1

Предчувствуя свой конец, осень заметалась пронзительными ветрами, захлестала дождями со снегом, задышала севером. Солнце – эта радость бытия, житница жизни – укрылось под тяжёлым одеялом туч.

Хозяином положения стал взбалмошный ветер – этот сорвавшийся с цепи кобель погоды.

Особенно яростно терзал он небольшую двухэтажную больницу, расположенную на самом краю города, подальше от шума и вони современной цивилизации. Давно перемонтированное здание стало лакомой добычей для разбушевавшегося ветрилы. Этот непутёвый лихой сын небес, похоже, нашёл-таки для себя забаву: то раскачивает и тащит почти до земли кусок жести с кровли, то, словно опомнившись и устыдившись, закинет злополучный кусок железа обратно. Потом делает два-три залихватских виража, любуясь сотворённым, и вновь накидывается на дребезжащую от страха жестянку, которой, видно, на роду суждено сегодня шмякнуться ржавым лбом своим в коченеющую грязь.

Да… Всё было известно, вернее, определено заранее: и осенняя, почти перламутровая вычурность дня, ноябрьская метаморфоза природы, все эти ветры-снега пополам со всхлипами, и оскорблённое в бессильной гордости солнце, надёжно задвинутое за тучи, и даже трусливо подобострастное виляние хвостом обречённого куска жести на крыше этой богом и людьми забытой больнички.

Да, всё было предопределено. И всё же душе было очень и очень неспокойно – и от этой звонкой агонии жестянки и от жутких завываний ветра, и от влаги колких снежинок… Словно в духовный разлом тяжело падали и растворялись двумя потоками мысли о бренности жизни, эфемерности существования, бессилии рода человеческого… и мысли о могуществе судьбы и вечности природы…

Главврача и его завхоза, конечно, не раз просили починить кровлю или хотя бы понадёжней укрепить кусок жести. За ответом, как водится, в карман не лезли:

– Денег нет!

– Гвоздей не дают!

– Других дел у вас мало? Пока не протекает же!

Лишь одного больного не волновали ни перепалки пациентов между собой и с врачами, ни завывания ветра, ни стуки жестянки на крыше. Не волновали, ибо вот уже третий месяц он ничего не слышал и не видел, и даже не знал, что жизнь его висит на волоске. Кажется, про таких тяжелораненых говорили: «Его жизнь находится на кончике острого кинжала».

Под укутавшими голову пластами марли что-то гудело, напоминая пчелиный улей. Тело, такое немощное, иссохшееся, жалко распластанное на ложе, напоминало осколки хрусталинок воды, упавших на мраморный пол.

Никто не вправе отнять у человека право борьбы за жизнь до последнего вздоха, даже за самый этот наипоследний вздох. Ещё в материнской утробе, прежде чем перережется пуповина, Всевышний вдыхает в нас дух жизни, дух сопротивления смерти. Больной, борющийся со смертельным недугом, может и не знать, что в последнем усилии схватки с Иблисом ему продолжает помогать заложенный ещё в материнской утробе дух созидания. И в этом извечном стремлении выжить и жить исчезают различия национальные, половые, возрастные, превращаются в ничто слава, щедрость, бедность или богатство. Теряют всякую силу права и обязанности. Три аршина земли, разинув ненасытную свою пасть, мигом уравнивают всех в правах. Всех, всех и ещё раз всех в этом, как выразился один не лишённый иронии поэт, лучшем из миров объединяет охота жить (даже не желание, а именно охота за жизнью), тяга ко всему живому, несогласие со смертью, нежелание отдавать ей своё дыхание… Урвать, запрятать, вцепиться в последний глоток воздуха, будто из него можно ещё выдуть вторую, такую сладкую, жизнь.

В просторной палате с двумя большими окнами лежит Сайт. Лежит один-одинёшенек, словно разбившийся о скалы лебедь. И днём и ночью у изголовья больного дежурит молоденькая женщина – смуглая, черноглазая, круглолицая, с чувственными губами и с такой тонкой талией, что её изгибы не сглаживаются и халатом. Не спуская с больного прекрасных своих глаз, она через каждые полчаса проверяет биение пульса, ласково кладёт на лоб пациента свою узкую, нежную ладонь. Лицо её от долгого сидения в палате побледнело и от этого выглядит ещё более привлекательным, утончённо-одухотворённым. Выражение её лица, каждый жест гибких рук, сочувственные вздохи, всё это говорит о глубоком её сострадании к больному, которому она готова даже, кажется, отдать часть своего здоровья. Когда она очень устаёт, её заменяют такие же молоденькие медсёстры в белоснежных халатах.

