоря: «Жена принесла блины с мясом индейки, поедим пока горячие», заходил ко мне или приглашал в коридор посидеть, поговорить. Равиль оказался книголюбом. В своё время в Челябинске занимался продажей книг.

Выписавшись из больницы, он также не забывал меня. Хотя бы раз в месяц звонит по телефону, справляется о здоровье. Для успокоения нервов врачи ему посоветовали, оказывается, заняться пчеловодством, он и первым мёдом нас угостил. Когда мы задумали построить дом на садовом участке, выделенном моей жене Фавзие в родной деревне, первым советчиком, помощником был Равиль. Вы думаете, наверное, что добыть кирпич помогли кто-то из бывших студентов, родственников, давних друзей, и глубоко заблуждаетесь. Друг, которого я нашёл в больнице, Н. С. Маликов проявил милость. Настоящая дружба проверяется в трудной ситуации.

Второе письмо. Болезнь не выпрашивают…

Если знаменитый артист Ирек Багманов в «обкомовскую больницу» с намерением избавиться от тяжёлого недуга подъехал на двухколёсном «такси», я в это учреждение прибежал своими ногами, страшную болезнь нашёл там, а после уходил почти ползком.

Произошло следующее: осенью 1999 года по причине боли в левом колене, вернее, для того, чтобы отдохнуть от хлопот по случаю проведения 60-летнего юбилея в театре Г. Камала, я лёг в эту больницу. Здесь меня настигла страшная болезнь – инсульт, и вот уже двенадцать лет я живу под его влиянием, «стесняясь» не слишком поднимать левую ногу, «призывая к порядку» кровяное давление.

Хочется услышать от читателя, как в зарубежных фильмах: «С этого места поподробнее». Если бы сидели друг против друга, я уверен, он обязательно попросил бы рассказать об этом.

Не постучавшись, не спросив разрешения, болезнь, оказывается, словно скрывавшийся где-то зверь, накидывается внезапно и валит с ног. Это я знаю не понаслышке, а по своему горькому опыту. Хотя и не хочется вспоминать о произошедшем, но оно постоянно, как зубная боль, напоминает о себе.

Бог послал мне самый страшный недуг – инсульт, по-народному, паралич. Среди тысяч заболеваний нет, наверное, выпрошенной, по своему желанию приобретённой хорошей болезни. В литературе давно описаны для введения в заблуждение, для обмана притворившиеся больными «герои». Ещё в начале ХХ века, когда буржуазные отношения только устанавливались, в произведении Г. Камала «Банкрот» описан случай, который станет типичным для конца этого же века. В образе Сиразетдина, не захотевшего платить долг, притворившегося умалишённым, воспроизводится эта хитрость. В настоящее время кажется обычным явлением, если кто сбегает, взяв кредит, исчезает сам или его компания, меняет имя-фамилию, на худой конец, прячется в больнице.

С голубых экранов каждый день можно увидеть обманувшихся, позарившись на возможность улучшить свою жизнь, отдавших последние сбережения красноречивым проходимцам. Существует несметное количество телесериалов, показывающих примеры лёгкой жизни. Самый удобный способ спрятаться от преследователей – попасть в жёлтый дом – психбольницу, об этом хорошо известно героям драмы З. Хакима «Дурдом» («Җүләрләр йорты»). Один бездарный тип, прячась от сокращения, другой – от выплаты долга, находят своё «счастье» в этой таинственной клинике.

Конечно, большинство заболевают не по собственному желанию. Известный поэт Рустем Мингалим, журналист, писатель Джаудат Дарзаман разве сами выискали себе болезнь? Сколько лет подряд находиться в постели или жить в четырёх стенах, как птица в клетке, разве может вызвать любовь к жизни?

Болезни сердца, печени, позвоночника, желудка, диабет, заболевание рук и ног, ни одна из них, хотя и не даёт наслаждения, как утренний чай с молоком после вчерашней гулянки, но подвергшиеся им люди живут обычной, нормальной жизнью, никого не смешат хромой, неуклюжей походкой. А инсульт до неузнаваемости изменяет внешность человека. Или правая, или левая рука и нога свисают как плеть, глаза вытаращиваются, губы искривляются, одно плечо поднимается, другое опускается ниже, позвоночный столб искривляется… На первых порах лежишь на кровати, как бревно, дожидаясь помощи со стороны, когда тебе в более-менее здоровую руку всунут ложку или чашку… Болезнь выворачивает все чувства наизнанку, губы дрожат, словно готовые сорваться осенние листья, глаза наполняются слезами, то есть этот коварный недуг ломает силу воли, желание жить, как колдун, заставляя лежать неподвижно, создаёт все условия, чтобы не подняться с постели. Если даже, благодаря вовремя оказанной медицинской помощи и проявленной силе воли, ты встанешь на ноги и будешь выглядеть здоровым, руки и ноги уже не обретут былую силу. Придётся постоянно измерять давление и глотать пилюли, чтобы хворь не настигла тебя снова. Как говорится, и у тюрьмы бывает срок, а признаки этой болезни останутся вечными спутниками в твоей жизни, лишь счастливчикам удаётся избавиться от её тяжёлых последствий.

Я неспроста начал разговор с упоминания «обкомовской больницы». За два-три дня до выписки из больницы я сообщил в деканат, что скоро выйду на работу. Тот год был урожайным на яблоки. Я отправился на Чеховский рынок за фруктами и встретился там со своим заместителем, специалистом по литературе начала ХХ века Тагиром Гилязовым, чрезвычайно порядочным человеком. Он тоже, оказывается, покупает фрукты. Поглядев друг на друга и покраснев (причина: он выбирает яблоки во время рабочего дня, а я – нарушая больничный режим), мы расстались, договорившись встретиться в деканате. Что поделаешь, моё предположение оказалось не соответствовавшим воле Бога. В тот же вечер, когда сидел и слушал последние новости, во всём теле я почувствовал незнакомую доселе дрожь и какое-то внутреннее беспокойство. Как выяснилось позже, это были предвестники инсульта, требующие незамедлительного принятия мер. Я попытался выяснить своё непонятное состояние у заведующей отделения терапии, которая оказалась дежурным врачом по больнице. Стройная, голубоглазая красавица, с пышной причёской, Татьяна Фёдоровна мою тревогу всерьёз не приняла, наверное, сочла за каприз профессора и сурово посоветовала:

– Выглядите здоровым. На ночь примите аспирин и снотворный препарат. Всё пройдёт.

В молодые годы ещё доверяешь врачам, придерживаешься их советов. Я тоже сделал, как сказала доктор, спокойно вроде бы поспал. Наутро почувствовал себя лучше, помылся, побрился, после, спустившись в зал, даже поделал физические упражнения. Выходил и в сад. Ближе к вечеру почувствовал возвращение вчерашнего состояния. Снова отправился на поиски лечащего врача. Татьяна Фёдоровна ещё не успела выйти из здания. Я принялся объяснять свои ощущения, говоря о лихорадке, непонятном дискомфорте во всём теле. Прозвучал вчерашний ответ:

– Я скажу сестре. Вам дадут аспирин и снотворный препарат. Всё пройдёт.

Не удосужившись проверить сердцебиение, измерить кровяное давление, не снизойдя до таких «мелочей», доктор ушла домой.

На третий день утром я встал с трудом, умылся и снова прилёг на кровать. Попытался через медсестру пригласить врача, но получил знакомый ответ: «Пока нет времени. Освобожусь – приду». И всё. Никому нет дела, что у тебя ухудшилось самочувствие. Поднявшись с намерением, хотя бы держась за стены, самому дойти до врача, я случайно взглянул в зеркало, прикреплённое к шкафу, и не узнал себя. Левая сторона верхней губы перекошена, да так сильно, что рот открылся, как у птенца, ожидающего корм, один глаз прищурен, щёки напоминают печёное яблоко. В своих фильмах Чарли Чаплин так передразнивал невзлюбившихся людей. Пытаюсь обратиться к соседу, спросить, что произошло с моим лицом, а язык не слушается, даже короткую фразу не могу выговорить, будто в рот засунули обледенелую варежку. Обратив внимание на моё бурчание в попытке что-то сказать и взглянув на меня, он помчался за врачом. Чувствуя недомогание, я ещё с вечера позвонил жене и сказал о плохом самочувствии. Она сама врач и даже не видя глазами, зная, что я не беспокою по-пустякам, внутренним чутьём поняла моё состояние и на помощь с собой привела моего односельчанина, удивительно отзывчивого, милосердного человека – Ильдара Камалова. (К сожалению, они оба уже покойные.) Заведующая отделением, догадываясь о произошедшем и чтобы не брать на себя ответственность, пришла с невропатологом по фамилии Есин. В тот момент уже по моему виду, не будучи врачом, можно было определить болезнь. Но всё же постановка диагноза сопровождалась известными ещё со времён Абугалисины «процедурными» головоломками: пожать двумя руками пальцы доктора, водить глазами за маленьким блестящим молоточком вверх-вниз, вправо-влево, постукивания по коленям, локтям, нахождение кончика носа при закрытых и открытых глазах. После чего предлагается походить по комнате. Как в анекдоте про Чапаева, сдавшего экзамены для поступления в академию, так и я первую часть испытаний более-менее прошёл, но на последнее не нашёл сил, согнулся, повинуясь притяжению Земли.

– Должно быть, инсульт. – Сделав такое «большое открытие», специалист по нервам с важным видом вышел из палаты.

Галия и Ильдар, переодев меня в больничную одежду, подняли на седьмой этаж, в отделение реанимации. Ровно одиннадцать дней, как бревно, пролежал я там.

Оказалось, на протяжении последних трёх дней я жил с инсультом. Если бы с первого дня начал принимать необходимые лекарства и соблюдал постельный режим, болезнь так не разыгралась бы во мне, не обездвижила всю левую сторону. Думаю, будь я дома в тот день, почувствовав себя плохо, вызвали бы «скорую» и быстрее поставили диагноз. Может быть, не оказался бы в таком ужасном состоянии. Что поделать, от судьбы не уйдёшь…

А. Ситель в своей книге «Гимнастика для сосудов» (М., 2009) пишет так: «Если при инсульте человеку не оказана незамедлительная помощь, каждая минута равняется потери 1,9 миллионов клеток головного мозга». Посчитав два с половиной дня, проведённых в состоянии инсульта, для определения, сколько клеток потеряю, недостаточно окажется всех известных нам цифр. Выжившие клетки тоже «капризные», как знающая себе цену красивая девушка, постоянно требуют к себе внимания.

В отделении «возвращения с того света», то есть реанимации, царит особый мир. Туда никого не впускают, даже самого близкого тебе человека, передачи не принимают. В неимоверно большой комнате, как в казарме, на расстоянии пяди от пола (на случай, если кто упадёт) ровными рядами выстроились кровати, на них лежат, завёрнутые в белые простыни, десять – двенадцать человек. Все мужчины, всем, не переставая, вливаются жидкие лекарства. Перед тобой на экране отражаются показатели кровяного давления, сердцебиения, пульса. Через маленькие окошки, проделанные в стене напротив, за тобой следят медсёстры – земные ангелы.

В первый день у меня не было сил интересоваться соседями: я всё спал или лежал с закрытыми глазами. Оказывается, справа от меня лежит такой же горемыка, как я, с параличом. Находящийся на лежанке слева задыхается, стонет. Через одну кровать справа кто-то пытается принять сидячее положение. Ближе к выходу, судя по отсутствию звуков, некто, остывающее тело которого санитары уже вывозят из палаты.

Целыми днями лёжа, глядя в белый потолок, приходишь к мысли, что если удастся выжить, знал бы и ценил каждое мгновение жизни. При закрывании глаз видятся разные цвета, одинаково одетые люди, танцующие брёвна. Предстают образы близких людей. Действительность дополняется картинами вымышленной жизни. Из-за того, что погибли многие жизненно важные клетки головного мозга, сны не запоминаются. Оказывается, способность рассказывать про свой сон во всех мельчайших подробностях, это признак здоровья. Теперь, когда перестаю припоминать виденные сны, я прихожу к выводу, что пора ложиться в больницу для принятия систем. Многолетний жизненный опыт обратил моё внимание на такую особенность головного мозга. Спустя несколько дней во мне «проснулась совесть»: я ведь обещал выйти на работу через два-три дня, не смог сдержать слова, надо как-то сообщить. Попросив ручку и бумагу, «принялся за работу», хотел написать: «Меня не скоро ждите, немного приболел» (как, каким образом отправлю, об этом не задумывался), а вместо разборчивого почерка получились только палки, напоминающие буквы рунического алфавита.

А весть о моём заболевании молниеносно дошла до деканата, когда я не появился там в условленный день.

Именно в эти дни, оказывается, решалась моя судьба: встану ли я на ноги или останусь на всю жизнь жалким существом, который будет находиться только в постели и коляске. Моя душа и тело, закалившиеся ранее, когда босиком по утренней росе ходил на поиски коровы, не вернувшейся с пастбища, во время весеннего половодья, осеннего бездорожья, зимних буранов пешком добирался до Альметьевска, расположенного на расстоянии пяти-шести километров, ел печёную картошку, косил сено, рубил лес, доставал мочалку, сдирая кожуру липы, обиделись на меня за то, что своевременно не предпринял меры, но сделали всё возможное, чтобы вытащить себя из болезни.

По прошествии пяти-шести дней стадии «бревна» начали лучше видеть глаза, слышать уши, во мне проснулось желание понимать и принимать «внешний мир».

Как я говорил, через окна в стене за нами наблюдают дежурные медсёстры. Одно такое окно оказалось как раз напротив моей кровати. Во мне то ли проснулся писательский интерес, то ли педагогическое ремесло дало о себе знать, я, стараясь не слышать окружающие меня стоны и оханья, обратил всё своё внимание изучению жизненных красок на той стороне окон. Потому что там находится сама молодость, красота, настоящая реальная жизнь. И не только их видеть, оказывается, если прислушаться, то через форточку можно услышать их голоса, даже слова понять. Хотя мне в жизни и не пригодилось, но я, например, узнал секреты засолки огурцов, помидоров и перца, что цены на Чеховском рынке по сравнению с другими торговыми центрами выше. И «виновных» знаю: цены, оказывается, повышают живущие поблизости в престижных домах чиновники, депутаты, новые русские и «старые» татарские баи, то есть, по-ихнему, «толстосумы» (в этом случае я почувствовал себя на стороне медсестёр). Наконец, запомнил, кто из врачей зол, «как фашист», а кто добр, интеллигентен и считает за людей не только медсестёр, но и санитарок тоже. Когда сутками сидишь на дежурстве, не секрет, что невозможно обойти и личную жизнь. Однажды я с наслаждением слушал рассказы довольной семейной жизнью дамы. Но чаще приходилось слышать жалобы о низкой зарплате медсестёр, о том, что одну ставят постоянно на ночное дежурство, не дают поспать, и искренне жалел эту женщину с тёмными кругами под глазами, от тяжёлой жизни со впалыми щеками. Переживал за Лейлу, луноликую красавицу с чёрными волосами и чёрными, словно спелая черёмуха, глазами, у которой не было детей, хотя она уже три года замужем, а муж начал погуливать, вчера даже дома не ночевал. Тяжело воспринял, что светловолосую, голубоглазую Оксану бросил парень. Я мысленно ругал на чём свет стоит этих мужчин, обидевших таких красивых, добрых женщин. И испытывал неудобство от того, что не могу ничем помочь им, рассказывающим о своих личных трагедиях друг другу (и мне), вытирая белыми салфетками горькие слёзы.

Сейчас понимаю: в учреждении, где решается судьба человека, должны быть и требовательные, суровые врачи. И всё же Лейле и Оксане, когда они подходят ко мне, пытаюсь сказать слова утешения, но вспоминаю, что нельзя подслушивать секреты, и здоровой рукой спешно прикрываю рот.

