Как бы человек ни любил разглагольствовать про личную свободу, внутреннюю самостоятельность, независимое мышление, но, как говорил великий Ленин, живя в обществе, невозможно оставаться выше и вне его. В его словах отражается канон бытия. Постепенно приходит понимание предопределённости судьбы, зависимости от окружающей среды, высших сил.

В то же время у каждого есть свой хрупкий, не терпящий прикосновения чужих рук внутренний мир. Вера в будущее, маленький огонёк надежды озаряют его бытие лучиком смысла. К этим, на первый взгляд относительным, философским понятиям я пришёл через свою судьбу.

На протяжении пятнадцати лет работая ректором (если считать исполнения обязанностей заместителя декана, проректора – двадцать лет) в Елабужском педагогическом институте, трудясь и днём и ночью для сохранения жизненных сил и национального духа в затухающем очаге просвещения, открывший вдобавок к бывшим трём факультетам ещё шесть, построивший общежитие на 848 мест, дом для преподавателей, отдельное здание для столовой, по успеваемости и научным показателям почти каждый год удостаивавшийся почётного Красного Знамени, человек, которого у крыльца ожидала новая чёрная «Волга», который привык к тому, что сотрудники милиции приветствовали его прикладывая руку к козырьку головного убора, – он вдруг оказывается в маленькой комнате общежития Казанского педагогического института, как зверёк, попавший в клетку, мечется из угла в угол, не зная, куда себя деть!..

Никто не повинен в том, что я «попал» в такое положение. Виной лишь моё, доверившись людям, необдуманно принятое решение. В тот период каждый шаг проделывался только после одобрения представителей высшего эшелона партии. В то же время они ответственность ни за что на себя не брали. Говорили всегда от третьего лица. О своём намерении переехать из Елабуги в Казань я решил переговорить с земляком Раисом Беляевым, который ранее оказал мне помощь в открытии в Челнах филиала Елабужского педагогического института, вскоре самостоятельного учебного заведения. Он уже почти два года секретарь обкома в Казани, у него в руках образование, просвещение, все учебные заведения, Дома культуры. Немного подумав, он предложил мне самый оптимальный вариант:

– Скоро избрание директора в Институт языка, литературы и истории, я предложу твою кандидатуру.

Я, окрылённый, с заявлением об освобождении от поста ректорства отправился в Москву. К возвращению из министерства обстоятельства оказались резко изменившимися. Во-первых, появилось некое очередное анонимное письмо, «разоблачающее» меня. Во-вторых, в Казанском педагогическом институте случилось событие, сильно ударившее по достоинству ректора, и освободившееся в научно-исследовательском институте место понадобилось М. З. Закиеву. Конечно же, ректора знаменитого Казанского педагогического института не поставишь рядом с руководителем «деревенского» высшего учебного заведения. Раис Киямович снова меня успокоил.

– На кафедру татарской журналистики нужен доктор, профессор на должность заведующего. На это место предложил тебя. Я земляков не бросаю.

Вернувшись в Елабугу, передал кабинет доценту Джамилю Нигматову, направленному из Казанского педагогического института, и снова возвратился в Казань, отправился к «белому дому». В тот день Р. Беляев проводил собрание за собранием и никого не принял. На следующий день я поджидал его у обкома и встретил уже выходящего из машины.

Хоть я и считаю себя человеком, много повидавшим и достаточно встречавшимся с людьми разного нрава, но поражаюсь выдержке и поведению лиц, получивших воспитание партаппарата, в самые трудные моменты.

– Раис Киямович, я навсегда уехал из Елабуги. К кому обратиться по поводу кафедры журналистики?

Задав свой вопрос, стал дожидаться ответа. Ни один мускул не дрогнул на его лице. Он, не глядя на меня, поправил очки и охрипшим, гортанным голосом мрачно произнёс:

– Ректор Коновалов в отпуске, понимаешь. Без него никто вопрос не решает. Ты уж сам смотри, куда трудоустроиться. Меня больше не тревожь. – Сказал как отрезал мой земляк. Чем был вызван его поступок, то ли завистью (я доктор, профессор, ростом бог не обидел), то ли мелкой ревностью, я так и не понял.