Впрочем, сиделка не одна в палате. У дверей на складном стульчике безмолвно сидит грузный мужчина с волосами ржавого цвета, рябой, с большими мохнатыми руками. Кожанка на нём была неопределённого цвета, с оттопыренными карманами. «Кожанка» внимательно наблюдает за каждым входящим и выходящим. Даже медсестёр, которых и подозревать в чём-то, кажется, смешно, он пронизывал всё тем же тяжёлым взглядом. Он, как породистый сторожевой пёс, обучен специальным навыкам и ни за что не изменит им. На ночь его заменяют такие же широкоплечие, внимательные, готовые ко всему неожиданному, бойцы.

Сегодня больному стало, кажется, чуть легче: он даже на мгновение проснулся. Какой-то уголок его памяти попытался встряхнуться. Наверное, он хотел узнать, что с ним, где находится.

Ощутив влагу на губах, он хотел открыть веки, но не смог: словно гири на них навесили. Тело не слушалось его, а наоборот, словно таяло, рассасываясь. На горизонте появилась сотканная из капелек крови тень Смерти. Сердце дрожало. В ушах звенело что-то вроде похоронного марша.

Наконец чуточку удалось приподнять эти ненавистные гири на веках, и в глазах тут же появился, нависая, какой-то чёрный, горячий, как уголь, шар. Хочется взять шар в руки, но и рук он не чувствует. Огненная волна от шара медленно плывёт на него, входит в него, жжёт. От страха и боли он застонал. Попробовал разлепить потрескавшиеся, опухшие, израненные губы. Ухо уловило человеческий голос.

– Саит Яруллович, вы проснулись? Постарайтесь открыть глаза. Сейчас дам вам водички.

Голос проникает в его сознание откуда-то издалека, из-за океана, из-за гор. Голос незнакомый, но ласковый, доброжелательным бальзамом ложащийся на раны. Кто же это говорит? Кажется, не Зульфия. Нет, это Зульфия, просто её голос немножко изменился.

– Зульфия! – Сайту кажется, что он зовёт достаточно громко. – Зульфия!

Ответа нет. Отчаянная попытка мобилизовать все свои артикуляционные возможности, увы, не оформилась в звучащее слово. Даже отшельник, годами проживающий на необитаемом острове и донельзя соскучившийся по человеческой речи, и тот не услыхал бы зова больного.

Сухой язык прилип к нёбу открытого рта, как это бывает в зубоврачебном кабинете. Сиделка, влившая в рот больному ложечку воды, заметила по судорожно-дрожащим губам, что пациент пытается что-то сказать или, вернее, кого-то позвать.

– Что вы говорите? Кого вам нужно? Успокойтесь!

После второй ложки воды горло у Сакманова наконец прочистилось, губы задвигались. Страшно боясь, что губы снова окаменеют, он поспешил на одном духу протолкнуть сквозь тяжёлые губы заветное имя: Зульфия… Кажется, на этот раз его поняли.

– Сейчас она придёт. Ну-ка, ещё ложечку этого небесного нектара. Во-от так. Вот и чудненько! Так дальше пойдёт – и, даст бог, вылечим вас. Не отдадим ангелу смерти.

Подняв голову Санта вместе с подушкой, поя его «нектаром», сиделка всё приговаривала, приговаривала, будто зажившаяся в глухом кишлаке старушка: «Нет у нас никого, чтобы вот так, зазря, в когти дадджала[6] отдать… Как это говорится?.. Лев не станет есть то, что останется от собаки… Остался жив от злых людей, а друзья тебе помогут…»

С каждым словом память его словно прояснялась. Он постарался вникнуть в смысл по-восточному витиеватой речи старухи: «Дадджал… Лев… Собака… Злые люди… Друзья…»

Слова не подчинялись сознанию, не хотели выстраиваться в стройную нить, подобно камешкам в тасбихе[7]. Стараясь напрячь всю волю, чтобы понять падавшие в его туманное сознание слова, он лишь измучился и снова впал в забытьё…

Сколько времени он лежал в беспамятстве знает, наверное, лишь бородатый страж у двери. Очнувшись во второй раз, больной почувствовал себя лучше. Гири на веках значительно «похудели». Саит явственно различал мужские и женские голоса.