Через семь-восемь лет после выписки я наведался в больницу с гостинцами для девушек, которые ухаживали за мной в самые трудные дни. Расспросил о них у врача, работавшего в том отделении, только, к сожалению, он их не вспомнил (я не знал фамилий, получилось, наверное, как «на деревню дедушке»). А они для меня до сих пор всё ещё молодые, печальные, мечтательные красавицы… Счастливые в своих несчастьях медицинские сёстры…

Когда меня из отделения реанимации спустили ниже, я был ещё не в состоянии встать на ноги, самостоятельно удовлетворять свои потребности. Левая сторона (рука и нога) будто приклеена к туловищу, не разнять. Не чувствует ни боли, ни щипания. Если на верхнем этаже кормили с ложки, то здесь приносят еду, оставляют на тумбочке и уходят (не ты один). Вот тогда и начинается испытание. Приблизившись к самому краю постели, дотянувшись до ложки, голову приподняв и прислонив к подушке, взяв из тарелки еду, пытаешься донести её ко рту. Когда тянешься за чем-нибудь, например, за ложкой, водой, яблоком, «неживая» левая сторона «сталкивает» тебя вниз, на пол. Это происходит с такой космической скоростью, что не успеваешь заметить, как оказался на полу. Мне приходилось слышать, что ничего просто так не делается, что падать с кровати тоже надо умеючи. На самом деле так, оказывается. Только вот обратно забраться сложнее, чем подняться на высокую гору. Мой сосед Наиль Джамалиев может ходить, даже носки сам надевает (чему я больше завидую), и левая сторона его более-менее подвижная, но с такой серьёзной задачей, чтобы поднять кого-то, не справится. Поэтому он приводит на подмогу дежурных медсестёр, санитарок. Мужчине, который месяц назад ещё был полон сил, и обидно, и стыдно, когда его поднимают женщины. Не говоря уже о том, как его позорит, удерживая за руки и ноги, затаскивание наверх красавицами, которых самих надо бы носить на руках. Что поделать, приходится терпеть. Со временем я нашёл выход. Чтобы лишний раз не падать, начал пугать соседа (это называется «шантаж») тем, что могу упасть.

– Парнишка (он был на двадцать лет моложе меня), если не хочешь мучиться, поднимая меня с пола, помоги мне взять ложку, подвинь кашу, налей воду… – перечислял я свои просьбы.

Глядя на то, как товарищ Джамалиев исполняет каждый мой «каприз», можно было сделать вывод, что ему гораздо легче подать ложку, чем поднимать меня с пола (если даже за этот период я похудел на шестнадцать килограммов).

Не хватало мне «состариться», жалея брошенных парнями, обманутых мужьями медсестёр: мой сосед тоже, оказывается, в положении попавшей в паутину сороконожки.

На пятнадцатый день нахождения в неврологическом отделении сын Ильшат вывел меня в коридор. Передо мной как будто открылся другой мир. Светлый, длинный коридор, на стенах стенды с рекомендациями о сохранении, укреплении здоровья. Медсёстры, одна краше другой, снуют по коридору. Мне захотелось крикнуть, что есть силы: «Я на своих ногах вышел на белый свет, почему не замечаете меня?» Кому надо, если не ему самому, что какой-то бледнолицый дядя, приволакивая левую ногу, пытается ходить? В этом мире человек одинок: один рождается, один умирает. В середине жизни, оказывается, можно испытать такое состояние: Вселенная и ты. На тот момент для меня миром без границ являлся больничный коридор.

Прохаживаясь по коридору, начал понимать, что во мне изменилось мировоззрение, я совсем по-другому отношусь к природе, людям, воде, огню, луне, звёздам, и мифологию, и всё я теперь воспринимаю по-новому, более жизненно. Если даже белый свет ограничивался стенами больницы, я испытывал лёгкость, свободу. Мои горизонты расширились, чувства раскалились. Я представлял, как на облаках проносится моя молодость, птицы воспевают любовь.

– Человека время не изменяет, оказывается, он сам изменяется, – говорю я, будто пытаюсь убедить себя в чём-то.

Как я уже говорил, инсульт – болезнь ленивых и слабовольных, потому что он не переставая шепчет тебе на ухо: «Почему ты мучаешься, и так много работал, гнался за жизнью, понял, что не догнать. Положи голову на подушку, укройся одеялом и лежи да лежи, жалея себя, никто не имеет права беспокоить тебя. Зачем нужны твои страдания, руки и ноги всё равно не вылечатся, не старайся». Ты и сам довольствуешься своим состоянием, не хочется делать никаких лишних движений. Чтобы преодолеть увещевания этой страшной болезни, должно быть упорство, желание жить и, как бы высокопарно ни звучало, чувство ответственности. Хотя бы частично восстановиться, необходимо победить лень, свойственную для любого человека, – я понял всё это, как только появилась возможность немного двигаться в постели.

В нашу палату начала приходить девушка-инструктор. Звали её Сююмбике. Она совсем не походила на черноглазую, круглолицую Казанскую ханбике, у неё были светлые волосы, зелёные глаза и немного грубоватое лицо. Заходит утром и начинает заставлять нас делать разные движения, левую сторону массирует, учит сидеть, не прислоняясь, ходить по комнате, подниматься по маленькой лесенке, которую приносит с собой. Мои ноги при этом гудят, начинают болеть, словно я подошвами становлюсь на огненные угольки. А девушка даже внимания не обращает на кислую мину на моём лице, которая непроизвольно возникает от ноющей, невыносимой боли. Даже родственники, если оказываются рядом, как назло, вдобавок подстёгивают, говоря «не ленись, двигай левой рукой».

Где интересно, эта Сююмбике, так много сделавшая для моего восстановления? Когда я повторно лёг в больницу, она там уже не работала. У персонала «обкомовской больницы» была привилегия: они имели возможность свободно общаться с высокопоставленными чиновниками, депутатами, обращаться к ним с просьбами. А больной человек податлив на жалость, да и опытные сотрудники всегда нужны.

Если спросите, почему я вспомнил Сююмбике, скажу, что, в первую очередь, из-за красивого имени и, как я позднее понял, она была со мной в самый ответственный момент в моей жизни, теребила, не жалея, меня, когда решалась моя дальнейшая судьба. То есть встану ли я на ноги или останусь лежачим больным? Представляя последнее, появлялись дополнительные силы.

Я постоянно твердил себе, что должен победить болезнь и вернуться к преподавательской, писательской деятельности, мне помогут сила воли и любовь к жизни, – об этом я твердил постоянно: вслух, когда оставался один, и про себя при людях.

Человеку, оказывается, интересно описывать своё внутреннее и внешнее состояние. Психология человека меняется, когда желания его и силы не совпадают. Бороться с болезнью возможно, лишь если есть крепкий внутренний стержень. Постоянная духовная борьба укрепляет характер, придаёт силы. Об этом писал и Фанис Яруллин: «Если в душе у тебя нет стремления к чему-либо, даже будучи здоровым человеком, всё равно постепенно, как дерево, лежащее в мокром месте, сгниёшь… чтобы самоутвердиться, необходима сила воли» (Казан утлары. – 2013. – № 2. – С. 171–172).

Независимо от того, кто ты, от степени заболевания или выздоровления, пребывание в больнице длится недолго. Настало время и моему «дембелю». Я уже мог ходить, опираясь на палку, и мне посоветовали возвратиться домой, а лечение продолжить в домах отдыха. Таким образом, дав в руки бумагу с записью: «Выписан в связи с выздоровлением», отправили домой. Именно тогда, когда никого не хочется видеть, самый близкий знакомый встречается на пути. И в этот раз получилось так же. Свидетелем того, как я, удерживаемый с двух сторон женой и сыном, волоча ногу едва ковылял из «обкомовской больницы», стал уважаемый мной человек, великий писатель, ныне покойный, Гариф Ахунов. От писателя не жди, что будет хранить секреты, он спешит поделиться любой новостью. Ахун тоже кому-то поведал:

– Галиуллина жена домой увела, умереть.

По словам «хранителя секретов», писатель говорил об этом с жалостью, с горечью, никакого злорадства не было. А когда я начал ходить, выздоравливать, то также первым человеком, кто искренне обрадовался этому, был Гариф Ахунов. «Начал походить на прежнего бюрократа Галиуллина», – пошутил он, встретив меня.

К сожалению и среди писателей – самых человечных, добрых душой, отзывчивых людей бывают завистники, мстительные, мелкие душонки. В журнале «Идель» некто, «забывший» подписаться, якобы со слов Марселя Галиева, поделился информацией, будто бы один писатель, будучи одной ногой на том свете, продолжает писать романы. Не споря с автором этого высказывания, хочется ему напомнить народную поговорку: «Не хвались своей молодостью, и мы пережили её; не хвались здоровьем, и мы испытали его, но потеряли, и тебе не избежать». Бог родил и меня, и тебя, и его человеком, и надо высоко нести это звание, не снисходя до состояния зверей-насекомых, не обижая друг друга намеренно. «Милосердие – это стремление помочь человеку, делать добро даже за счёт личного времени или жертвуя самым дорогим… А милосердие, как талант, даётся не каждому…» Этот философский вывод сделал, будто вбил гвоздь в камень, выдающаяся личность, писатель Фанис Яруллин. (Казан утлары. – 2013. – № 2. – С. 75).

Короче, по прошествии одного месяца, хотя меня и выписали из «обкомовской больницы», я ещё был нетрудоспособен, и почти два месяца провёл в медицинском центре «Боровое Матюшино», расположенном в красивом уголке природы. Для перенёсшего инсульт самое сложное – надеть на себя одежду и застегнуть пуговицы. Пальцы рук не слушаются, не могут ничего ухватить. Пока одеваешься, особенно мелкие пуговицы рубашки замучают, не находя каждая своё гнёздышко, семь потов сойдёт. В то время были в моде широкие, свободные, но очень тёплые китайские пуховики. Но даже их надевать было сложно. Но нужда заставляет находить выход. Я так приспособился: сначала на кресло раскладываю куртку, сажусь на неё, правой рукой вдеваю в рукав левую руку, затем просовываю правую руку, и, облокотившись, вместе с пуховиком поднимаюсь с кресла.

Несмотря на то что я проживаю в комфортабельном номере, любезно предоставленном мне другом, учеником моего братишки Афгата, главным врачом Рустемом Халитовым, и эта комната находится на втором лишь этаже, ноги мои вообще не воспринимают понятия «лестница». Приходится спускаться вниз на лифте. И, опираясь на палку, я выхожу бродить по лесу. Каждый божий день я совершаю эту прогулку, открывая для себя новый мир, любуясь в морозы сверкающими, словно серебро, снежинками, хожу и хожу.

Стоит хоть немного оступиться, тут же оказываешь дань уважения земле – падаешь. В первые годы эти падения были обычным явлением, только задумаешься, размечтаешься, считая звёзды на небе, или плохо подумаешь о людях, с женой начнёшь спорить, хотя бы мысленно, тут же падаешь. Оказывается, надо гнать от себя негативные мысли.

Набравшись немного сил и задумавшись о своём будущем, я пришёл к такому выводу. Для меня самое главное – здоровье. Поэтому я написал заявление на имя ректора с просьбой освободить от должности декана. Некоторые говорили, что «до сих пор ещё не было случая, чтобы от такой работы добровольно отказывались», а мои заместители – Тагир Гилязов и Альфия Юсупова, девушки из деканата уговаривали меня остаться. «Всю работу будем сами делать, нам нужны только ваши советы и авторитет», – говорили они. Может быть, моя спешка и повредила дальнейшей судьбе факультета, но в тот момент я думал только о здоровье. Исполняющим обязанности декана предложил опытного профессора, в своё время выполнявшего подобную работу, Фарита Юсупова. Но руководителем факультета был избран историк, молодой учёный Искандер Гилязов (при этом многие хвалились, что именно его голос явился решающим при выборе). Особенно постарался не пропустить моего кандидата Хатип Миннегулов. Когда Искандера избирали на второй срок, до написания им заявления, он уже подготовил постановление кафедры. На результаты выборов оказали влияние два фактора: первый – Миркасым Усманов сплотил вокруг себя людей, которые недолюбливали меня, и второй – выступающие за мою кандидатуру не смогли собраться, организоваться. То, что Искандер является сыном Аяза Гилязова (близок филологам), сыграло не последнюю роль. Декан не забывал людей, которые выдвинули, поддержали его. Исполнял все пожелания и Х. Миннегуллова. В итоге: И. Гилязов в течение десяти лет проработал деканом и в 2011 году перевёлся заведующим кафедры в КФУ.

Несколько слов о последующем периоде моей жизни после ухода из деканата. Куда только я не обращался, с кем только я не советовался во время лечения. Моя жена написала письма в Москву, Петербург, в организации, занимающиеся последствиями инсульта, в институт мозга, и выписала лекарства, разные рекомендации. Родственники ни один не остался безучастным к моей судьбе. Особенно муж моей сестрёнки Лилии, Талгат, не жалел ни сил, ни времени, чтобы поставить меня на ноги. Нашёл лечащего на дому доктора и с одного конца города в другой каждый день возил меня к нему на лечение. Меня врачевали и капустной диетой, и «сажали» в скипидарную ванную. Шестнадцать дней я выполнял все эти рекомендации. Короче, что только не делал, какие только лекарства не пил. Но от последствий инсульта, как говорил писатель Р. Зайдулла, «хоть бейся головой о камень, невозможно избавиться». Постоянно надо измерять кровяное давление и глотать таблетки. Подытоживая, если нет неизбежной надобности, следует обходить лечебные учреждения. А я, к сожалению, вынужден, хотя бы раз в год ложиться в «обкомовскую больницу», чтобы обследоваться и принять необходимые лекарственные средства. Каждый год с наступлением августа мои ноги тянут меня в ту сторону. Если спросите, почему в августе, ответ готов. Во-первых, это время отдыха учителей. Педагоги разных учебных организаций – встречаемся там. Во-вторых, и самое главное: в осенние и зимние месяцы в больницу труднее попасть. Ветераны войны, тыла, старшее поколение, ранее занимавшее высокие посты, имеющие хороших знакомых, все после окончания дачного сезона задумываются об отдыхе. А для этого самое подходящее место – «обкомовская больница». Тёплые, уютные палаты, бесплатное питание, лечение, прекрасный сад для общения, погружения в воспоминания молодости. Не говоря уже о пенсии, которая остаётся при себе.

Больница – это продолжение школы жизни. Я, например, там встретился со многими новыми людьми, новыми судьбами, особенно с представителями разных профессий, например, с артистами театра, с некоторыми из них даже подружился. Только попав в больницу, вспоминаешь о том, как недолговечен этот мир. Многие писатели обретают известность только лишь покинув этот бренный мир. И то, если у них остаётся своя Накия, заботящаяся об их наследии, или когда недоброжелатели, не приемлющие их творчества, окажутся в земле. А судьба артиста, певца иная: если природа и родители одарили талантом, да ещё и фортуна улыбнулась, известность приходит к нему при жизни. На сцене он купается в аплодисментах, цветах, а если попадёт в поле зрения руководства, то будет у него и шикарная квартира, почёт и уважение. Сойдя со сцены, если будет лишён поддержки, то его имя останется лишь на старых афишах.

Я хочу выразить своё почтение нескольким актёрам, сохранив их имена на бумаге.

Письмо третье. В кругу артистов (Ш. Биктемиров, И. Ахметзянов и др.)

В то время, когда я размышлял по поводу того, имею ли я право написать хотя бы небольшое воспоминание о знаменитом артисте Шаукате Биктемирове, ведь я мало знаю его творчество и характер, в последние дни 2012 года по телевизору увидел передачу об установлении в Сабинском районе памятной доски с его барельефом. Вдохновлённый этим, я решил поделиться своими раздумьями о легендарной личности, вошедшей в историю театра бессмертным Альмандаром и другими замечательными образами.

Судьбы знаменитых личностей в любой области, будь то литература, театр, искусство, зависят от сознательности преемников, глубины связи поколений. Оперного певца 30-х годов Мухтара Мутина называют «татарским Шаляпиным». Фёдор Шаляпин спасся, уехав за границу, а татарский артист, не имевший такой возможности, был сослан в Сибирь и там погиб. Если бы Ибрагим Салахов в своём романе «Колымские рассказы» с теплотой и затрагивающими душу подробностями не рассказал о жертве репрессии, выдающемся певце Мухтаре Мутине, то обыкновенные читатели и слушатели где бы смогли найти информацию и что бы знали об этом певце, который должен был стать нашей гордостью. Невозможно без содрогания и жалости читать строки И. Салахова, повествующие о том, как студенты, выкраивая копейки со стипендии, недоедая, собирали деньги на спектакли с участием Мутина, не столько для просмотра постановки, а больше, чтобы послушать Мухтара-абый, и как в лагере, когда несли из леса валежник для отопления бараков, больной артист упал у входных ворот и был затравлен собаками до смерти.

В Казани на высоком уровне проходят фестивали имени Качалова, Шаляпина, Нуриева, но не припомню в зале Большого театра хотя бы вечера памяти Мухтара Мутина. Фестиваль имени Рашида Вагапова стал мероприятием международного масштаба, шествует по миру, собирая таланты. Смог бы он добиться таких успехов, если бы не старания земляка – Рифата Фаттахова? В первые годы были и такие, кто высказывал недовольство, говоря: «Почему Рашид Вагапов, мало ли у нас великих певцов?» Только организатор этого мероприятия не поддался, не согнулся, продолжил свои поиски, пропаганду татарской песни, татарской музыки на весь мир.