Пока я стоял в оцепенении, не соображая, что все надежды рухнули враз, товарищ Беляев, поднявшись по ступенькам, заходил уже в здание.

Наверное, каждому, хотя бы раз в жизни, приходилось сталкиваться с такой ситуацией. Самое обидное: понадеявшись на земляка, руководителя, я заранее не побеспокоился о пристанище и оказался у разбитого корыта. Не зря говорится: «На Бога надейся, а сам не плошай».

Видно, привыкшим играть с человеческими судьбами, вышедшим из комсомола мастерам слова, по-народному, «болтунам», не свойственна искренность, сдержать данное обещание для них не считается обязательным. Казань, в котором прошла моя молодость, ставшая мне когда-то близкой как родная деревня, в тот день показалась неприглядной, безжалостной.

Ноги сами повели меня на Булачную улицу, в педагогический институт. Куда я ещё мог пойти, кому нужен специалист по татарской поэзии?

Ректор пединститута Рузаль Юсупов, с которым я был в хороших отношениях, встретил меня тепло, предложил должность профессора по кафедре истории русской и зарубежной литературы, выделил комнату в общежитии. (Позднее у нас с ним возникли разногласия в жилищном вопросе, но оговорюсь сразу: Министерство образования РСФСР полностью взяло на себя стоимость квартиры.)

На Раиса Киямовича я обиду не таил, потому что Бог есть и он всё видит, расставляет на свои места. Ему и самому пришлось пережить несправедливые гонения судьбы. Хозяин обкома Г. И. Усманов хорошо понимал, что Р. К. Беляева можно «поставить на место», только лишив покровительства партийной организации города Набережные Челны. Вдохновлённый идеей «стать секретарём обкома», Раис Киямович приезжает в Казань. Не гнушавшийся подводить других, он и сам быстро обманывается, забывает, что бесплатный сыр бывает только в мышеловке. Даже не приступив по-настоящему к новым обязанностям, в период запрета спиртного он был обвинён в организации меджлиса с выпивкой. Припомнив, что он раньше с ним не считался, Г. И. Усманов объявил ему выговор и «столкнул» с ещё не вкусившего сладость тёплого кресла. Позднее Гумер Исмагилович и сам попал в те же сети. Позарившись на место секретаря Центрального Комитета, переехав в Москву и став большим чиновником, он успел всего разок-другой с важным видом, высокомерно, прикрывая дороги, приехать в Казань. Закончилась эра КПСС, Г. И. Усманов остался у разбитого корыта. Здесь он никому не был нужен.

Р. К. Беляев полгода находился без работы. Кто-то жалел его, кто-то злорадствовал. Бывший хозяин Татарстана Ф. А. Табеев, хорошо знавший способности и талант Раиса Киямовича, сам его взрастивший, не оставил его в трудную минуту. Воспользовавшись московской репутацией, добился назначения Р. К. Беляева ректором Казанского института культуры и искусств. На новом месте Раис Киямович, благодаря бывшим связям, успел провернуть значительную работу, но нервные клетки были расшатаны и не выдержали нагрузки, и он в скором времени покидает этот бренный мир. Человеку, построившему город Набережные Челны, поднявшему автогигант, наверное, и присниться не могла вероятность последовавших жалких событий.