– Он пробился через толщу смерти, словно травинка через асфальт. Двужильным оказался. А ведь я ломаного гроша за его жизнь не давал. Да… Живучий парень… Ну, если понадоблюсь, позовите.

Саит не видел, как врач наклонился к молоденькой сиделке, а затем быстро вышел из палаты.

Над Сайтом снова нависло тёмное солнце. Это солнце не было большим, и от него почему-то шёл не жар, а источался аромат, лёгкая теплота, тонкое благоухание жизни. Словно повеяло долгожданной прохладой. «Кто это? Что за богиня вдыхает в него жизнь? Его Зульфия? Запах, вкус, дух – её. Почему она молчит?»

Он попытался собраться с мыслями.

– Вот теперь открывайте глаза пошире. Пусть отступит вражеская темнота! Мы ещё должны жить долго-долго!

Саит встрепенулся – настолько, насколько подходил этот глагол к его немощному состоянию. Сначала взвилась искра его сознания, а потом в сердце, только что еле-еле трепыхавшееся, словно воткнули длинную иглу… Кто? Кто этот враг? Куда я должен отступать? Нужно бежать от него. Так нельзя… Что случилось со мной? Ничего не помню. Голова гудит, разламывается, раскалывается от какого-то дикого шума – словно взбесившийся слон топчет и крушит в магазине металлические, стеклянные, каменные изделия…

Оказывается, боль может быть красной и чёрной. На каждый глазной нерв капал расплавленный свинец. За что послал мне Бог такую боль, такую пытку. О Господи! Каждая клетка буквально напичкана болью. Нет, человек не способен вынести такую боль… Может, я уже не человек? Может, от меня осталась лишь душа, зажатая десницей Бога?

Явь или сон? Скорее всего, что-то между явью и сном. Какое-то переходное состояние между этими двумя бытиями…

Зашёл Халиль – заместитель Санта. Выглядел он затасканно, в мятой одежде, каким когда-то стоял вышибалой у дверей ресторана. И только волос на голове нет. Смотрит Халиль куда-то в сторону и говорит:

– Сайт, после смерти не клянутся, не так ли? Запомни это!

– Ты о чём, Халиль? Ты пришёл обидеть меня?

– Но ведь я мёртв.

Сакманов по обыкновению хотел перевести разговор в шутку.

– Ещё раз умер, что ли?

Халиль скривил губы, и вслед за его гримасой откуда-то сверху посыпались на них пустые жестяные бочки. Их было так много, что Саит с Халилем оказались погребёнными под огромной кучей бочек. Саит швырял гулкие ёмкости направо и налево, стараясь выбраться, вылезти, но на голову падали с диким гулом новые бочки… Влекомый ими, Саит вдруг заметил, как кто-то кинул ему сверху шёлковую петлю. Чей-то чужой, надтреснутый голос закричал:

– Сунь голову в петлю! Ты достоин её. Сунь, и ты спасёшься от страдания, от боли!

И Сайт, подчиняясь суровой воле судьи, решительно двинулся к петле… Да, в петлю!.. Прочь от всех страданий!..

Спасение пришло внезапно, и снова с небес. До боли знакомая рука, в трещинах и морщинах от земли, воды, ветра, эта пронзительно родная худая рука, с натруженными венами, эта рука… Конечно, это была материнская рука, одним махом отбросившая гору хохочущих бочек и выкинувшая вон смертоносную петлю. Саит узнал свою маму. Только любящая мать в любой ситуации, в любое время, несмотря ни на что, не бросит в беде своё чадо, вскормлённое когда-то её молоком, взращённое на её тёплых руках.

Закутанная в густой туман, она сидела на подушке, вернее, высоко на ней в воздухе. На голове – кашемировая шаль.

– Мама, это ты? Я узнал тебя, мама, узнал. Иди ко мне!

Мать спустилась к сыну, погладила его по руке, отчего притупилась боль в теле.

– Мама, мама, что со мной?

– Дитятко, почему ты не приехал на мои похороны? Я обиделась.

– Вот, я пришёл к тебе…

– Нет, это я пришла к тебе. Неправильно живёшь, сынок.