Короче говоря, если певец, артист или другой талантливый деятель обратит на себя внимание писателя, журналиста, то сохранится в памяти народа и как литературный образ. Чтобы писать о великом таланте, не обязательно, оказывается, общаться с ним всю жизнь. Иногда достаточно бывает одной беседы с ним для написания большого произведения. С замечательным мастером сцены, долгие годы своими неугасимыми образами обогащавшим наш духовный мир, Шаукатом Биктемировым мне суждено было встретиться и пообщаться в той же «обкомовской больнице».

В последние годы жизни, особенно после смерти жены, и болея, и с целью убежать от одиночества, он чаще стал ложиться на лечение в больницу. Появление его в «обкомовской больнице» всегда становилось своего рода событием, равным падению с неба звезды. Его хорошо знали, узнавали не только татары, но и работающие там сотрудники других национальностей. Его известность удивительна. Врачи, особенно молодые медсёстры готовы исполнить любой каприз Шауката-абый, так и крутятся вокруг него, словно пчелиный рой. Он не требует от них внимания к себе, не изводит их, как некоторые больные, просьбами принести то или это.

А стоит Шаукату-абый выйти в сад, тотчас его окружают, словно мухи слетаются на мёд. Мужчины, то ли стесняясь, то ли не захотев приставать к человеку, наблюдают со стороны, дожидаются своей очереди, а женщины окружают его уже у лестницы. И начинается представление, ни режиссёр, ни ведущий… никто не нужен! Шаукат-абый оказывается в окружении разного возраста женщин: здесь и тёти, и сестрёнки, бабушки, прикрывающие свой рот уголком платка, невестки, лёгшие на сохранение будущего ребёнка и не забывающие накраситься, – все, перебивая друг друга, вспоминают спектакли с участием великого актёра, хвалят его, охают, ахают, не могут на него наглядеться… Прикоснуться к его одежде, к нему самому – считается большим счастьем. Артист, привыкший в течение долгих лет жить общаясь с народом, доволен, купается в лучах почёта и уважения. Когда женщины вдоволь начирикаются, подходят поздороваться мужчины.

С годами приобретающий цвет благородного мрамора лицо Шауката-абый отражает его внутреннюю, божественную красоту. Своей скромностью, в то же время знанием своего достоинства, он напоминает первозданную природу. К нему нельзя прикасаться, разрешается только любоваться со стороны. В то же время спутник великих людей – одиночество. Какой бы тёплой, даже горячей ни была любовь народа, не может заглушить чувства одиночества, внутреннюю тоску. Душевные тайны можно поведать только одному человеку. А его нет. Те, кто кружится вокруг него, называя Альмандар-бабаем, не знают, что творится в его душе.

Артисты – народ искренний, в пословицах-поговорках о таких говорится, как о людях, у которых «что на уме, то и на языке». За время наших прогулок по саду Шаукат-абый успел рассказать много интересных, поучительных историй о личной жизни, о ролях, сыгранных на сцене театра. Мне посчастливилось одному слушать этого выдающегося человека, обладающего даром очаровать, покорять большие залы. С. Хаким, несомненно, такие мгновения выразил бы в стихотворных строчках: «Во мне горит чувство гордости…» И будущее, и жизненный путь великих людей не может, оказывается, быть обычным. История его любви и семьи подобна поэме. Полюбив девушку (свою будущую жену), с которой вместе учился в театральном училище, купаясь в океане взаимной любви, он мечтал о счастливой семейной жизни. Повестка в армию грянула словно гром среди ясного дня.

Молодые на следующий день побежали в загс и, объясняя, упрашивая и показывая бумагу военного комиссариата, узаконили свои отношения. Родителям и родственникам ни слова не сказали. Обнялись, поцеловались и – расстались. В то время срок службы был достаточно долгим. Шаукат четыре года охраняет государственную границу, и утешением для обоих служат только письма, омытые горячими слезами. После возвращения из армии молодые сердца объединяются, создают семью, справляют свадьбу, растят детей, делают карьеру. Погружённый в любимую работу, Шаукат о высшем образовании, дипломе и не думает, его счастливые дни проходят между сценой и семьёй.

Выдающаяся личность, опираясь на свою палку, степенно шагая по саду, вспоминает сладкие мгновения прошедших дней, предаётся чувствам, упоминая о рано покинувшей его жене, и, радуясь понятливому слушателю, рассказывает и рассказывает… Голос у него приятный, ласковый, не утомляет…

– Ваши дети живут своими семьями, не грустно ли одному, без жены? Не думали снова жениться, обрести себе опору в жизни? – осмеливаюсь спросить у Шауката-абый.

По выражению его лица можно догадаться, что такой вопрос ему приходилось слышать не раз, и он отвечает:

– Нет, мысль о повторной женитьбе и в голову не приходила. Мы с Иреком Багмановым договорились не заводить новую семью. Да, были предложения от женщин, хорошо меня знавших и не представлявших о моей жизни… но ни одна из них не смогла вытеснить из сердца мою жену.

– Может быть, надо было попробовать пожить с кем-то? Одному очень тяжело, наверное? – Говоря так, я начинаю рассказывать про свою судьбу, о том, как женился после смерти жены, что живём мы хорошо. На это у Шауката-абый свой философский взгляд.

– Как гласит поговорка: «Жениться – легко ошибиться». Намерения женщин, которые желали связать себя узами брака со мной, я читал по их глазам. Если одна считала меня богатым, другую привлекала актёрская слава, многим нужна была моя квартира, выделенная Шаймиевым. Никто не стремился выходить замуж за прежнего простого Биктемирова. Вот таким образом я остался в положении отколотого зеркала. И из театра ушёл.

Хотя у меня и не было полномочий, но я добавил:

– Вот это зря сделали. Театр имени Камала без вас невозможно представить.

– Меня никто не вынуждал. По собственному желанию оставил работу.

– Всё равно поторопились, – не сдаюсь я.

– Талгат, в театр пришло новое, молодое поколение. К актёрскому труду, сущности творчества отношение другое, ценности иные, я их не слышу, они не видят меня. Общаемся как глухие со слепыми. А результата нет.

В то время я думал, что мастер сцены, достигший таких высот величия, наверное, преувеличивает, ведь пожилые люди бывают обидчивы. Теперь, когда в нашем учебном учреждении начались изменения, сокращения, представляю напряжение отношений между поколениями.

– Не грустно ли жить в одиночестве? – снова повторяю я свой вопрос.

– Каждый период жизни человека имеет свой интерес и смысл, в молодости – одно, в старости – другое.

– Вы, наверное, живёте в мире сыгранных вами героев?

– И такое бывает, Талгат. Я проживаю в огромной, как деревенский луг, квартире. Целыми днями собираю с пола крупинки мусора. Увижу на ковре пушинку или щепку, радуюсь, словно ребёнок, поднимаю его и, прежде чем понесу в мусорное ведро, сначала поговорю с ним, посоветуюсь… Когда начинает надоедать белый свет, направляюсь сюда, в больницу. Здесь больше лежат пожилые, меня узнают, общаются, разделяют мои горести и печали.

Беседовать с Шаукатом-абый интересно, он не надоедает, не задаёт лишних вопросов, больше сам говорит. Разве можно не гордиться тем, что я один наслаждаюсь этим голосом, который растопил души тысячи людей, согрел и утешил их, заставлял плакать? В то же время грустно и обидно осознавать, как коротка человеческая жизнь и что пожилые люди постепенно выпадают с крутящего колеса судьбы.

После нашей последней встречи, чуть погодя, я услышал, что у Шауката-абый случился инсульт. Будучи «знакомым» с этой коварной болезнью, я понял, что она не отпустит великого актёра. Врачи, дети, особенно сын-полковник, не отходили от него, сделали всё возможное, но не смогли его спасти.

В августе 2010 года мне довелось лечиться в «обкомовской больнице» вместе с ещё одним выдающимся человеком – артистом театра Г. Камала, прославившимся чтением произведений Г. Тукая и посвящённых поэту стихотворений Ильдусом Ахметзяновым. Он в больницу лёг на несколько дней раньше, чем я, и расположился в 25-й палате. Мы познакомились, пока сидели за очередной порцией каши. Ильдус-эфенде пригласил меня переселиться к нему и вежливо предложил мне свободную кровать возле окна (стояли жаркие дни, а здесь было прохладнее). Сначала я к нему относился как к брату одного из национальных поэтов, автора стихотворения «Площадь голодовки» Рашида Ахметзянова, позднее я узнал его как человека, имеющего личное мнение, всему свою оценку. Конечно, я уважал его за выступления на сцене с глубоко содержательными произведениями. Всё же, не скрою, существовал стереотип мысли, что для чтения написанного другими много ума не надо. И что произведения они озвучивают, подлаживая голосовому потоку, не уделяя внимания на содержательную сторону.

Я и сам думал таким образом. Бытует мнение, что люди этой профессии не особенно интересуются развитием литературы, культуры, политикой, ночами играют, целыми днями спят, получая большие деньги, живут в своё удовольствие. Ильдус лёг в больницу проверить сердце. Сюда же лёг и главреж Фарит Бикчентаев. В общении с главным режиссёром театра Г. Камала, в разговорах о жизни, мировых проблемах, литературе, репертуаре театра в саду-дендрарии они поразили меня своими глубокими знаниями, временами мне становилось даже стыдно. Говорят: «Не зная глубины, в воду не заходи». Я понял, что в некоторых вопросах не совсем основательно осведомлён. Они обогатили меня интересными сведениями, в частности про развитие детективного жанра в татарской литературе; преждевременную смерть автора романов «Тысячи, или Красавица Хадича», «Великие грехи» Захира Бигиева (1870–1902) и долгую жизнь его братишки, Мусы Бигиева (1875–1949), который сидел в советских тюрьмах, затем, с трудом перебравшись за границу, жил в Финляндии, Индии, Египте, много повидал за свою долгую жизнь. Когда я выразил сожаление, что, если бы его брат был долгожителем, сколько произведений смог бы написать, то получил на это лаконичное пояснение:

– Захира Бигиева ведь ревнивая жена заколола, – сказал Ильдус.

В советское время ходили слухи о его трагической смерти, но как, каким образом погиб герой стихотворения Тукая «Покойному Мухамметзахиру-эфенде» (1908), я не знал.

Я сидел молча, в растерянности, перед глазами пронеслась судьба молодого Захир-хазрата: вот запоздавший муж приходит домой, скандал, не ожидавший такой жестокости, окровавленный мужчина. Не слушая мои стенания и сожаления, мастера сцены продолжили безжалостно «дубасить» меня другими примерами, данными из истории литературы.

– Знаете почему, каким образом умер поэт-просветитель татарского, башкирского, казахского народов Мифтахутдин Акмулла?

Я, расправив плечи, голосом победителя выдал прочитанную в советских книгах информацию:

– За острую сатиру, обличающую богачей, мулл, его убили завербованные подхалимы и бросили в реку.

– По-книжному – правильно, – сказал Ильдус, простительно улыбаясь. – Но его убили за распутство, за то, что путался с женой казахского бая. Писателей хотим видеть великими. Только все мы обычные люди, состоящие из души и тела, – добавил Ильдус, тяжело вздохнув, думая о своём, личном.

Тогда я понял, что у театральных коллективов, которые ежедневно общаются, делятся новостями, есть преимущества перед писателем, сидящим в своей комнате за одиноким столиком.

Захир Бигиев, Акмулла… судьбы ещё многих других. Было очень тяжело воспринимать гибель великих личностей в результате самых обычных бытовых ссор. Но аргументы веские, и зная норов мужчин, пришлось поверить. Скажем, каким бы сильным, злым ни было сатирическое стихотворение, как бы ни обличало самые плохие людские пороки, если не называлось имя хана, царя, генсека, президента, даже если называлось, только из-за этого никого не убивали. Когда среди узников ГУЛАГа, среди молодёжи распространилось стихотворение, высмеивающее Сталина, то он приказывает застрелить поэта Осипа Мандельштама, то есть за «игру» с усами грузина поэт заплатил дорогой ценой. Если бы казнили вообще за смех, то сколько острых на язык людей лишились бы головы.

Мне пришлось отказаться от мысли, что артисты мало читают, учат только нужный себе отрывок. Не уверен, что какой-либо писатель от начала до конца прочитает мою последнюю книгу прозы «Коварство» (2008). Я решил подарить её, хоть и сомневался в заинтересованности, Ф. Бикчентаеву. У меня оставалось мало экземпляров, поэтому Ильдусу принести не смог. А он эту книгу, прежде чем передать «хозяину», за два дня полностью прочитал, повторно зачитывал понравившиеся метафоры – оценил книгу.

Несмотря на то что Ильдусу Ахметзянову уже за 60 и с собой он носит «мешок» лекарств, периодически глотает разноцветные пилюли, он и сейчас полон сил, живёт творческими задумками, в свободное время учит суры из Корана.

У меня, похоже, остаётся последняя «надежда» придраться к артистам. Это – мысль о том, что артисты, за каждое выступление на встречах, вечеринках получающие огромные деньги, живут гораздо богаче писателей, которые перебиваются на гроши за изданные книги. Вот ведь московские эстрадные звёзды, например Басков, Галкин, Пугачёва, Газманов, Киркоров, не могут нахвалиться своими роскошными дворцами. Однако мне не доводилось слышать, чтобы кто-то из столичных писателей имел подобные богатства, коттеджи на зависть. А про наших мастеров слова и не стоит заводить разговор.

Ни для кого не секрет, в советское время постоянно в центре внимания были В. Лебедев-Кумач, С. Михалков, Г. Марков, А. Чаковский, Ю. Бондарев, К. Федин и несколько представителей национальных республик, одобряющие советскую политику. Они вовремя получали свои ордена-медали, жили на широкую ногу. Даже маску диссидента применявших с пользой для себя молодых «бунтарей», таких как Р. Рождественский, А. Вознесенский, Б. Ахмадуллина, Е. Евтушенко, Б. Окуджава, только пожурили и пошли им на уступки. В частности, каждому из них в Подмосковье, возле дома отдыха Переделкино, в лесном массиве выделили большие участки с добротными домами. Живи себе в удовольствие, твори, общайся с друзьями, только не выскакивай из оглобли, как понёсшая лошадь.

Естественным было желание жить «как они», как московские писатели, Чингиза Айтматова, татарина по линии матери, киргизского писателя, который входил в список самых выдающихся представителей многонациональной советской литературы и искренне верил слащавым речам и красивым уподоблениям.

Он почти достиг такого большого счастья. Казалось, фортуна улыбнулась ему. Масляный блин со сковородки, как в сказках Гоголя, будто так и прыгнул ему прямо в рот. Когда роман «Доктор Живаго» был удостоен Нобелевской премии, его автора Бориса Пастернака заставили послать телеграмму в Шведскую академию с отказом от этой награды. Не выдержав унизительной, оскорбительной кампании, проводимой против него, сердце поэта-лирика перестало биться. Жена и дочери писателя жили в Лондоне, и дача в Переделкине осталась без хозяина. А уверенный в своей высокой репутации Чингиз Айтматов мечтает жить и творить в Подмосковье. С просьбой передать дом Бориса Пастернака ему, литератор обращается в Союз писателей СССР. У него благие намерения: после заседаний в мраморных залах на собраниях, совещаниях с еврейскими мастерами слова отдыхать, возвратившись в свой собственный дом. Когда вопрос разрешился в его пользу, он принимается за обновление дачи Пастернака. Из Киргизии привозит мрамор и другие строительные материалы, нанимает, не жалея денег, московских мастеров, художников, с помощью которых дом преображается: меняются оконные рамы и двери, строится мансарда, французский камин, накладывается новый асфальт. Чингиз-абый, говорили, и сам руководил стройкой, вдохновлённый, от наслаждения потирая руки, разглядывая то вблизи, то с отдаления, радовался, как ребёнок. И вот когда закончились строительные и отделочные работы и в дом уже можно было заселяться, Чингиза Айтматова снова вызывают в Союз писателей. Как говорили длинные языки, с ним разговаривал сам председатель Союза Георгий Марков. В те времена «объяснение» бывало примерно таким:

– Дорогой Чингиз Терекулович, мне, конечно, очень жаль, но писатели и народ просят в том доме открыть музей Пастернака. Центральный комитет партии придерживается того же мнения. Вы коммунист, передовой писатель, думаю, поймёте меня правильно. В свободной советской стране желание народа – закон для всех. Если посчитаете нужным, при наличии бумаг на купленные материалы, заплатим, напишете заявление, – окажем материальную помощь!