Жизнь продолжается наперекор всем нашим страданиям и невзгодам. Преподавателей спасает постоянное общение с молодёжью, живя интересами подрастающего поколения, они остаются духовно молодыми, в них не гаснет луч надежды на лучшее. Так и я, забыв свои печали, все дни проводил в стенах Казанского педагогического института, давая уроки на филологическом факультете. Специалисты по истории татарской литературы, доктора филологических наук, декан Фоат Галимуллин и его заместитель Амир Махмудов создали мне все необходимые условия. Для моих лекций отводили самые светлые аудитории, в удобные для меня часы. То ли в знак уважения, то ли понимая моё внутреннее состояние, их отношение ко мне было чрезвычайно тёплым. Заведующий кафедрой, специалист по истории русской литературы Ефим Бушканец поражал удивительной манерой ущипнуть и одновременно подмазать, говоря: «Из Елабуги о вас доходят разные оценки, но я на них не обращаю внимания. Самое главное, вы умеете работать со студентами. На лекциях раскрываете связь русской и татарской литератур, находите общее и отличительное, подтверждаете примерами».

Мою холостяцкую жизнь старались всячески приукрасить близкие мне люди: ещё в годы работы в Елабуге тесно общавшиеся со мной Мухаммат Магдеев, Фарваз Миннуллин, бывший инструктор областного комитета партии Ренат Гимадеев, братишка, ныне профессор медицины Афгат. Они часто наведывались ко мне, интересовались делами, приглашали к себе на чай, несмотря на то, что у каждого была семья, у самих забот полон рот.

Вспоминаю Джаудата Тарджемана, ещё в пору проживания в общежитии проявившего ко мне участливое отношение. Он находит причину постучаться в мою дверь. Как-то я написал отзыв на его сборник стихов для детей. Помню, писал с теплотой: понравились стихи. В то время исполнявший обязанности главного редактора Татарского книжного издательства Фарваз Миннуллин, умеющий окрылять талантливых поэтов и писателей, вероятно, и Джаудата ознакомил с моей оценкой. Некоторые поэты в ответ на серьёзную статью о своём творчестве не удосуживаются, хотя бы по телефону, не то что поблагодарить, а просто выразить своё отношение (может, им кажется маловато похвалы). А тут в мою комнату, ссылаясь на отзыв, прихватив с собой угощения, нагрянул главный редактор радио! До сих пор не могу забыть его звонкий, бодрый голос, громкий, раскатистый смех. И сейчас перед глазами его энергичные движения, казалось, он не умещался в узкой комнате, порывисто пересаживался с одного стула на другой, пытаясь «обуздать» свою мощь. Есть ли среди писателей такой же, как Джаудат, ловкий, быстрый, живущий мыслями о нации человек? Его, только что сидевшего в своём кабинете, через час можно было встретить в редакции газеты «Мәдәни җомга», чуть позже – в книжном магазине, в утренние часы увидеть в телепередаче! Про таких шустрых говорят: «Парень – огонь!» Я тогда ни за что бы не поверил, если бы кто предположил, что спустя год-два, согнувшись от страшной болезни, он окажется в инвалидной коляске.

Второй раз, когда Тарджеман пришёл ко мне, я анализировал поэму Рустема Мингалима «Завтра» («Над дорогой жаворонок»):

Эти строки я зачитал и гостю. Своим аналитическим умом журналиста Джаудат, ко всему относящийся критически, и в совершенных, как казалось мне, строчках нашёл слабое место.

– Рустем-абый – большой поэт, умеет измерять умом чувства. Только я не могу принять Мулланура рядом с Сайдашем. Если скажем, что татарского большевика он упомянул только для рифмы, не обидим ли поэта?

Я уже собрался произнести пламенную речь о месте личности в общественном развитии, о том, что мы недооцениваем Вахитова, а Тарджемана и след простыл. Приоткрыв дверь и обещав заглянуть на следующей неделе в это же время, вновь исчез. Конечно же он сдержал слово.

Моим друзьям, с любовью и теплотой упомянутым мною, обоим Бог послал тяжёлое испытание под названием «инсульт». Уже давно, как раньше, сидя друг против друга, не доводится нам подолгу беседовать. Хорошо хоть есть достижения, созданные произведения, воспоминания для утешения. А Р. Мингалим уже покинул этот бренный мир.