– В чём, где мои грехи? Даю деньги на строительство мечети, помогаю школам. Выпускаю религиозные, исторические книги… Занимаюсь благотворительностью.

– Не своей дорогой идёшь. Найди, найди свой путь! Перед Богом чист тот, кто выбирает дорогу истины.

С этими словами она исчезла, не отрывая от сына печальных, нежных глаз.

Через несколько дней он примерно в таком же состоянии – полусна-полуяви – «встретился» с Зульфиёй. Саит важно сидел на своём любимом стуле за столом, заставленным различными яствами. Из соседней комнаты выпорхнула его прелестная узница в очаровательном халатике из красного бархата. Пушинкой уселась она за стол. Милое личико, но ещё заспанное, чуть помятое, какое-то мило-бессмысленное.

– Ты ещё не умылась, Зульфия, – шутливо выговорил ей Сайт, хотя он обожал её и такую, растрёпанную, лакомую, желанную…

– Нет ещё! – кокетливо подтвердила она. – Нет такого закона, чтобы каждый день мыться. Ох, и любишь ты из мухи раздувать слона.

– Так ведь в Коране написано, что без омовения нельзя садиться к столу.

– А я моюсь, как кошечка, без воды, лапками. – Зульфия часто-часто замахала ладошками у лица и… постепенно исчезла, растворилась.

«Зачем заставлял её умываться?» – сокрушался Сайт.

Сознание высекло ещё одну искру. Он снова позвал жену. Зульфии не было. Значит, обиделась. Или с учёбы не вернулась. А может, в деревню к родителям поехала. В баньке помыться, посудачить.

Изо всех сил он разлепил тяжёлые веки, осмотрел палату. Тёмное солнце исчезло. Мелькнул белый халат. Что делает здесь медсестра? Если Зульфия придёт, то вряд ли понравится ей присутствие в доме чужой женщины, пусть и медсестры. Зульфия ревнива так же, как и красива.

Он впервые увидел воочию палату, где лежал уже который месяц. Большие окна, высокие потолки. В окно плачется холодная осень. Мокрый снег прилип к оконным переплётам… Что же это за помещение? Непохожее на его собственную квартиру. Кто эта женщина в белом халате? У двери сидит чужой мужчина. Он, наверное, муж этой женщины?

Позднее, в каком-то уголке горячей пустыни его сознания появилась странная картина. Веки раскрылись сравнительно легко, словно разомкнули сковывающий их замок. Но возле себя он не обнаружил миловидной медсестры. Белого халата не было видно. Белки глаз нетерпеливо повернулись в сторону, и нашли «белую» у двери.

На стуле, где обычно сидел «боец», видна была наклонённая спина медсестры. Чёрные кудри девушки, закрывшие «кожанку», словно «вонзились» в глаза Санта. Он подумал: в палате же было двое? Где ещё один? Саит ещё не был способен решить эту «загадку», и снова впал в забытьё. Но из памяти, как плохой сон, не выходили две фигуры, плотно прижавшиеся друг к другу в каком-то странном наклоне. Эту сцену он не мог забыть потом никогда.

Если бы он смог в эту минуту вернуться в свой прежний разум, то, возможно, избежал бы некоторых перипетий жизни, не скатился бы позднее в эту безысходную пропасть. Да, эта красотка, его будущая возлюбленная Фарида, приставлена была охранять, выхаживать Санта, а в действительности она неустанно работала на прежнее КГБ, да и теперь вовсе не охладела к прежним хозяевам, напротив, сидит сейчас на коленях «бойца» против «новых русских» и с готовностью отдаёт губы, грудь, плечи и всё, что ещё можно отдать, этому монстру в омоновской чешуе. Как хорошо скаламбурили татары, сказав: «Эдэпле кыз сэдэпле»! На русский так хлёстко и не переведёшь. Но попробовать можно – иначе зачем нам нужен «великий и могучий»? Вышеупомянутую поговорку примерно можно перевести так:

Или:

Ну и так далее.

Однако ближе, как говорится, к делу. Пуговицы на белом халате Фариды расстегнулись, можно сказать, молниеносно… О наивные и самоуверенные дети Адамовы! Если бы бог предков Тенгри одарил Санта крупицей провидения, то увидел бы холёный и исполненный достоинства глава процветающей фирмы «Игелек», насколько его будущее, его судьба утонули вот в этом судорожном барахтании обнажённых тел, сплетённых рук и ног, впившихся друг в друга губ, стонах и визгах сладострастия! Но ничего этого не знал Сайт.