Автор романа «И дольше века длится день», не выразив своего согласия, в то же время понимая, что спорить бесполезно, расстроенный таким отношением к себе, направился в Переделкино. Постоял, грустный, перед домом, в который вложил столько сил и денег и ни разу не переночевал, отдал ключи охраннику, выставленному Москвой, и, наконец-то осознав, в какой степени он великий писатель многонациональной страны, уехал в Ала-Тоо. Позднее, устроив детей за границей, переехал в Брюссель в качестве посла Киргизии. С тех пор, говорят, он не приезжал в Москву. На склоне лет, помня свои корни, он наведывался в Казань, к Шаймиеву. Искренних друзей обрёл лишь незадолго до смерти…

Прошу прощения… Я ушёл от темы. Разговор ведь шёл об артистах, о том, что они получают «баснословные» деньги. Пока лежал в «обкомовской больнице», почти поверил этим сплетням. Однажды сидели спокойно в палате, попивали чаёк, беседовали, и вдруг у Ильдуса Ханафи зазвонил сотовый телефон. Как человек интеллигентный, я вышел в коридор: пусть поговорит в своё удовольствие, не буду, дескать, мешать.

Вернувшись в палату, я застал Ильдуса прохаживающимся по комнате, держа обеими руками свой большой, старой марки телефон. «Случилась вроде неприятность», – обеспокоился я. Но человек, оказывается, может так волноваться и от радости. Не дожидаясь моего вопроса, он сам всё разъяснил:

– Звонили из Москвы. Из телефонной компании «Билайн». Им нужна, оказывается, реклама на татарском языке, меня приглашают туда участвовать. Звонившая сказала, что заплатят 140 тысяч рублей.

– Ты спросил хоть имя, фамилию, кем она работает?

– То ли не успел, то ли в голову не пришло… Не разузнал. Сказала, что завтра позвонит, я должен ответить.

Присев на кровать, как бы разговаривая со мной, на самом деле советуясь с самим собой, «живой Тукай» начал вслух размышлять:

– Если за одно выступление заплатят столько, какой огромный гонорар выходит! Таких денег я даже в руках не держал. Всё заработанное уходит на оплату за квартиру единственного сына и на ежедневные нужды. В преклонном возрасте и на лекарства много денег уходит.

– Сперва, Ильдус, успокойся. Почитай Коран, а я послушаю. Вам ведь, артистам, нужен воспитанный зритель.

Но нет, мой «Тукай» беспокоится, не находит себе места. Большая прибыль, оказывается, расшатывает нервы, расстраивает, убивает терпение. Особенно, когда падает с неба. Миллиардеры как выдерживают… несчастные…

– Жене сказать или нет? Или чуть позднее, когда получу деньги, сообщу? Если назовёшь сумму, то она начнёт строить план, как потратить их. Будет говорить: «Заплатим туда, купим это, остальное положим в банк…»

Мужьям ведь кажется, что жёны тратят деньги на ерунду, на покупку вещей, в которых сегодня нет необходимости. Наверное, все мужчины думают так, даже великие артисты не исключение, оказывается.

– Считаю, пока рано лишать жену сладких снов. Многое ещё не выяснено. Пусть эта женщина снова позвонит, повторит предложение.

Следующий день прошёл в ожидании звонка из Москвы. Незаметно и я втянулся всерьёз в эту игру, словно мне могло что-то выпасть. Ильдус и на уколы ходит теперь с телефоном. Я тоже, в свою очередь, планирую: если мой сосед получит деньги в больнице, я поведу его на Чеховский рынок и попрошу купить казылык и красную рыбу, бразильские орехи. Пусть не жалеет денег. По характеру своего друга, соседа по квартире, народного артиста Татарстана Нуретдина Назмиева знаю: артисты народ не жадный, у них сохраняется оставшаяся со времён карнавала щедрость (бесштанность, как называет это «твой татарин»). Только бы в руках оказались деньги.

Последующий день мы провели в состоянии похмелья, в ожидании звонка, в изнеможении. Москва, скажем, холодные ветры, метели очень быстро направляет в нашу сторону, а деньгами, богатством делиться не спешит.

В тот день, когда позвонила та женщина, меня рядом не оказалось. Однако по виду сына Ханифа-абзый догадался, что разговор не придал ему силы.

– Ну как, поговорили?

– Я ответил, что согласен. Только я так сказал, она добавила, что переговоры ведутся с ещё несколькими людьми, самого лучшего выберет комиссия.

– Что дальше? – не могу я удержаться от нетерпения.

– Дальше – больше. Общая сумма от 140 тысяч рублей снижена до 100. Во главе комиссии стоит документалист, режиссёр Ильдар Ягафаров, кому сколько платить и победителя выбирает, оказывается, он.

– Твой голос, словно воркование дикого голубя. У меня нет сомнения, что победишь ты.

– В соревновании, говорят, участвуют Равиль Шарафиев, Ринат Тазетдинов, Ирек Багманов, Наиль Дунаев и ещё несколько знаменитостей. Я не могу с ними состязаться. Совесть не велит.

Я, хотя и одобряю трезвый взгляд, скромность Ахметзянова, но думая: «Какая мне польза от победы Шарафиева и Багманова, их не поведёшь на Чеховский рынок», утверждаю своё:

– Ты этих стариков сможешь победить, – говорю, но в душе надежда на «победу» угасает, как говорил Тукай, в лампе масло тает, уменьшается.

Через несколько дней по приглашению Ягафарова, Ильдус куда-то съездил, записался, снялся в клипе. Но только эту рекламу нигде, насколько я помню, не транслировали. Обещанные Москвой 140 тысяч рублей оказались журавлём в небе, сыром в капкане.

Позднее я задумывался: за одно выступление в Казани московские звёзды вроде Собчак, Лолиты, Макаревича заламывают огромные суммы денег (со 140 тысячами даже не пачкаются). Если бы эти деньги заплатили своим, разве выступали бы хуже?

Для Ильдуса Ахметзянова гонорар в 140 тысяч рублей был бы небольшой суммой, но даже это, как в концовке сказок, в рот не попало, усы лишь намочил. Прожив с ним в течение двух недель в одной палате, я убедился в том, что артисты в материальном положении не богаче писателей, а глубиной знаний, духовными ценностями в некоторых моментах могут поставить мат.

Ещё в те годы, когда был жив Шаукат Биктемиров, однажды я у студентов Казанского государственного университета спросил, знают ли они такого артиста. Студенты и студентки третьего курса, будто заранее подготовленные для проверяющих, перебивая друг друга отвечали:

– Альмандара? Кто же его не знает! Я был в его родной деревне. Интересно, стоит ли в Альдермеше построенный им дом?

И долго ещё продолжался наш разговор, звучали подобные вопросы, фразы, предположения. Даже Равилю Шарафиеву «попало» за преследование Альмандара-бабай. Артист, писатель, художник одним своим образом, одним произведением может навечно войти в историю, сохраниться в памяти народа.

– Слышали ли вы об Ильдусе Ахметзянове? – спросил я.

Возбуждённых ответов, бурных высказываний не последовало. Молчание прервала девушка в очках с тёмной оправой, сидящая в первом ряду.

– Это абый, который читает стихи Тукая?

– Правильно. А чем он ещё занимается?

Мне самому стало неловко от неправильно сформулированного вопроса. У татар есть поговорка, что мужчине и сорока профессий мало. Чем только человек может не увлекаться. Я скорее повернул ход мыслей в другую сторону:

– Он похож по облику на Тукая? В каком театре он работает?

Вспомнили всё-таки. Ильдус Ахметзянов немного выше и полнее Г. Тукая, но своим лицом, высоким лбом, острым взглядом сильно напоминает нашего великого поэта. Студенты не смогли только сказать, какие же роли он исполняет в театре Г. Камала. И никто не знает, оказывается, что Ильдус Ахметзянов со своим братом Рашидом, самым национальным поэтом, автором стихотворения «Площадь голодовки», в начале 90-х годов прошлого века в течение тринадцати дней голодал, борясь за свободу и независимость.

Мне очень хотелось рассказать им о своём знакомстве с обоими артистами, о том, как я с ними в одно время лечился в «обкомовской больнице», но видя, что никто не заинтересовался, решил сохранить всё на бумаге.

Четвёртое письмо. Про любовь связиста

В предыдущих письмах речь шла о выдающихся личностях, известных и уважаемых многими людьми. Теперь настало время «опуститься на землю», написать о человеке, который в самые трудные мгновения был рядом со мной, подал мне в руки ложку, стакан воды.

Забрав из «распоряжения» Лейлы и Оксаны, меня спустили в неврологическое отделение, в двухместную палату. Моим соседом оказался Наиль Джамалиев, по профессии связист. Он тоже после инсульта, но чувствует себя гораздо лучше меня. Познакомились и вроде неплохо начали вместе жить. Через несколько дней к нему пришла жена с детьми: сыну примерно 14–15 лет, дочери чуть меньше. Я обрадовался за соседа, значит у человека семья, есть кому заботиться о нём. Только почему-то его среднего роста, с тёмной пигментацией на лице, скромно одетая жена, словно человек, зашедший просить в долг, подошла к мужу нерешительно, будто считая каждый шаг. Все трое топтались у двери. Подумав, что они стесняются тревожить больного отца, я ответственность взял на себя и обратился к ним:

– Проходите, проходите, не стойте как чужие, у порога.

Затем, решив, что сосед мой спит или не видит гостей, добавил:

– Наиль, вставай, дети твои пришли.

После моих слов он привстал и уселся на краю кровати, а дети приблизились к отцу и, будто пропуская мать, расположились поодаль. Жена, положив свёрток, который держала в руках, на стул, тихими шагами медленно подошла и присела рядом с мужем.

– Как твоё самочувствие, Наиль? Выздоравливаешь? Мы очень переживали. Приходили и в реанимацию, но нас не впустили.

Я только отвернулся в сторону, чтобы они могли обняться, поцеловаться, но вдруг услышал слова, способные любого свалить с ног.

– Я ведь говорил тебе, и не раз, чтобы не беспокоили.

– Дети упросили, хотят видеть папу, вот и привела, – сказала женщина каким-то тусклым, виноватым голосом. – Сама бы не стала тебя беспокоить. Дочка сильно тоскует по тебе, говорит: «Во сне папа погладил меня по голове, поправил волосы», бредила тобой.

– Я ведь сказал тебе, не раз повторил, что ухожу к другой женщине. Не играйте на нервах, рассказывая какие-то несуразные сны!

Жена молча встала, постояла, взяла со стула свёрток и, не зная, куда деть, повернулась в мою сторону:

– Абый, я приготовила плов, можно вам оставлю?

Я глазами показал на свою тумбочку. До сих пор не могу понять свой слабовольный поступок, как я мог принять у чужой женщины свёрток. Потому что плов оказался с «комками». Даже не приветствуя такое отношение мужа к жене, обиженно отказавшегося от еды, имел ли я право быть посредником? То ли уважительное отношение к еде, заложенное с молоком матери, повлияло, то ли подумал, что после ухода жены и детей, вместе поедим, честное слово, не могу объяснить свою «сентиментальность».

Будто вспомнив срочное дело, быстро развернулась и ушла сначала жена, затем сын, у которого, похоже, начала проявляться мужская гордость. Лишь дочка беспомощно остановилась у двери и неотрывно, словно прощаясь навсегда, смотрела своими чёрными, как смородина, глазами на отца, который успел уже улечься на постель. В этом взгляде было скомкано всё: обида, надежда, любовь, оскорбление, тоска, раскаяние…

И, особенность инсульта, – в глаза набегают слёзы, готовы вот-вот брызнуть.

Не успела девочка перешагнуть порог, в палату ворвалась, как ураган, красивая молодая особа. От поднятого ею ветра, казалось, девочка чуть не упала. Не утруждая себя закрыванием двери, с ходу бросила на стул, стоящий у кровати Наиля, лёгкое кожаное пальто и, не успев сказать «привет, милый», пока связист пытался привстать с постели, опрокинула его навзничь и начала неистово целовать его лицо, глаза, губы. На словах хоть и говорят, что глаза подчиняются воле разума, но всё-таки побеждает интерес (а может, желание). Я не мог отвести глаз от полных стройных ног и бёдер женщины, которая, стоя ко мне спиной в наклонку, ласкала Наиля. Даже на какое-то мгновение ваш высоконравственный педагог-абзый позабыл о том ребёнке. Оказалось, кто-то крепко закрыл дверь. А здесь продолжалось бесплатное представление. Между поцелуями раздавались возбуждённые фразы: «Ты зачем так долго не звонил? Я потеряла всякое терпение, ведь я очень соскучилась по тебе, мой зайчик. Я здесь больше оставаться не намерена, как ты обещал, мы срочно переезжаем в Москву. Ты ещё до болезни говорил, что тебе подыскали работу, квартиру пока снимем». Эти на первый взгляд кажущиеся примитивными слова в основе своей содержали любовный дым – «философскую мысль» – увести связиста от жены, детей. Это было ясно как день.

После долгих поцелуев, после «заимствованных» с русского фраз нашлось место и выражениям на татарском языке: «Шулай бит, матурым? Китәбез дигәч китәбез» («Так ведь, милый? Уедем значит уедем»). А связист напоминавший человека, оставшегося под бревном, эти приторные, искусственные фразы, бессвязные слова принимал, кажется, за искренние, от души сказанные.

Наконец, непрошенная гостья с гордым видом, зная себе цену, медленно выпрямилась и, словно говоря: «Здесь ещё одно насекомое, оказывается, есть», взглянула на меня. Женщина была так красива, будто сошедшая с картины фигура. Высокий стан, тонкая талия, стройные ноги, накрашенное дорогой косметикой утончённое лицо, искрящиеся глаза, спадающие на плечи тёмно-русые волосы и таинственная надменность во всей фигуре, осанке, – всё было уместным. Такая высокомерность присуща потомкам знатных родов или людям, которые имеют за спиной надёжную опору. Не было и тени сомнения в том, что у этой дамы поддержкой был не только связист Джамалиев.

«Значит, у этой красавицы есть другая, более высокопоставленная мохнатая рука. Нередко амбициозные люди бывают доверчивыми простаками и когда сталкиваются с суровой действительностью жизни, теряются, падают духом», – думал я.

– Здравствуйте! – Прозвучавшее сверху слово как будто разбудило меня, вернуло в реальный мир.

Проговорив это слово, она, выставив округлые колени, уселась на край кровати Наиля и снова принялась ласкать его, приговаривая те же слова на русском, татарском языках. Я ещё не встал на ноги, умею только поворачиваться на другую сторону, поэтому не могу и выйти из комнаты. В безысходности приходится лежать и лицезреть это бесплатное представление: трагедия для одних, радостное событие для других.

Нацеловавшись вдоволь, как человек исполнивший свой долг, сказав «чао, милый», красавица махнула на прощание рукой и, оставив на память аромат дорогих духов, ушла. В отличие от оскорблённой, униженной жены у неё в руках не было какого-либо свёртка.

Когда она ушла, после некоторого безмолвия, я «взял слово».

– Жена тебе оставила гостинец, вот на моей тумбочке. Сказала, что плов. Может, поедим? Хоть я и сыт, но могу попробовать.

– Нет, с голоду буду помирать, не притронусь. Если приняли, то ешьте сами.

Услышав такой ответ, прозвучавший как удар под колено, я со всей остротой почувствовал, в какое сложное положение себя поставил. Не помогли и доводы, вроде «нельзя быть выше еды», к гостинцу, принесённому женой и детьми, не хочет притрагиваться. Я ведь тоже не могу один есть приготовленное для другого человека. Если бы сильно проголодался, я бы попробовал этот плов, от которого на всю комнату распространяется аромат.

Ныне покойная жена моя Галия, пусть земля ей будет пухом, каждый день к девяти утра приносила горячую домашнюю еду и подперев меня подушкой, умывала и кормила меня.

– Так ведь плов приготовлен специально для тебя, как я могу его есть один? Тем более недавно поел принесённые женой пельмени.

Связист, мой хороший знакомый (уже не друг), ещё сильнее накинулся на меня:

– Что думали, когда оставляли, мне не известно. Коли жена моя понравилась, то она теперь свободна, пожалуйста!

Услышав такое тяжкое обвинение, я ужасно рассердился, неокрепшая после болезни психика вышла из-под контроля, я распоясался, уже не мог отвечать за свои слова.

– Я, парень, и по возрасту, и по общественному положению старше тебя. Говори, да не заговаривайся! Я принял этот свёрток только из жалости к твоей жене, особенно к твоей нежной дочери. Нельзя быть таким жестоким по отношению к своей семье, думая, что поймал красавицу Гайшу, точнее, сам попался в её сети. Жена твоя своей скромностью мне симпатична. Не путай только симпатию с распутством.

Никто не знает, на чьих руках испустит последний вздох. Вот ведь, когда автора сценария всеми любимого кинофильма «Семнадцать мгновений весны» Юлиана Семёнова сковал паралич, после того как ни в Германии, ни в Израиле не смогли поставить на ноги, предложили его забрать любимым женщинам, которые в пору его здравия и богатства кутили с ним, – все отказались. Согласилась только первая жена, подобная брошенной тобой. Она ухаживала за ним, смогла на сколько-то продлить его жизнь, с почестями проводила в последний путь.

Связист меня сильно вывел из себя: в положении лёжа на кровати такую длинную речь держать ещё не приходилось. Даже Наиль слушал меня, приподняв голову с подушки, с удивлением, как будто видел в первый раз. А я уже, опомнившись, начал корить себя, вспомнил и поговорку «Ум татарина просыпается после полудня».

«Вот идиот. Зачем нужно было тебе это узбекское блюдо, изнемогал от голода, что ли, а может, вкусный запах щекотал ноздри, и ты не устоял? Пожалел, называется, чужую, кем-то обиженную жену. Салам-Торхан, пустой демократ («дерьмократ» больше даже подходит). Не счесть жён, которые не умеют удержать мужей возле себя. Коли муж переметнулся к другой, значит, причина в ней самой. Значит, не умела целовать, как та дама, ласкать и завораживать словами о любви. Чего тебе не хватало? Мало своих горестей? Ещё сам сумеешь ли встать на ноги, вернуться на работу? Наполовину живой, валяясь на государственной кровати, занимаешься разрушенными семьями? Молодец, товарищ Галиуллин!» – В таком духе я «воспитывал» себя, бросая из огня в воду.

Некоторое время связист лежал хлюпая и свистя носом (он немного простыл), затем понял, кажется, что зря так сильно напал на меня.

– Извините уж, Талгат-абый. Мне на самом деле не хочется есть. Раньше я очень любил плов. Сейчас отвык. – Помолчав, добавил: – Есть серьёзная причина. Об этом позднее…

Во время этой неприятной беседы в палату, неся лекарства и уколы, зашла медсестра. Как будто небо озарилось, в голове промелькнуло: «Вот хозяйка плову». В самый нужный момент она зашла.

– Гульназ, в завёрнутой в салфетку банке очень вкусный плов (словно попробовал). Возьми его и с девочками поешьте за наше здоровье!

– Почему сами не едите?

– Мы наелись. Пожалуйста, возьмите, а то испортится.

Медсестру долго уговаривать не пришлось. Когда злополучный плов исчез из палаты, у меня будто гора с плеч.

Пользуясь моментом, хочется заметить: большинство медсестёр в больницах – выпускницы медучилищ Казани, Елабуги, Мензелинска, воспитанные в настоящих татарских семьях – вежливые, приветливые девушки. Даже представительницы другой национальности поддаются их влиянию. Когда кладёшь в карманы их халатов что-то вкусненькое: яблоко, апельсин, шоколад, грушу и т. п., принимают с многозначительной улыбкой. Это своего рода уважение к больному, а с нашей стороны – благодарность за их благие дела.

А любовь связиста продолжается каждый день по тому же сценарию: как на неотложное дело, торопясь, дама заходит в палату, верхнюю одежду бросает на стул и, опрокинув навзничь Наиля на постель, начинает целовать, ласкать. Остудив порыв, вспомнив, что в комнате есть ещё одно существо, бросает в мою сторону то ли уничижающий, то ли жалостливый взгляд и процеживает «здрасьте». Со стороны противоположной кровати слышен разговор о сборе денег, продаже автомобиля и нахождении в Москве квартиры. Вступительная часть всё та же: «Ты обещал, ты мужчина, должен сдержать своё слово». Если скажу, что Аллах послал мне это представление для утешения, вместо телевизора, концерта, то для других (жены связиста, его детей) здесь разыгрывается настоящая трагедия.

Я хоть и вынужден был признать в даме её природную и искусственную красоту, но теперь начал искать в ней отрицательные стороны. Часть лица, заострённая от носа к подбородку, напоминает то ли птицу, то ли зверька. Бросив критический взгляд на непрестанно целующихся, я заметил, что Наиль похож на лебедя, попавшего в лапы ворона. Данная «находка» – моё сравнение – меня всего согрела, будто на голодный желудок принял спиртное. Откуда взялся этот образ ворона? Здоровая левая сторона мозга приходит на помощь. Есть стихотворение «Ворон», написанное выдающимся мастером слова татарской поэзии начала ХХ века Дэрдмендом. Содержание его актуально и современно для любого времени. Не получившее должной оценки, это произведение поэта занимает особое место в его наследии. Затаённая мысль вот в чём: поэт-философ, отдающий предпочтение передаче своих чувств через лирическое переживание, и в стихотворении «Ворон» свою мысль, которую хотел довести до читателя, передаёт при помощи драматического приёма – через «разговор» двух хищных животных. Голодный ворон обращается с просьбой о помощи к другому ворону. Тот обещает найти корм и приводит его на зелёный луг, где лежал убитый обманом герой. Глядь, а там столько пищи, что хватило бы для множества хищников. Кто этот парень, какая судьба довела его до такого скорбного конца?

Поэт согласно приёму завязки, присущей детективным произведениям, не сразу раскрывает причину гибели, а наоборот, выставляет на первый план вспомогательную причину: «Парня кто-то убил, увёл быстроногого коня…», а истину прячет глубже. Если говорить по-современному, нанятый киллер убил парня не только ради его коня. В следующих строках выясняется, что причина трагедии кроется намного глубже, доходит до хорошо задуманного коварства, и заключается в предательстве близкого человека. Глубокомысленное решение, которое может быть основой философско-моральных раздумий, заключается всего в двух строках:

Задумавшая такое коварство женщина, как ни в чём не бывало сидящая перед зеркалом и наряжающаяся, беспощаднее, злее воронов, которые кидаются на мёртвое тело, – она предстаёт перед глазами как символ зла.

Стихотворение, состоящее всего из двенадцати строк, кроме ярких образов, богатого словарного и описательного богатства, напоминает, что человек может быть злее самых безжалостных зверей.

Под впечатлением этого стихотворения, позабыв, что не имею права судить других, начал давать связисту свои советы:

– Всё имущество записав на своё имя, твоя «ягодка» (я сделал сильное ударение на это слово) скоро откажется от тебя и вовсе выгонит из дома или, как та женщина в стихотворении «Ворон», говоря современным языком, наймёт киллера и избавится от тебя, что будешь делать? Не торопишься ли, бросая свою семью, парень?

Конечно, я получил ожидаемый ответ:

– Абзый, вы отстаёте от жизни. Людей оцениваете односторонне, по-книжному. Мы безумно любим друг друга. Хотя у Регины были увлечения, но по-настоящему она никого не любила. До встречи с ней я считал себя никчёмным человеком, а теперь я раскрылся. В победе над болезнью (он бросил насмешливый взгляд в мою сторону) мне помогла моя любовь. Вы спрашиваете: «Если бросит?» До этого я успею ещё насладиться ею, понежиться в волшебной колыбели любви. Как можно не любить такой красивый стан?

– Могла бы быть немного скромнее, не помешало бы, – проговорил я, но этим словно подбросил дрова в горящий костёр.

– А почему скрывать красоту? Лишь кривоногая или тонконогая женщина прячет ноги в чёрные мужские брюки. А моя ягодка с удовольствием носит короткие юбки, разноцветные колготки, пользуется дорогой косметикой, умеет наряжаться сама и украшает мир. Почему Западные страны ушли вперёд? Потому что живут в своё удовольствие, не придерживаясь никаких предрассудков, моральных норм.

У меня не оставалось другого выхода, чем повернуться к стене, придерживаясь здоровой рукой за железную кровать. Мы оба поняли, что бессмысленно продолжать ночной спор с «моралистом-абзый».

Когда я встал на ноги и начал потихоньку ходить, держась за палку и за стены, с приходом красавицы стал уходить в коридор. Но и там, оказывается, не удаётся избавиться от мирских проблем. На нашем конце коридора я услышал сдержанные всхлипывания, стоны и обратил внимание на сидящую женщину. Она показалась мне знакомой. Да это же жена Наиля!

Она мне запомнилась невысокой фигурой, скромностью и особенно тёмно-синими глазами. Боясь сурового нрава мужа и не желая встречаться с соперницей, она вынуждена вот так ходить у двери. Другая на её месте, говоря «я его законная жена», «ягодку» Наиля давно уже выгнала бы из палаты, выдрала бы волосы. Настоящая татарская жена… Поэтому по элементарному правилу нравственности тишину нарушить должен был я.

– Здравствуйте! Как ваше самочувствие, здоровы ли дети?

– Слава богу! Все живы-здоровы. Вот принесла деревенскую курочку с картошкой. Дочка замучила, плачет, чтобы папа тоже поел такое вкусное блюдо. «Если, – говорит, – не понесёшь, сама пойду». Согласилась, вот теперь не осмелюсь зайти в вашу комнату. Не хочу унижаться перед этой проклятой. В тот день поведение мужа так оскорбило, задело за сердце… Даже не попрощался. Ладно, меня разлюбил, сторонится, а дети-то, дети… В чём их вина? Так ведь? – с таким вопросом женщина и меня загнала в «угол».

Я по её глазам «прочитал», что принесённую еду она снова хочет передать через меня, поэтому, чтобы перевести разговор на другое, спросил:

– Наиль давно ли попал на её удочку? Детям сейчас так нужен отец, – начал я поучать, чтобы сгладить неуместно прозвучавший первый вопрос. – Я так понял, дочь особенно сильно любит отца? А сын держится по-мужски, не унижается.

Женщина оставила в стороне разговор о детях, начала отвечать на первый вопрос:

– Три месяца, как ушёл из дома. Только переехал к ней на квартиру, случился инсульт. По паспорту он прописан у нас, поэтому из больницы позвонили домой. В тот день мы пришли к нему. Думала, заболев, смягчится. А она, проклятая, зубами ухватилась за него. Вот заберёт всё богатство и выгонит его. Всё равно останется на руках детей – этого он не понимает. Моя душа к нему остыла. Кажется, что не смогу его простить, даже если люблю, – расчувствовавшись, женщина заплакала.

Меня удивили её ход мыслей, красивый татарский говор. На мой вопрос об этом она ответила:

– Я заканчивала татарское педучилище, после училась в химико-технологическом институте. – Она, как ребёнок, утирала слёзы кулачками.

Будучи писателем и как человек, начавший интересоваться жизненными проблемами, мне не давало спокойствия желание узнать, где и как Наиль нашёл себе эту любовницу, насколько серьёзны их отношения. Но я сдерживался. Не надо быть дипломированным психологом, чтобы понимать желание человека выговориться, поделиться своими секретами. Душевное состояние женщины было таковым, ей хотелось освободиться от горя, схватившего её за глотку, – это было видно по выступившим на лице красным пятнам. Немного засомневавшись, она близко подсела ко мне и продолжила свой горький рассказ. Если вода пробивает плотину, и не мечтай её быстро остановить.

– Наиль работал в городском отделении связи, и тут его пригласили работать в одно богатое объединение Казани по своей специальности. Связисты и так самая высокооплачиваемая профессия после нефтяников, газовиков, электриков и чиновников. Мы обновили всю мебель в квартире, купили настоящие кожаные диван и кресла, всем приобрели обновки. В Царицыно достроили начатый давно коттедж. Короче, только всё уладилось, только стали жить по-человечески, однажды, придя с работы, я обнаружила в квартире такой беспорядок, что застыла в растерянности, когда, придя в себя, направилась к телефону, чтобы позвонить Наилю, на столе обнаружила лист бумаги. Это была записка от Наиля, в суть написанного я вникла лишь при повторном чтении: «Рамзия! Я полюбил другую женщину, переезжаю к ней. Квартира остаётся вам, дом мне. Ты умная женщина, поймёшь, надеюсь, не станешь поднимать шум и смешить людей. Наиль».

Ради детей, переборов гордость, хотела позвонить ему на сотовый телефон и спросить: «Что случилось, почему, как преступник, сбежал, нельзя было разве попрощаться объяснившись?» Но телефон не отвечал, то ли был выключен, то ли номер поменял, – я не в состоянии была что-либо понимать. Схватившись за голову, стараясь унять всхлипывания, ушла в себя. В такие опасные мгновения мозг, оказывается, включает свои дремлющие возможности. Тут я вспомнила про обычное с виду письмо, которое я вынула из нагрудного кармана рубашки мужа, забирая её на стирку. «Наиль, сегодня тебя не смогла увидеть, с работы не отпустили. Вечерком звякни домой. Регина», – было написано в нём. Я тогда не придала значения ему, подумала, что, наверное, это знакомая по работе или однокурсница, с кем учился в самарском институте. И вот моё внутреннее чувство «подсказало» мне найти даму по имени Регина. Ревностью ли это было или интересом узнать, на кого он меня променял, и я направилась на работу мужа. Попасть туда оказалось очень сложно, как и добыть какую-либо информацию о человеке. Я наврала, что заболел ребёнок, ищу мужа, телефон его не отвечает. После чего, записав мои паспортные данные, меня наконец впустили вовнутрь. Заодно я попыталась узнать о Регине у пожилого охранника: «Здесь работает моя двоюродная сестра Регина, хотела бы увидеть её». Но в ответ недовольно прозвучало: «Среди тысяч женщин Регин много. Татары ведь такие, запомнят одно имя и, как бестолковая кукушка, повторяют и повторяют, забывают, что есть много красивых имён». Охранник оказался многословным, начал разглагольствовать. Так как другого выхода не было, я по-своему пыталась дать ориентир. Предполагая, что Наиль не станет связываться с простой рабочей, сотрудницей столовой, уверенно солгала:

– Моя сестрёнка очень красивая, работает где-то в конторе или в отделе кадров, может, в бухгалтерии. Хотела сегодня пригласить её на день рождения.

– Есть одна Регина, то ли секретарь, то ли ещё кто. Но она высокая, на тебя совсем не похожа. – Маленькие глазки охранника испытывающе глядели на меня, будто пронизывая насквозь.

Осмелев, я повторно обманула:

– Мы с ней друг на друга совсем не похожи, потому что мы – свояченицы. – Я ещё хотела что-нибудь добавить, но охранник, отмахнувшись как от назойливого овода, указал на трёхэтажное добротное здание, а сам направился в противоположную сторону.

На первом этаже здания, на которое указал охранник, с теми же вопросами я обратилась к уборщице. Она с удовольствием поделилась со мной всем, что знала. Узнав из её рассказа, на кого муж меня променял, у меня потемнело перед глазами, я будто скатилась в грязную яму. По её словам, красавица Регина Хайруллина считается секретаршей одного из руководителей компании, в действительности готовила им еду и удовлетворяла все их желания, по этой части у неё, оказывается, были неограниченные обязанности. Со временем, когда девушка стала знать и требовать слишком много, начали искать способ избавиться от неё и познакомили с неопытным в подобных делах, неразборчивым Наилем. Доселе не знавший такой бойкой, смелой женщины домосед так и расплылся и влюбился по уши.

Конечно же, от мужа моего скрывают истинное лицо красавицы, расхваливают как знающую свою работу, требовательную секретаршу, что не хотели её отпускать от себя, только якобы она влюбилась и хочет завести семью, детей, поэтому, дескать, они не имеют права противостоять её счастью. Также уборщица, побаиваясь, но осуждая, с сожалением поведала о том, что эти богатые парни на конкурсной основе набирают на должность секретаря молодых, доверчивых девушек, выделяют им большую зарплату, шикарные квартиры, а через несколько лет, когда надоедят, таким вот образом избавляются от них. Удивительно основательно продуманный хитрый ход: и овцы целы, и волки сыты.

До того, как его свалил недуг, Наиль, кажется, продал и машину, и коттедж. Теперь намерены найти квартиру в Москве и переехать.

– Чем же он собирается заниматься в Москве?

– Слышала, что парни из объединения, в знак благодарности за освобождение от этой занозы, нашли в Москве работу по специальности.

Пока я колебался, верить или не верить услышанному от жены Наиля, и ругал себя, зачем, мол, тебе лишняя информация, и так голова кругом, она начала мне предлагать, как в тот день, взять гостинец.

– Вы возьмите это, а? С удовольствием вместе поедите, дочка права, на самом деле вкусно, во рту тает.

Но в этот раз я не раскис, не поддался аппетитному запаху еды.

– Нет уж, ханум, сами занесите. Одна рука у меня плохо держит, могу уронить. Даже манты, принесённые женой, не смог ещё доесть. В тот день ваш плов отдал медсёстрам.

За последнюю фразу женщина ухватилась, как за соломинку.

– Смотрите-ка, это хорошая идея! Я тоже оставлю для медсестёр, а дочке скажу, что папа съел. Если смогу обмануть ребёнка…

Оставив здесь бьющуюся, как белка в колесе, женщину, я поторопился уйти в палату. Хотелось немного полежать.