Оставшаяся где-то в уголках губ капелька чая помогла вновь привести в движение язык. Он позвал жену, любимую, единственную Зульфию. Его услышали.

– Супруга ваша ещё не пришла. По делам уехала.

В голосе не чувствовалось прежней теплоты, мягкости, более того, ощущался какой-то оттенок суровости, даже враждебности. И этот голос – твёрдый голос офицера, привыкшего немедленно реагировать даже на чужие звуки, не говоря о действиях, вдруг словно отрезвил Санта, придал ему силы, укрепил дух.

«Так нельзя. Нужно выздоравливать, нужно встать на ноги. Сколько можно лежать кулем. Да, в этом грешном мире никто не вечен. Здоровый, как бык, мужчина может сломаться и усохнуть в считанные дни… Но он, Сайт, знает, как жить. О, лишь бы поправиться и выйти отсюда. Собственно, разве плохо он жил? Разве делал что-то не так? Ошибался? Кажется, нет. Разве мало он занимался благотворительностью?..»

Это были первые самостоятельные, серьёзные, взвешенные и, казалось, логически обоснованные мысли Санта Сакманова после ранения. Пусть он ещё не может принимать людей, вести разговоры, но – и это самое главное – к нему вернулись память и способность мыслить. А это уже неплохо. Теперь он должен распутать весь клубок событий, приведших его на больничную койку, и сделать соответствующие выводы. Да-да, выводы. Но сначала…

Когда, почему это началось? Почему он, здравомыслящий мужчина, в расцвете сил, носился, как угорелый, по дорогам с этими сосунками, с этими пацанами, волчатами, и в кого-то стрелял, от кого-то отстреливался? Ведь чуть-чуть не отправили его к праотцам. Саит попробовал ухмыльнуться, хотя ему было вовсе не до смеха.

Что случилось? Кажется, все беды обрушились на него из-за неумения или нежелания подавить свою алчность, умерить свою жадность…

Сколько смертей… Младший брат Рафаэль, приехавший в Казань с такими радужными надеждами… Халиль, не отстававший от него ни на шаг… Их уже нет, нет. Они мертвы…

Чёрный клубок продолжал распутываться… Перед глазами один за другим промелькнули разные события, кроваво всплыли трагические случаи последних месяцев… Да, хорошо, что человек обладает памятью. Память – вот его единственное богатство, которого у него не смогут отнять, и которое он унесёт с собой в могилу, как бесценное сокровище… Саит понял, что, не охватив разумом всю цепь воспоминаний, он не воспримет и своё настоящее, будущее… В прошлое ведёт единственная дорога, и движение там одностороннее. Это твоя односторонняя дорога, только твоя. И судьба близких булыжником сидит у тебя в печёнках.

Кто виноват в том, что случилось в «Подснежнике»? Недавние события настолько отчётливо, как на экране, предстали перед глазами Санта, что он почувствовал приток крови в мозг.

2

Сколько раз и говорил и слышал Сайт: «С огнём шутки плохи». Но, увы, пришлось проверить эту народную мудрость, как говорится, на своём горбу. Времени для усвоения пословицы не хватило. Когда-то один сообразительный татарин придумал пословицу: «Уеннан уймак чыгар», то есть «Порой из пустяка выходит скандал, неприятности».

Трагедия начиналась действительно ни с того ни с сего. С утра главу фирмы «Игелек» одолевала депрессия, какие-то скучные, пресные, выхолощенные мысли лениво плескались в его «черепушке». Он даже телефонную трубку не поднял, когда она прокаркала встроенным в неё вороньим голосом. «Да пошли они все… Не бог весть кто звонит, наверное. Какую-нибудь пакость ещё скажут…» Но «ворона» оказалась, как ей и положено, настырной и нахальной. Саит в сердцах хватанул трубку и услышал голос Салиха Гаярова. «Сто лет жить будет, стервец, только что о нём подумал», – пронеслось в голове Санта.

– Это я, Саит Яруллович! Я это!.. Алло!.. Ничего не понимаю!

– Чего? Не понимаешь – надо перечитать, не знаешь – надо переспросить, понял? Это не я, это наш Пророк сказал.