Неторопливо дни проходили за днями, скоро спала и напряжённость, вызванная случаем с пловом, успокоившись, мы с соседом начали по-человечески общаться. Хоть и петушится, что нашёл большую любовь, ему тоже нелегко. Как бы ни был жесток человек, если у него нормальная психика, то детей он не бросит. Времени много, торопиться на уроки не надо, мы с Наилем вели пространные разговоры о жизни, о судьбе, и, будто от нас что зависело, о будущем татарского народа. Соседу не хочется говорить о новой жене, о том, как познакомились и кто она вообще. И у меня, соответственно, нет права признаваться.

– Друг мой, твоя первая жена кажется спокойной, терпеливой, умной, если даже её разлюбил, надо было терпеть ради детей, а «ягодку» (он её называет только так) иметь параллельно. Каждый раз, влюбившись, менять жену – таких мужей очень мало. Их в наше время воспринимают как динозавров, сохранившихся только на рисунках.

– Нет, абзый, я так не могу. Точнее, она не согласилась просто так встречаться-нежиться, поставила условие жениться, жить вместе. Я обещал, что поженимся. Регина вся в работе, ни с кем не путалась, я с первого взгляда, как семнадцатилетний парень, втюрился в неё.

Связист резко остановился, понял, что сказал лишнего, я тоже прикусил язык, дабы не проговориться, и повернул разговор на другую тему. Подобно знаменитому на весь мир монологу Гамлета «To be or not to be», у нас был «вопрос плова».

– В тот день я так и не понял, почему ты отказался от плова. Из-за тебя и я не смог попробовать.

– Стоял перед вами. Надо было есть!

– Хм…

– У меня есть веская причина его не есть.

– Всё равно нельзя ставить себя выше еды.

Немного поколебавшись, он раскрыл свою тайну, которая показалась мне достаточно смешной.

– У моей жены есть знакомая чувашка, которая занимается заговорами. Плов мог быть заговорённым с целью вернуть меня к себе, разлучив с Региной. Рамзия может всё. Очень люблю плов, но удержался.

Я сам не верю во всякие заговоры, заклинания ведьм, и поэтому усомнился в предположении Наиля.

– И ты веришь в сказочные небылицы? Ты, современный человек?!

– Я уже прошёл через это, стараюсь беречь себя. Пять-шесть лет назад я собрался уходить к другой женщине. Жена уговорила меня остаться на ужин, говоря: «В последний раз вместе поужинаем, потом иди на все четыре стороны». Приняв сто грамм, согревшись, я остался ночевать дома. Наутро женщина, которую я любил безумно, позабыв всё на свете, красавица, стала казаться безобразней чёрта.

Первая жена, Рамзия, называет его домоседом, тихоней, а он, оказывается, достаточно, неугомонный, любитель «изысканий», сторонник нравственности Запада.

Почувствовав, что у парня не совсем высоко развитый интеллект, я решил его немного поучить:

– Ты сам, оказывается, непоседа. Всю жизнь купаться в любви невозможно. Философ моей родной деревни Кичкальня Абулгаяз-абый говорил так: «Жена только в первый месяц – цветок, а в остальной части жизни – репей». Мы ведь не пчёлы, чтоб перелетать с цветка на цветок. Надо уметь приноровиться к репею, находить полезные стороны.

Я не стал задавать вопрос, Наилю самому хотелось излить свою душу.

– В первой измене Рамзия сама виновата. Не подпускала к себе, извела совсем: то она устала, то не хочет, то, дескать, не желает идти на аборт из-за меня, так и отвадила от себя. Я пожаловался одному другу и спросил, так же мучает ли его жена. На что он ответил, мол, знает способ проучить такую жену.

– Научи и меня, – попросил я.

– Сегодня вечером я зван к одной в гости. Вместе пойдём.

– Какие гости? А что скажет её муж? – усомнился я.

– Хозяйка безмужняя. Разведена.

Гостей с шампанским, букетом цветов, коробкой конфет встретили тепло. Все без мужей, на двоих семь женщин. Сначала поздравили хозяйку. Затем, вдоволь поругав бросивших их мужей, начали танцевать, петь песни. Разошлись уже под утро. Хозяйка меня не отпустила, попросив помочь расставить столы по местам. Конечно же, когда гости ушли, она бросилась в мои объятия, о деле мы забыли.

«Дерево узнаётся по плодам, а человек – по поведению», – говорит народная мудрость. После рассказа Наиля я даже пожалел «ягодку» – Регину. Но есть ведь и другая поговорка: «Каждому своё…»

На следующий день связист выписался из больницы «в связи с выздоровлением». Из моего окна не видно ворот, но я был уверен, что приехали встречать и жена с детьми, и Регина, догадываюсь, на дорогой машине. С кем уехал Наиль, не берусь судить…

После этого дня ни с кем из героев моих повествований я не встретился. И сын, и дочь Джамалиева уже, наверное, выросли, женились. У «любви связиста», как в новелле или рассказе, – нет ни конца, ни разрешения. Это – история, случайным свидетелем которой явился я, для кого-то трагедия, для кого-то – смех. Право выбора оставляю за читателями.

Пятое письмо. Строки, написанные для себя…

Только я встал на ноги, приструнив болезнь, приступил к исполнению обязанностей заведующего кафедрой, начал вести занятия, настигла другая напасть. Меня навсегда покинула моя дорогая жена Галия, которая так много сил вложила для моего восстановления после болезни, была моей духовной опорой. Это несчастье оглушило меня как гром среди ясного дня. Я не люблю в воспоминаниях, дневниках распространяться о глубоко личных, относящихся только к автору историях. Об этой моей потере я решил написать лишь для того, чтобы напомнить о быстротечности жизни, о невозможности предугадать своё будущее, о необходимости радоваться каждому мгновению такой короткой жизни.

В июле 2003 года я лёг на очередное плановое лечение в 8-ю городскую больницу в Дербышках. У учителей пора отпусков, почему зря терять время? У меня дружеские отношения с главным врачом больницы Рашитом Вагизовым. Расположенное вблизи леса, в красивом уголке природы лечебное учреждение позднее было закрыто, якобы для постройки нового здания.

Не прошло и недели, в палату пришёл мой старший сын. Обычно улыбчивый, не переживающий по пустякам Ильшат показался мне встревоженным, глаза его будто провалились.

– Почему раньше времени? – спросил я.

– Маму в больницу положили.

– Что случилось, в аварию попала? – растерявшись, начал я задавать вопросы.

– Нет, ничего не случилось, – тянул он с ответом, раздумывая говорить или не говорить, и выпалил: – У неё нашли рак печени.

– Только что ведь бегала. Меня в больницу сама проводила, собрала всё необходимое.

– Ей резко плохо стало. «Скорая» её увезла, и в течение двух дней поставили страшный диагноз. Оказывается, она, никому не говоря, целый год болела.

– Что говорят врачи, излечимо?

– Нет, папа, последняя стадия опухоли. Велели забрать домой. Сегодня после обеда с Булатом привезём её. Ты как? – вопросительно взглянул он на меня.

– Сейчас отпрошусь у врача и поеду домой.

Самой не стали говорить, а сыновей предупредили, что мать сможет продержаться неделю-две, не больше. Галия боролась с болезнью почти месяц. Мы старались помочь ей различными лекарствами, советами, вниманием. Моя сестрёнка Сагдия, медицинский работник, проживающая в Челнах, сообщила нам: «В Петербурге нашли способ лечение рака. Платная клиника. Требуется 550 тысяч рублей. Одного хирурга из нашей больницы с раком отправили туда. Мы ведь большой род, давайте, кто сколько может, начнём собирать деньги», – предложила она. Мы уже начали копить деньги, но Сагдия снова позвонила и оборвала надежды, сказав, что хирург умер, что всё это шарлатанство. До середины августа Галия лежала и разговаривала с нами, не догадываясь о страшном, думая, что у неё проходящая опухоль, и вдруг резко потеряла сознание.

Галия была обыкновенным земным человеком, никогда не бредила высокими материями, безумными мечтами, жила простыми человеческими радостями. Не будет большой ошибкой утверждение, что счастье для неё заключалось в семье, двух сыновьях, их достижениях. Спокойный нрав Галии, мир и благодать в нашем доме не давали покоя нашим «друзьям», завистникам. Галия мне редко признавалась, но телефонными звонками доходящие до неё «секреты» терзали её душу, приводили в смятение, только внутренняя готовность противостоять скандалам, недоразумениям помогала нам обоим.

Вот такой близкий, дорогой человек на глазах растаял, ушёл в небытие, её голубые глаза закрылись навечно.

Галия была очень терпеливым, выносливым человеком, никого не хотела тревожить. Уже год назад зная о своём неизлечимом заболевании, молчала. Хорошо представляя мою болезнь, особенно берегла меня. Чтоб облегчить её состояние, применяли разные лекарства. Сагдия регулярно делала уколы, когда дыхание затруднилось, сыновья нашли и купили кислородную подушку. Однако помочь ей было уже невозможно. 21 августа она покинула нас, похоронили её на Старотатарском кладбище.

За сорок два года совместной жизни бывало, наверное, разное, но в основном мы жили дружно. Галия, будучи детским врачом, все силы отдала на воспитание сыновей достойными людьми. Всю домашнюю, хозяйственную работу (в Елабуге мы жили своим домом) она взяла на себя, не жаловалась, не ныла. Особенно, когда я заболел, старалась не беспокоить по пустякам. Когда умирала моя мама, я находился в больнице. Галия предупредила медсестёр: «Талгату Галиуллину не говорите о смерти мамы, скажите, что в тяжёлом состоянии. Об этом он узнает позднее». Вот так всё время заботясь обо мне, сама ушла в иной мир. А я, Талгат-абый, у которого уже в последнем году прошлого века была вероятность распрощаться с этим миром, всё ещё живу, преподаю, даже пишу критические статьи, научные работы, сочиняю художественные произведения. Пусть эти мои записи будут молитвой для моей первой жены.

Целый год до годовщины Галии сестрёнка Сульма была рядом со мной, исполняла все мои капризы. К моему приходу с работы в доме убрано, обед готов, одежда постирана и поглажена.

На проведение годовщины всеми любимой сестры, снохи, невестки (после смерти родителей, как самый старший, «главой» рода остался я) с двух сторон, по традиции татар, приехали все родственники, знакомые, соседи, в том числе из деревни Кичкальня мой братишка Ахат со своей женой Саниёй. Естественно, после чтения Корана, после завершения застолья они остались ночевать у старшего брата, то есть у меня. Мы долго сидели за чайным столом, беседуя о быстротечности жизни, о необходимости дорожить друг другом и вообще жизнью, о том, что с каждым годом всё труднее передавать новым поколениям родственные чувства, что люди становятся суровее. Глядя на братишку Ахата, слушая его рассуждения, я с удовольствием заметил, что он, будучи хранителем родного очага, также в своё время работая в колхозе главным агрономом, затем председателем местного сельского Совета и под влиянием другой деятельности постепенно, как отец, становится философом, вместившим в себя деревенскую мудрость. Спать улеглись поздно.

Утром я проснулся от бурлящих звуков и вкусного запаха бульона. Потянувшись по-кошачьи для улучшения кровообращения, одевшись, вышел на кухню. С деловым видом там хозяйничает невестка.

– Сания, ты что-то готовишь?

– Вам суп варю.

– Но ведь холодильник полон еды, оставшейся ещё со вчерашнего стола, хватит на два-три дня. Даже половинка пирога не тронута.

– Я спросила у Сульмы-апа: «Что любит есть абый?», она ответила: «Не может обойтись без супа». Вчера, оказывается, суп-лапшу съели, поэтому вот стараюсь, готовлю на завтрак горячее блюдо. Через десять-пятнадцать минут будет готово.

Я лишь ухмыльнулся и, не вдаваясь в объяснение, поблагодарив за заботу, пошёл умываться. По правде, суп не был моей любимой едой. Чтоб часто не беспокоить Сульму, я просил её приготовить лапшу или суп из капусты, и разнообразя его продуктами из магазина, два-три дня питался ими. Таким образом, жалость к сестре, у которой у самой слабое здоровье, сделала из меня «любителя супа». Хотя она сама не жаловалась, но мне передали, будто бы она проговорилась, что трудно часами хлопотать у плиты.

У меня было намерение нанять человека для уборки в квартире, приготовления еды, но подумав, что только очень старый или тяжелобольной содержит «сиделку», отказался от этой затеи. Если судьба послала такое тяжкое испытание, то рядом с человеком, привыкшим к семейной жизни, должна быть спутница, которая бы украсила его жизнь. Я хоть и не мог похвастаться молодецкой силой движений, но чувствовал себя удовлетворительно, обладал сильным характером, старательностью, сам себя обслуживал и, кажется, более-менее освоил науку любить и быть любимым. Также хорошо знал, что такое одиночество, это постоянные тревожные мысли и тоска. Когда весть о моём положении холостяка дошла до нужных людей, увеличилось количество приглашающих на встречи в школы, справляющихся о делах, о здоровье, многие из них были одинокими женщинами. Несмотря на то что я прихрамываю на левую ногу, встречались такие, кто говорил: «Почему ты один мучаешься, возьми меня в жёны». Но мне ни одну из тех женщин, с кем когда-то встречался, не хотелось привести в свой дом. Казалось, внутреннее чутьё подсказывало: «Не торопись, абзый, твоё счастье где-то прячется, ждёт тебя». Дожив до этих лет, я понимал, кто есть кто. Кому-то нужна моя квартира, кого-то прельщает мой авторитет… Я, конечно, не верил в сказку, что кто-то томится ожиданием меня, бескорыстно любя и ни на что не претендуя, но всё же не хотелось встретиться с наглой, излишне жадной особой, думающей только о себе.

Некоторые знакомые мне представители интеллигенции, оказавшиеся в моём положении, встречались с прекрасной половиной человечества только при необходимости и хвалились своей независимостью, свободной жизнью, а как позднее выяснилось, оказывается, их дети и внуки, боясь дележа квартиры и всего имущества, отговаривали отцов, дедов от женитьбы. Бедствия в масштабах страны: войны, голод, эпидемии, землетрясения, как бы ни было тяжело, переживаются вместе. Только тяжбы, касающиеся квартиры, денег, имущества, поражают любого как обухом по голове, раскрывая в людях худшие качества. Такие явления давно нашли отражение в мировой литературе. В наше время они освещались в сатирических романах И. Ильфа и Е. Петрова «Двенадцать стульев» и «Золотой телёнок», в рассказах Г. Газиза, Ф. Шафигуллина, Ф. Баттала и др.

Связывая свою судьбу с новым человеком, я должен был учитывать ещё одно обстоятельство. Со мной осталась мама Галии – Амина-апа. Она достаточно долго прожила после смерти сына и дочери. Моя тёща Амина-апа испытала все тяжести и горести жизни, после гибели мужа на войне она одна воспитывала двоих детей, подняла их на ноги и дала возможность получить высшее образование. Её воспоминания о том, как, нагрузив на тележку или на сани свою одежду и другие товары, она направлялась пешком из Челнов в Ижевск обменивать их на муку, напоминали жизненные факты, отражённые в повести Аяза Гилязова «Весенние караваны». Что только не испытали тогда оставшиеся во время войны вдовами женщины. Лишь когда повзрослели дети Наиль и Галия, Амина-апа связала свою жизнь с Мирзой-абзый, которого когда-то с тремя детьми бросила жена и уехала с одним журналистом в Среднюю Азию. Они вместе вырастили двух дочерей.

После того как муж и двое её детей ушли в мир иной, Амина-апа осталась совершенно одинокой. Не имевшая, кроме пенсии, богатства, бабушка ни внукам, ни невесткам, ни родственникам оказалась не нужна… Даже дочери Мирзы-абзый, которых они вместе вырастили, перестали появляться. На первых порах её по очереди забирали к себе, но эта игра скоро всем наскучила. В свою очередь Амина-апа была человеком, обладающим лидерскими качествами, имеющим собственное мнение и твёрдое слово. Она любила сама готовить себе еду, предпочитала жирные бульоны, других овощей, кроме солёных огурцов и помидоров, не признавала. Их взаимоотношения с сестрёнкой Сульмой хотя и не были такими тёплыми, как в фильме «Кубанские казаки», но до ссор и обид дело не доходило. Поэтому, если я надумаю жениться, то моя жена и меня, и совершенно чужую для неё бабушку должна была принять на равных. Надо заметить, Фавзия – моя супруга – ухаживала за бабушкой, как за собственной матерью, делала для неё всё возможное (во время обеденного перерыва успевала прибегать, покормить её и сменить бельё). Бабушка Амина была очень благодарна ей за заботу. Она дожила до 94 лет, а похоронили её на Старотатарском кладбище, где покоится и дочь.