– Ты навалил на меня столько проблем, а сам даже по телефону не соизволишь поинтересоваться, как идут дела. Ну эти молодые, ну эти новые богачи!.. Никакого порядка не осталось в этом мире!

– Ну-ну, не жалуйся слишком-то. Не такое сейчас время, чтобы по каждому поводу искать встречи, – отвечал Сакманов, стараясь не выдать голосом своего дрянного настроения.

Впрочем, у Салиха нет привычки размениваться по пустякам. Пусть себе врёт как сивый мерин. И всё же, когда это необходимо, волк умеет натягивать на себя овечью шкуру.

– Как дела-то, дружище Сайт? Горе у тебя, конечно, большое, но нам горю поддаваться не следует. Расслабляться нельзя. Жить надо.

– Живём пока… вашими молитвами.

– С нашими молитвами от Пановки, а тем более от Бутырки далеко не уедешь. Слушай-ка, Саит Яруллович, друг твой полковником стал, назначен начальником отдела, а я что-то не чувствую ликования народных масс.

– Чувства в груди, подарки в пути. Ждём команды.

– Ну ладно, я шучу. Э-э… «Дядя» (читай: Нургали Вагапов) в офисе? Что-то телефон у него не отвечает.

– Если очень нужно, найду, и хоть из машины выволоку.

– Я часам к трём сегодня освобожусь. Заммину сказал, что съезжу на Высокую Гору. Посидим, поговорим.

– С удовольствием, – ответил Сайт, прокручивая в голове возможные варианты пирушки. – Может, в каком-нибудь частном ресторанчике посидим, вдали от чужих глаз. Надоела сухомятка.

– Вагапова надо отыскать.

– Что, чересчур соскучился или нашёл за что прищучить?

– Толку-то. Его всё равно и пальцем не тронут. Твой «близкий» друг Джаудат Габдуллович сколько раз писал рапорты с просьбой взять его под арест.

– Результат? – вяло спросил Сайт, чувствуя, однако, нечто вроде душевного облегчения.

– Результат ясен как день: твой Габдулыч уже в отставке и оформляет пенсию.

– Неужели? – попытался изобразить удивление Сайт.

– Не телефонный разговор, – ответил Гаяров, стукнув обо что-то трубкой. – Лучше позаботься о столике на троих в приятном заведении. Ну, фантазии тебе не занимать. Чтобы всё было со вкусом, комфортно, но без лишних свидетелей… Закуски отборные, чтобы не ударить в грязь лицом.

Тут он решил похохмить:

– Всё должно начинаться на букву «Б». Ага… Ты, конечно, сразу подумал о бабах развратный человек. Э-эх ты, вечный кобель. А я подумал было всего-навсего о таких вкусных вещах, как белиши, блины с мясом, балыки, белое вино, «Белый аист» (в виде коньяка, конечно), буженина, бананы, ну и прочую дребедень… Лады?

Словно вдруг вспомнив, кто он, Салих тут же посерьёзнел:

– Короче, остальное вы устроите с «дядей». Меня в это дело не впутывать. Через полчаса жду доклада.

Сакманов, как самый молодой из «группы», должен взять на себя основную часть организационных забот.

Он нашёл Кита, то бишь Вагапова. Заказали по телефону столик в частном ресторане «Подснежник».

Ровно в три часа они втроём позвонили в обитую крашеным железом дверь «приличного заведения».

Дверь открыл высокий молодой человек лет двадцати пятитридцати пяти в чёрном костюме с единственной пуговицей и с белой бабочкой вместо галстука. Длинные, явно пренебрегающие стрижкой, волосы были аккуратно зачёсаны на две половины с чётким пробором посередине на манер былых приказчиков. Тряхнув аккуратными «гривами», человек оглядел гостей. Глаза у «приказчика» были острыми, напористыми. На Сайте его взгляд задержался и нехотя «погас», встретив такой же решительный взгляд.

Сайту показалось, что он где-то видел этого гривастого молодчика. Или с кем путает? Может, торгово-продовольственный бизнес штампует таких «типов» целыми пачками?

Гривастый чуть поклонился, не подавая вида, что узнал гостей, и пригласил их в зал.

– Добро пожаловать! Сегодня у нас народу мало, можете занимать какой угодно столик. Желаю приятного отдыха!

И он, услужливо кланяясь, не переставая бормотать дешёвые комплименты, исчез в каком-то узком коридоре рядом со входной дверью.