Перед тем как окунуться в хлопоты по подготовке к созданию новой семьи и прийти к окончательному решению, я надумал отдохнуть. В то время возле Центрального парка Горького располагался санаторий «Казанский». Все, кто не хотел далеко уезжать или у кого материальное положение было ограниченным, в основном пожилые люди, преподаватели, с удовольствием, большим желанием отдыхали здесь. Современное оборудование, мебель, комнаты, залы были со вкусом обставлены. К сожалению, власти предержащие руководители, высокопарно выступающие по поводу заботы о здоровье людей, в действительности дальше слов не уходят. Не спросив у отдыхающих, у народа, упразднили работавший в полную силу, бывший гордостью столицы санаторий, место передали хоккеистам «Ак Барса». Мы, конечно, любим спорт, признаём заслуги этой команды в прославлении Татарстана на весь мир. Однако передача им этого райского уголка с целебной водой, квалифицированными докторами, диагностическим и лечебным оборудованием была непростительной ошибкой. Неужели для живущих в постоянных разъездах по разным городам игроков нельзя было найти место на окраине Казани, где-то на другой свободной территории? Постановка такого вопроса теперь уже бесполезна. Исчезновение санатория «Казанский» я считаю одним из досадных, невозвратимых потерь ХХI века. Решавшие судьбу санатория люди, сами отдыхая исключительно за рубежом, наверное, не смогли оценить достоинства этого оздоровительного центра. Я благодарен этому санаторию за то, что перед тем, как сделать «последний вздох», он подарил мне будущую жену Фавзию.

В сентябре 2004 года я на 18 тысяч рублей купил путёвку в санаторий «Казанский». Как говорится: «Не имей сто рублей, а имей сто друзей», мой знакомый ещё с Елабуги главный врач Ю. Е. Сахабутдинов поселил меня в отдельную комнату.

После нескольких дней отдыха я приступил к подготовке к занятиям. Очередная лекция посвящалась модернистским приёмам в современной татарской литературе, и в связи с этим драматургии Зульфата Хакима. Я слышал, что в санатории есть достаточно богатая библиотека, в которой имеются книги, подаренные отдыхавшими здесь татарскими писателями. Даже не предполагая встретить там своё счастье, быстрыми, насколько позволяли ноги, шагами, широко открыв дверь, прошёл внутрь. Предназначенный для удовлетворения духовных потребностей отдыхающих зал показался мне достаточно просторным. Справа расположены стеллажи с книгами, в переднем углу за столиками, листая газеты, журналы, сидят несколько человек. И тут мой взгляд упал на женщину, которая сидела за столом, находящимся слева, в нескольких шагах от двери. Как только я вошёл, она тоже встала.

Я даже не успел как следует рассмотреть её слегка выпирающие груди под вязаным голубым свитером, русые волосы, округлое лицо, хозяйка библиотеки (я так предположил, ведь не главный бухгалтер же там сидит), выйдя из-за стола, сделала несколько шагов мне навстречу.

– Талгат-абый, добро пожаловать, проходите, какое дело привело вас в нашу библиотеку?

Я не ожидал такого приёма, тем более приветствия по имени. Её показавшийся немного глуховатым голос, чуть выше среднего роста фигура тоже не были мне знакомы. Удивительная вещь. Разве можно держать в памяти студентов, обучавшихся у меня в течение сорока лет в Елабужском, Казанском пединституте, университете? Если бы моя голова помнила всех студентов, сдавших мне экзамен, давно бы треснула, как зрелый арбуз. Особенно меняются девушки: выйдя замуж, изменив фамилию, родив детей, преображаются до неузнаваемости. Не сомневаясь, что передо мной моя бывшая студентка, я равнодушно задал вопрос:

– Откуда вы меня знаете? Учились у меня?

– Нет, мне не суждено было учиться у вас. Я закончила институт культуры, но вас я знаю давно. Забыли, наверно, я ехала на работу, вы – на лекцию в институт повышения квалификации на улице Горького, по крайней мере, так сказали при разговоре в автобусе.

Конечно же, я не помнил этот случай, но чтоб не остаться в глупом положении, применил «педагогический» приём.

– Да, кажется, так. Припоминаю, – схитрил я. (Позднее, проезжая по мосту Миллениум, на самом деле вспомнил разговор в автобусе, ещё тогда я обратил внимание на её приветливое лицо.)

Приблизившись ко мне, ханум спросила:

– Вам нужна какая-то книга? – И с ироническим намёком добавила: – Или зашли проведать свои? – Не дожидаясь ответа, продолжила: – Есть ваши «Дети своего времени», «Покаяние» и ещё одна критическая книга. Не помню названия.

– Мне нужны были драматические произведения Зульфата Хакима.

Услышав это, ханум на какое-то мгновение исчезла между шкафами и, появившись с той книгой, какая мне была нужна, тотчас её выписала.

– Пожалуйста. Санаторную книжку не спрашиваю, думаю, что есть.

Оказывается, засмотревшись на её ладную фигуру, я и забыл про эту бумагу, которая лежала в кармане моего пиджака.

Пока мы оба, не желая прерывать общение, топтались на месте, помощь подоспела со стороны хозяйки.

– Я и сама пишу стихи, два года назад приняли в Союз писателей. Есть несколько рассказов. Я ведь из деревни Большой Салтан, известной знаменитыми выходцами из неё. Название своей деревни я взяла как псевдоним. Будем знакомы – Фавзия Султан.

Хотя я считал себя критиком, знатоком поэзии, но поэтессу с таким именем не знал. Могу перечислить многих поэтесс: С. Сулейманова, Л. Шагирзян, К. Булатова, Ф. Гиззатуллина, С. Гараева, Ш. Жигангирова, Н. Сафина, Э. Моэминова, из более молодых: Р. Рахман, С. Ахметзянова, Р. Мохиярова и др., выросшее из кружка Казанского университета, обучавшееся у меня новое поколение.

Покраснел ли я от стыда – не помню. Однако нашёл в себе силы признаться, что, к сожалению, не знаком с её творчеством. Мне показалось невозможным обмануть её.

– Ещё не поздно, – сказала ханум, не придав особого значения моим словам.

Затем она достала из тумбочки две книжечки и протянула мне:

– В свободное время, может, посмотрите. Рассказы пока в рукописном состоянии.

Некоторое время мы ещё поговорили об общих знакомых, на незначительные темы. Мне не хочется уходить, и она не торопится сесть за свой стол. Мной овладело какое-то странное чувство: хотелось подольше удержать её рядом с собой, видеть, как при каждом вздохе приподнимаются под свитером её упругие груди. В трудные моменты человека выручает сообразительность. И я с деловым видом выпалил «чрезвычайно важные» вопросы:

– Сколько тысяч книг в вашем фонде? Сколько из них татарских писателей? Кого из наших мастеров слова больше спрашивают?

Наслышавшаяся таких дежурных фраз и прекрасно знавшая, как дважды два – четыре, что я подразумеваю, ханум оказалась «ушлой».

– На первые два вопроса, если они вас действительно интересуют, дам полный ответ. А вот третий оставим на будущее.

Только чтобы продолжить беседу, выясняю:

– Третий вопрос оказался сложным, или есть моральная сторона?

– Когда этим вопросом интересуется писатель, он ожидает примерно такой ответ: «Вашими книгами просто зачитываются, переходя из рук в руки, они все истрепались уже». Если скажешь, что его произведения лежат на полках, то заимеешь пожизненного врага. Несколько лет назад я совершила такую оплошность.

Зная, что психология писателей настроена только на положительную оценку, я всё же спрашиваю:

– Обидели, что ли, кого-то?

Библиотекарь, задумавшись, говорить или нет, всё же решила рассказать:

– После одного случая, теперь и на холодную воду дую. У нас часто проводятся встречи с писателями, в частности недавно был вечер встречи с Фанисом Яруллиным, Аязом Гилязовым. И вот после очередного мероприятия, гость встречи Марсель Галиев спросил у меня: «Много ли в библиотеке моих книг? Какие особенно популярны?» На что я без задней мысли ответила: «Марсель-абый, сейчас больше любят детективные и исторические произведения, а ваши философские, богатые на метафоры книги спрашивают лишь интеллектуалы». Я, конечно, слышала, что он амбициозный писатель, но не думала, что до такой степени.

– И как он воспринял ваш наивный ответ? – спросил я, смеясь.

– Повернулся и ушёл, даже не попрощался. До сих пор косится.

В это время в библиотеку зашёл читатель, и я с третьим томом Зульфата Хакима и книжечками, на обложке которых было выведено «Фавзия Султан», направился в свою комнату. Открыв первую страницу драмы «Дом дураков», приготовился читать… а перед глазами стоит Фавзия…

Библиотекарь хотя и не была намалёванной красавицей Голливуда, но её приветливость, складная одежда, манера держаться просто и красиво, умение поддерживать разговор – всё притягивало, словно магнитом, к себе. В ней было обаяние, способное растопить и ледяные души. Этим качеством она казалась выше всех живых изваяний. В её поведении чувствовалась и надменность, свойственная женщинам, знающим себе цену.

На второй день ноги сами тянули меня в сторону библиотеки, но было бы нехорошо просто так явиться, а повода ещё не было, один том драмы, два стихотворных сборника за ночь может одолеть только лишь студент перед экзаменом, – думая так, я удерживал себя.

Путь к сердцу мужчины лежит через его желудок, женщина любит ушами. А понять душу поэтессы, наверное, легче по её стихотворениям.

Передо мной на столе лежат два сборника стихотворений: «В ладонях – ягоды» («Учларымда – жиләк», 1993), «Когда в душе покоя нет» («Үзәк өзелгән чак», 2003), автор – Фавзия Султан… Эти книги я бережно храню между своими произведениями, потому что они подарены мне в самом начале нашего знакомства. Первая подписана: «Талгату-эфенде – от автора», на второй – более теплее выведено: «Талгату-абый – от автора, с уважением». Предисловие к первой книге – чрезвычайно требовательного поэта Нияза Акмала. Позднее о его творчестве ещё напишут видные критики, знатоки поэзии Нурмухаммет Хисамов, Радик Сабиров. А пока я знакомлюсь с оценкой Нияза Акмала, с его статьёй под названием «На полянах ягоды – полное ведро» («Аланнарда җиләк – чиләк-чиләк») и с лирикой автора.

«Моя биография – в моих стихах», – сказал один поэт. Ещё до того, как познакомиться с родными Фавзии, с её детьми, узнать о её жизненных взглядах, внутренних переживаниях, открытой натуре, я уже по стихотворениям представил её именно такой. Читая её любовную лирику, большинство стихотворений я воспринял как посвящённые нашим взаимоотношениям, хотя они были написаны до нашего знакомства, до никаха. Душе поэта – дитя природы – свойственно, наверное, предчувствие любви.

Забегая вперёд, хочется вспомнить, как однажды, во время отдыха в санатории «Васильевский», на творческом вечере Фавзия со сцены прочитала цикл стихотворений личного характера. Сидевшая рядом со мной Альта Махмутова – учёный, посвятивший жизнь изучению особенностей женского движения начала ХХ века, творчества его талантливых представителей, заметила: «Ещё недавно стали вместе жить, а Фавзия уже успела написать столько стихотворений, посвящённых вам». Я не захотел портить впечатление и не стал напоминать о датах рождения произведений любовной лирики. Ограничился лишь тем, что вытирая кулаком слёзы, как преданный слуга Ходжи Насретдина, согласно кивал головой.

А сейчас, познакомившись со стихами, с рукописью рассказов (впоследствии они были опубликованы в сборнике «Сладкая рябина», 2012), как тот пьяница из известного анекдота, который шёл мимо бара со словами: «Не зайду, значит, не зайду», но пройдя пятьдесят шагов, похвалил себя: «Сердце моё, ты достойно ста граммов за такую выдержку», – и повернул обратно, так и я, держа под мышкой книгу Зульфата и рукописи, стараясь выше поднимать ногу, перешагнул порог библиотеки. Ханум что-то печатала за компьютером. На ней был тот же свитер, сидящие за столами дяденьки тоже показались прежними. Словно в ответ на мой вопросительный взгляд, заведующая библиотекой дала пояснение:

– Как только заканчиваются процедуры, многие сразу приходят в читальный зал, чтобы узнать новости, пообщаться. Иногда еле выпроваживаю их даже после того, как заканчивается рабочее время. Казанские, бывает, и после завершения отдыха приходят сюда. Любят, когда у меня есть время, посидеть со мной, поговорить. «Ты для нас словно психотерапевт, за пять-десять минут общения с тобой забываются все горести», – говорят некоторые. Один даже сочинил стихи в честь меня, а другой сложил песню.

Хотя я не мог ни на что претендовать и у меня не было права ревновать, я задал неожиданный вопрос:

– Не пристают ли они к вам, как пчёлы, слетающиеся на цветок?

На её красивых губах мелькнула улыбка.

– Эти дяди мне больше напоминают осенних бабочек, не знающих куда садиться. Многие из них до выхода на пенсию занимали руководящие посты, были востребованными людьми. А сейчас другие времена…

Ханум, взглянув на меня с озорной искоркой в карих глазах, подумав, правильно ли я пойму, продолжила:

– Один уважаемый приглашает меня: «Жена померла, у меня горестные дни, зашла бы на чай, приставать не буду, даже не притронусь». Я решила подшутить и говорю: «Если приставать не будете, зачем мне к вам заходить, чай у меня и дома есть». Обиделся дядя, ушёл не попрощавшись. Они ведь обидчивы, как хрустальная посуда, которая вот-вот разобьётся. Однако обида его не долго тянулась, через одну-две недели объявился и говорит: «Об этом случае я рассказал во время застолья Рустему Минниханову, так он от души посмеялся надо мной, дескать «так тебе и надо, бессовестному старику». Теперь захочешь – не впущу, изнутри запру дверь».

Ханум тяжело вздохнула и снова продолжила:

– Мы, рыбнослободские, такие уж. Слова опережают мысли. После раскаиваемся, но поздно. Хоть я и в шутку рассказала вам об этом человеке, в повседневной жизни я уже устала от мужских подкалываний, намёков, наглых предложений, извините, тошнит от смазливых глаз. Иногда думаю, что если бы взяла из дома престарелых инвалида и катала бы коляску, никто бы не приставал.

Она слегка покраснела от мысли, что излишне открылась, и словно певец, ловко переходящий с одной мелодии на другую, перевела разговор совсем в другое русло:

– Кстати, сегодня состоится встреча с ветераном войны, доцентом пединститута Роем-абый Гатауллиным, и вас приглашаю.

– Этого историка я хорошо знаю, обязательно приду, – ответил я.

Только удобно расположился среди сидящих в зале, Фавзия-ханум что-то шепнула на ухо Роя-абый, и тот пригласил меня за накрытый красной скатертью, напоминающий бычью шкуру стол. Разговор шёл о судьбе ветерана, о том как он молодым ушёл на фронт, неоднократно был ранен, после одного ранения пуля попала в голову и повредила глаз и о многих других подвигах. Ошибаетесь, если думаете, что я просто сидел и слушал, вовсе нет. Я даже хвалебную речь произнёс в честь гостя.

Лишь глаза мои не слушались меня. Сколько я твердил им: «Не смотрите на библиотекаря, на эту луноликую красавицу, на её гибкую талию, отходите в сторону от её заманчивых грудей», бесполезно. Весь вечер я стыдился своих глаз. После встречи организовали чаепитие. Меня тоже пригласили. Приняв приглашение, я постарался занять место ближе к Фавзие. Мне это удалось сделать, только Фавзия угощала нас почти всё время на ногах. В редкие минуты, когда она присаживалась рядом со мной, я мучился, пытаясь найти способ коснуться её рук, пальцев. Как она сама призналась, много повидавшая дешёвых претендентов (пополнить ряды «смазливых глаз» тоже не хочется), ханум, хотя не отвергала, но и не спешила разделять мои горячие чувства. А я не сомневался, что нравлюсь ей. Если бы была равнодушна, не вспорхнула бы как вспугнутая лесная куропатка мне навстречу, когда я вошёл в библиотеку. Говорит, что давно знает меня? На курултае писателей или при подведении итогов года видела, наверное, а затем ещё и в автобусе ехали вместе, разговаривали, оказывается.

Впрочем, во время отдыха в санатории свободного времени бывает много, поэтому «жаждущих любви», которым приглянулась библиотекарь, могло быть немало. Не окажется ли моя симпатия безответной, не придётся ли мне ходить, гремя, как пустое ведро, и стать посмешищем для людей? Может быть, и вправду, часто случаются увлечения, возникает желание, а любовь бывает лишь раз? В этом правиле не предусмотрены разве исключения, отступления?

Кто установил эти каноны, кто испытал? Если это чувство похоже на чьё-то другое, то оно не является настоящим, наверное, бывает только увлечением, восхищением, любованием, возникшим желанием или звериным инстинктом. Степан Злобин в романе «Салават Юлаев», которым в молодости мы зачитывались, пишет о герое, что он многократно влюблялся, и в каждой новой любимой находил черты своей первой возлюбленной, если не изменяет память, Амины. Я тоже пытаюсь сравнить первую жену Галию и Фавзию (тьфу, чуть не сказал «вторую жену», ведь знаю, что поспешишь – людей насмешишь). Хотя и есть отличия в глазах, волосах, цвете лица, но в фигуре, походке, в серьёзном поведении трудно не заметить схожесть.

В последующие дни я захаживал к ней в библиотеку, чтоб поделиться своими мыслями о её стихотворениях, рассказах. Я сказал, что стихи мне понравились, а вот в прозаических произведениях были сильны «сантименты», доходящие до пессимизма, часто использовалась инверсия. Стихи меня привлекли лиризмом, умением высказать словами сокровенные чувства и переживания.

Что касается личности, умение Фавзии-ханум найти общий язык с читателями, утешить пожилых людей добрым словом, вниманием, говорило о её человечности. Гуляя по саду, мне приходилось общаться с некоторыми из них. Все, как сговорились, неустанно хвалили её. Скоро время моего отдыха подходило к концу. Считанные дни в санатории похожи на человеческую жизнь: с нетерпением ждёшь начало, как проходят – и не заметишь! Последний день отдыха пришёлся на встречу с сотрудниками газеты «Мәдәни җомга». Должны были присутствовать главный редактор З. Мансуров, его заместитель Г. Мурат и ещё несколько человек. Мог ли я отказаться от встречи с любимыми поэтами, друзьями, писателями? Конечно, я пришёл, и даже выступил. Вечер превратился в настоящий поэтический праздник.

Свои стихи читала и Фавзия Султан. Я слушал её, позабыв обо всём на свете, и радуясь, и печалясь, глядел на неё неотрывно. Она в тот миг казалась мне близкой, милой женщиной, которая сможет разделить со мной мои чувства, мою судьбу. Эта мысль, как гвоздь, вбилась в мою голову.

Привезти меня домой я попросил живущего в соседнем доме аспиранта Радика Сабирова. Увлекающийся татарской борьбой парень в эти дни пишет диссертацию на тему вроде «Изображение образа лирического героя в творчестве Хасана Туфана». Сам он является земляком великого поэта. Годы учёбы в аспирантуре, как и студенческие годы, самая счастливая пора жизни, когда ты окрылён надеждой на осуществление всех мечтаний. Радик живёт в соседнем доме вместе с бабушкой. А она – любящая своего внука, готовая отдать за него даже свою жизнь, настоящая бабушка-мишарка. Встретив на улице, она каждый раз заговаривает о внуке.

– Мой Радик ночи напролёт сидит за кнопочным чёртом (т. е. за компьютером). Совсем похудел, плохо ест. Что скажу родителям?

Зная, что Радик, забросив занятия спортом, находясь на аспирантских харчах и питаясь приготовленной бабушкой сытной едой, поправился, я всё же стараюсь успокоить переживающую добрую женщину.

– Соседка, не волнуйтесь, я его поругаю, скажу, чтобы съедал, ни грамма не оставлял, всю еду.

А сам помню, как Радик «жаловался», не скрывая радости, что бабушка замучила, принуждая его есть. Мои слова, что «поругаю», сильно напугали бабушку.

– Миленький, только не говори, что я сказала.

Тут же, вспомнив кипящий суп, готовящийся к приходу Радика, торопится домой. Я с восхищением смотрю вслед проворной старушке, живущей заботами о внуке, получающей от этого жизненные силы, у которой в глазах, на лице, в походке отражается любовь к близкому человеку.

Бывает, иногда по надобности, я звоню по домашнему телефону своему аспиранту, и каждый раз неизменно слышу ответ бабушки:

– Когда вернётся Радик, не могу сказать. С утра ушёл со своим руководителем Талгатом (это я) куда-то. Ничего не сказал.

Сейчас заботливой доброй бабушки уже нет в живых. Радик и сам отец двоих детей, учёный, критик, доцент, общественный деятель. А когда забирал меня из санатория, был ещё молодым аспирантом.

Во время чаепития я успел шепнуть в покрасневшее ухо Фавзии-ханум: «Поедете с нами?» Она бросила на меня молниеносный взгляд и согласно кивнула головой.

«Мәдәни җомга» в этом санатории с помощью заведующей библиотекой, поэтессы, общественного активиста Фавзии, оказывается, часто проводила встречи с читателями, и парни её сами отвозили домой. В этот раз, когда они пригласили её сесть в свою машину, Фавзия, опустив глаза, с виноватым видом промолвила: «Я поеду с Талгатом-абый».

Конечно, поэты с чувствительной душой, наверняка, догадались, что Фавзия неспроста села в мою машину. Позднее я узнал вот что. Один из воспитанных, вежливых поэтов Зиннур Мансуров при встрече с Фавзиёй сказал ей: «Талгат Набиевич очень уважаемый человек. С ним шутить, играть нельзя. Если только имеешь серьёзные намерения, можешь морочить ему голову».

Мы с Радиком довезли гостью до перекрёстка на улице Мусина. Я вышел было проводить её, вдруг закружилась голова, и лишь когда вкус сладких губ, пронзив моё сердце и пройдя через всё тело, дошёл до пальцев, я пришёл в себя. Помню, и она не сильно сопротивлялась. В любом случае, на щеке не взорвалась пощёчина, из глаз не посыпались искры. В эти дни мы были приглашены на 75-летие Союза писателей, проводимое в «Пирамиде». Хотя мы и договорились сидеть вместе, Фавзия, как знающая себе цену женщина, опаздывала, и мне пришлось сесть за один стол с Ренатом Харисом, Равилем Файзуллиным, Флёрой Тархановой. Глаза не отрываются от двери. Не помню, что ел и пил. Не увидев, как она вошла, я пошел её искать. Она, оказывается, сидит за одним столом с руководством Татарского книжного издательства. Тихонько подошёл и пригласил её прогуляться, и мы с этого момента, не успев скрытно водить дружбу, превратились в «общественную пару». Держась за руки, спускаемся по мраморной лестнице, нам навстречу с невозмутимым видом, но внимательно глядя из-под очков, поднимаются депутаты Разиль Валиев, улыбаясь из-под усов, Роберт Миннуллин. Спустившись ниже, попали в оживлённый круг людей. Оказывается, встречают М. Ш. Шаймиева. Мы тоже, забыв, что держимся за руки, присоединились к ним. Затем, уже пройдя в зал, нашли места и подумав: «Была не была», сели вместе. Тот же Радик развозил нас по домам, и я сказал Фавзие:

– Мы свои близкие отношения показали не только общественности, и даже не только депутатам, а самому президенту. Все вроде бы одобрили, так что завтра приглашаю тебя в гости на улицу Гаврилова.

На следующий день из лучших побуждений я вышел на остановку встречать Фавзию, но не дождавшись её, огорчённый вернулся домой. За эти дни ставший мне близким человек у подъезда ожидал меня.

Амина-эби была в Челнах. Я по-своему накрыл на стол. До того, как обнявшись упасть на постель, мы серьёзно поговорили о нашей будущей совместной жизни.

«У меня есть два сына, один с высшим образованием, другой учится в девятом классе. Родителей похоронила, сейчас не замужем, есть трёхкомнатная квартира», – начала знакомить с собой Фавзия. «Младшего сына вместе вырастим, у меня тоже два сына, живущие со своими семьями. Ещё мать умершей жены со мной», – сказал я в ответ.

«Переедешь ли ко мне жить?» – на этот вопрос утром порадовала, окрылила меня своим ответом: «Теперь даже прогонишь – не уйду».

Позднее Фавзия призналась мне, что давно наблюдала за мной, была тайно влюблена в меня. Вот так мы обрели друг друга и стали жить вместе.

Постепенно я изучил её характер. Жизнь многому её научила. Мне казалось, она стояла выше всех низменных качеств: мелочность, расчётливость, жадность, поклонение богатству, – в правилах нравственности всё это ей было чуждо… Постепенно я познакомил Фавзию с многочисленными родственниками. Многие её приняли, но не все одобрили этот мой шаг. Совершенно чужая женщина, о существовании которой даже не слышали, вдруг оказалась во главе стола рядом со мной, – некоторым это не понравилось, нашлись и такие, кто хотел нас разлучить, распространял клевету, сыновей настраивал против. Видеть среди противников родственников Галии казалось естественным. А вот неприятие Фавзии одной моей сестрёнкой выглядело странным. Вместо того чтобы радоваться за меня, что я смог найти себе равную, которую не испугало моё состояние после перенесённой болезни, и зная, что я всё равно поступлю по-своему, так себя вести… Что поделаешь, у каждого свой нрав, свой ум…

После нескольких лет совместной жизни я на улице встретился с прежним главным врачом «Татарстанкурорта» и санатория «Казанский» Юрием Сахабутдиновым. Он охватил меня широким объятием:

– Слышал, слышал… На заведующей библиотекой моих времён женился, оказывается. Надо было посоветоваться со мной.

– Что, большую ошибку совершил?

– Нет, нет. Фавзия – женщина неплохая, воспитанная. Но ты должен знать, что она слишком преданна своим детям, готова исполнить их любой каприз, если надо, отдать за них душу. Помни об этом, – добавил он, поправляя опустившиеся до кончика носа очки с толстыми стёклами. – Сначала дети, потом только муж.

Конечно, я хотел ему объяснить своё состояние, что если любовь приходит, то не даёт возможности раздумывать, словно змея, внезапно заползшая за пазуху, овладевает сердцем, всем твоим существом, но ограничился лишь тем, что, пробубнив нечто среднее между «спасибо» и «до свидания», пошёл своей дорогой.

В такой безумной любви Фавзии к своим детям я не видел ничего плохого для наших взаимоотношений. Говорят, что надо бояться эгоистов, живущих только ради себя. Может быть, и в словах Юрия есть доля правды. Мне на память пришли стихи, посвящённые Ф. Султан своим сыновьям:

В этих строчках из стихотворения «Мои дорогие» («Газизләрем», 1997) – душевный разговор близких людей, искренние переживания.

В том же, 1997 году, написанном стихотворении «Мечта матери» («Ана хыялы») на первый план выводится быстротечность жизни, горестное чувство неотвратимой разлуки:

Также стихотворения «С днём твоего рождения» (сыну Расиму), «Сыну Булату» и др., кажется, подтверждают слова главного врача. Все они отражают безграничную любовь матери к своим детям, написаны в традициях народных песен, татарской женской поэзии. В сущности они об эгоизме матери, желании счастья своим дорогим чадам. Если искренние материнские чувства обогатить мотивами призыва служить своей родине, нации, вырасти преданными обычаям народа, эти стихотворения вырвались бы из «личностного контекста», их грани бы расширились.

О разговоре с Юрием Ефимовичем я рассказал и Фавзие.

– Не спорю, в его словах есть доля правды. Сыновья мне очень дороги, я вложила все свои силы и здоровье в их воспитание. Я старалась быть им и матерью, и отцом. Детям, когда они растут, нужен отец. У меня есть стихотворение «Кого называть папой?». Но в то же время они на своём месте, а к тебе у меня совсем иное отношение.

«Мысли матери – о детях, мысли детей – о степи», – говорят татары. Невозможно всё время удерживать детей возле себя. Старший сын Фавзии, Расим, уехал с семьёй в Краснодарский край, устроился работать ответственным человеком в курортной системе. Они растят сына Джамиля и дочку Рузанну.

Второй сын – Булат (мой младший сын тоже – Булат). В первое время из-за его вспыльчивого характера у нас возникали проблемы, но когда ему исполнилось двадцать лет, он взялся за ум, живёт отдельно, но все хозяйственные заботы на нём.

Позднее Фавзия сама мне поведала историю своей жизни, а кое-кто «с удовольствием» дополнил. Предательство мужа, который привёл в их комнату чужую женщину, а затем сыграл с ней свадьбу в родной деревне, буквально в соседнем доме, потрясло молодую мать, пробудило в ней дремавший талант стихотворчества. Одно из самых трагических стихотворений современной татарской поэзии – «Идёт свадьба» (1999) – внутреннее потрясение, обида, непрощение предательства, отвержение, очищение – плод катарсиса.

Прослышав о её намерении связать свою судьбу со мной, тут же нашлись и «доброжелатели», не преминувшие дать «добрый» совет, образумить её от такого шага. Их «заботливое участие» выражалось примерно такими фразами: «Как ты не боишься выходить замуж за этого мишарина, он злой критик (читай: человек), говорят, у него немало было и любовниц, после Галии тебя и родственники не примут», говорят, у перенёсшего инсульт человека портится характер…»

Фавзия слышала эти сплетни, но мне особо не давала знать. Наоборот, она своим вниманием, предугадыванием и исполнением всех моих желаний, своим теплом растопила мою душу. Вечерами, когда я выхожу погулять, не пройдёт и получаса, она, беспокоясь, не мёрзнут ли мои ноги, спрашивая, что приготовить мне к приходу, прибегает ко мне или по телефону справляется о моём самочувствии. Когда прихожу домой, часами, угощая друг друга, пьём чай, беседуем о литературе, новых произведениях, строим планы на будущее – всё это незабываемыми воспоминаниями осталось в памяти и в прошлом.

После болезни стало сложно водить машину, по этой причине Фавзие пришлось учиться данному ремеслу. Она с удовольствием принялась за эти занятия.

Сначала на старых «Жигулях» шестой модели, проверяя крепость гаражных ворот, «приветствуя» неуместно поставленные столбы, постепенно меняя машины, Фавзия выросла в высококлассного водителя, способного участвовать даже в состязаниях. Кажется, уже забывает, что значит ходить пешком.

Время идёт… Оказывается, уже более десяти лет, как мы живём одной семьёй. Бывали и расхождения во взглядах, несовпадение ценностей, споры, но до сих пор нам удаётся находить золотую середину. Как невозможно полностью заменить человеку кровь, так и его характер, взгляд на мир, генетические особенности нельзя изменить в другом направлении. Это привело бы к другой естественности. Фавзия – человек эмоциональный, поэтической души, у неё что на уме, то и на языке. Во мне преобладает логика, знание жизни, и я пытаюсь прогибать дугу в свою сторону. Наверное, было бы невозможно всё время, как помещики из комедии Гоголя, уступать друг другу, угощать, угождать, подхалимничать, стало бы неинтересно, надоело бы. Нам такая опасность, кажется, не грозит.

Характер человека, его отношение к жизни не остаются неизменными. Современный мир наталкивает на это. Однажды Фавзия заразилась Интернетом. Интернет-сети незаметно отнимают всё свободное время, и даже отведённое на сон и чтение. Не спорю, и в Интернете есть хорошие люди, но не все способствуют укреплению моральных устоев и семейных основ. Одно время и над нашей семьёй нависла подобная интернетная угроза. Мне кажется, что она вовремя поняла опасность подобной игры.

Я не считаю себя отсталым от технического и мыслительного прогресса ретроградом. При использовании в меру и с умом, Интернет даёт возможность узнавать огромное количество информации из области политики, экономики, литературы. Находясь в Интернете, сколько раз пригорали пироги, сгорали котлеты, а сколько семей рушится из-за знакомств и обещаний в его сетях. Я похожу вокруг Фавзии и, вздыхая, вспоминаю, как она тогда в библиотеке с трепетом: «Талгат-абый» вскакивала навстречу мне, то время, когда я был «ягодкой», она – «моей красавицей». Хоть и невозможно вступить в одну воду дважды, я считаю, человеческая память, чувства сильнее всего. Если сможем их сохранить, кажется, мы никогда не потеряем друг друга!

P. S. Кто-то удивится: «Зачем этот абзый вынес на всеобщее обозрение касающиеся лишь двоих секреты и повествует о них со всеми подробностями?» Рассказав нашу любовную и семейную историю, я хотел только напомнить, что наша судьба находится в распоряжении властелина Вселенной. Раньше я с недоверием относился к словам знакомых, говоривших: «В своих успехах, в обретении счастья – нахождении любимой работы, любимого человека, я обязан Аллаху, пусть он не оставит в милости». Даже признавая его существование, я думал, как может успевать хозяин Неба и Земли давать направление в жизни миллиардам людей и другим живым существам. Успевает, и Его возможности неограниченны, оказывается. Вот почему я, купив на свои деньги путёвку, направился на отдых в доселе незнакомый санаторий «Казанский», посещение которого даже в голову мне раньше не приходило. Потому что я должен был встретить там ожидающую будущего мужа, сидящую за компьютером Фавзию. Попробуй скажи после этого, что Аллах не даёт направление во всех наших делах, не соединяет одинокие сердца!