И голос его показался Сайту знакомым. Настолько знакомым, что он упорно пытался вспомнить, где он слышал этого «гривастого»? Его голос не давал ему покоя и преследовал, как мотив знакомой песенки.

В зале действительно было мало клиентов. Впереди сразу за несколькими, сдвинутыми вместе, столами сидела компания девиц, причём между ними не было ни одного, так сказать, представителя мужского пола. Девицы уже были навеселе, их глаза блестели, языки «развязались», жесты раскрепостились…

Вошедших они осмотрели, как лошадей на цыганском базаре, и продолжили пиршество.

Трое гостей выбрали столик у четырёхгранной мраморной колонны.

Саит сел спиной к стене: отсюда как на ладони видны и девичья компания, и проходные коридоры в кухонных помещениях. Саит специально выбрал это место, словно чувствовал что-то. Неспокойно было на душе. Его томило какое-то ожидание.

Гаяров оценил диспозицию Сайта по-своему:

– О, нашего Сайта Ярулловича хлебом не корми, только на красоток поглядеть дай. Его ястребиные глаза уже выискивают будущую жертву. Да, братец, среди этих козочек можно выбрать… Ну да разберёмся после рюмки-другой.

Саит не ответил, считая ниже своего достоинства опровергать или подтверждать разглагольствования дружка. Пусть себе мелет языком.

– Что будем пить? Сухое или «мокрое»? – задал традиционный вопрос Сайт.

Вопрос был на засыпку, и был так же нелеп, как было бы нелепо спрашивать в парламенте мнение депутата по давно уже решённому вопросу. Легче было усомниться в существовании на собственной руке пяти пальцев, нежели в чёткой до комичности системе: Гаяров под вполне научным предлогом борьбы с микробами будет хлестать сорокоградусную, а Вагапов, хотя и начнёт с намёком, почти с сожалением похлопывать ладонью о ту часть пиджака, под которой, по его мнению, бьётся слабое, больное, вечно щемящее сердце, тем не менее «только из уважения к вам» выжрет за вечер как минимум литр армянского или молдавского коньяка.

– В кои веки собираемся вместе, так уж и посидим по-людски. Пополощем горло с целью обезвреживания смертоносных паразитов – микробов, так их мать… – с серьёзным выражением лица внёс Салих конструктивное предложение.

«Парламентский» вопрос был решён, как всегда, быстро и чётко.

«Пусть подойдёт ещё раз этот гриватый, авось, и узнаю-таки его», – подумал Сайт.

Но к столику подошла среднего возраста официантка в голубом переднике.

– Что будем пить-есть? – по-татарски спросила она и положила меню перед самым представительным из гостей – перед Салихом Гаяровым, одетым в новый, с иголочки, светлый костюм с блестящим разноцветным галстуком. Не приняв такой чести, Салих скромно переправил меню Сайту. Среди друзей существовал неписаный закон: рассчитывается тот, кто делает заказ.

Вагапов тут же поддел Гаярова:

– Или душа в пятки ушла, товарищ подпол… полковник? Мог бы хоть раз в жизни, для истории, так сказать, угостить честную компанию. А я бы внукам рассказывал: в таком-то году, в таком-то месте, произошло событие, в которое не поверил бы ни один человек.

Он подначивал друга и хихикал каким-то особенным, дробным жеребячьим смешком. Ему можно, ему разрешается. Пусть Гаярову хоть генерала дадут, а Вагапов по-прежнему будет по-свойски, по-дружески подсмеиваться над ним. Не может он говорить иносказательно, эзоповым языком. Как настоящий мужчина, он не прячет истинное лицо своё за маску притворства, не скрывает своего мнения в потоке словоблудия, – и вовсе не потому, что он действительно настоящий, а потому что на это даёт ему право богатство. Богатство и власть помогают скрывать ему и собственную скупость.

Шкура у Салиха такая толстая и грубая, что хоть ятаган точи об неё. От явных издёвок он даже ноздрей не шевельнул. Лишь бы не пришлось раскошеливаться, а остальное он выдюжит, вытерпит как-нибудь.

– Принесите хорошего коньяка, водку «Смирнов». На закуску, по вашему выбору, самого вкусного: балычок, икра, зелень и так далее. Словом, чтобы желудку было уютно и весело. О вашем ресторане я слышал только лестные отзывы.

Саит бросил эту похвалу как пучок сена под заднее место перезрелой красавицы: авось, не помешает. Похвала – товар не купленый, чего его жалеть.

– Из прелестных рук такой красавицы я готов с удовольствием отведать самого страшного яда и зажевать глоток самым чёрствым куском чёрного хлеба, – начал было выпендриваться полковник.

Привычная к дешёвым похвалам и пошлым комплиментам официантка равнодушно-холодно улыбнулась и продолжала записывать заказ.

Вскоре стол был завален яствами так, что на него не приземлился бы и воробей. Друзья дружно принялись за «работу». «Частным делом может стать лишь то, что связано с едой и питьём», – повторил свою поговорку Нургали, без зазрения совести сдабривая конской колбаской стерляжью уху.

Когда столу была воздана честь по заслугам, все трое тяжело отвалились, удовлетворённо сопя и ухая. Оставшуюся еду пусть Ходжа Насреддин унесёт в рукаве своего халата, хы-ы!..

Передохнули. Нургали Вагапов стал травить услышанную где-то байку:

– «Один сельский парень приехал в город устраиваться в милицию. Начальник отделения приказывает ему:

– Вот перед тобой стоит телеграфный столб. Ты должен доказать, что он преступник и арестовать его! Действуй!

Вчерашний тракторист или свиновод пребывает, конечно, в полном недоумении и, как говорится, в полном параличе профессиональной смекалки. Подобно хохлу, сказавшему, что сало оно и в Африке сало, так и этот Абдулла вякнет что-нибудь типа: «Дык… Столб, он и у нас в Абдуллино столб. Как к нему подступиться?»

И тут начальник приказывает бывалому ефрейтору:

– Произвести задержание!

Ефрейтор трижды неспешно обходит вокруг обречённого столба и потихоньку начинает «закипать»:

– Ты чего тут стоишь передо мной, словно кочергу проглотил? Ноги почему в земле спрятал? Шею куда вытянул, чего там высматриваешь, осёл вонючий? Может, жаворонка? Или просто замечтался? Что это за чашки у тебя в ушах, стервец? Ага, да ты, наверное, передаёшь гнилому Западу ценные сведения о нашей оборонной системе! Статья политическая, займутся с тобой на Чёрном озере, голубчик! Вон ихнего английского шпиона недавно сцапали, и тебя не упустим. Народ с нами! Если проверить, может, все эти склянки-банки, провода да чашки ворованные, а? Документы на них есть? Покажь, паскуда! Ага, молчишь, значит соответствующие документы отсутствуют. Ничего, тут неподалёку есть кому тебе язык развязать. Ещё как заговоришь, миленький! У нас и немые говорят. У нас невиновных нет. Сейчас… Сейчас составим протокол. Так. Имя, фамилия, год рождения… Молчишь, сукин сын. Ничего, как миленький заговоришь. А за неподчинение власти и непризнание вины добавят годик-другой. А ну-ка, марш за мной, кикимора!..»

Над анекдотом искренне, захлёбываясь, смеялся лишь один Вагапов. У Санта свои думы: на душе кошки скребут. Чувствует, нутром чувствует Саит какую-то подлянку, но какую? Когда? От кого? Состояние противное, будто оказался под воздействием сильного электромагнитного поля особой мерзости.

Бровастый Гаяров неуклюже подмигнул и изобразил некое подобие улыбки. Кажется, даже попытался выдавить смех, не разъединяя при этом губ. На самом деле он был зол на Вагапова. «Расселся, распустил хвост, себя считая пупом земли, а других – чуть ли не туземцами. Ладно, поживём – увидим, земля-то она вертится, сегодня ты пуп… А Сакманов чего нахохлился, как фаршированный индюк? Не понравился лишний заказ икры? Не похоже, он мужик не жадный. Наверное, по умершей жене тоскует. Да, лакомая была штучка. За всё надо платить…

В печёнках у меня сидит эта мафия. Сам себе уже не хозяин. И отделаться от них не так-то просто. Сбросить бы их с себя, как прилипший к пиджаку волосок: эдаким изящным щелчком указательного пальца. Но нет. Духу, что ли, не хватает? Впрочем, надо признаться, не очень-то хочет он от них «отделываться». Хотя волк овце и не товарищ!»

Он не стал уточнять, кто здесь овца, а кто волк. И так ясно.

Саит в этом спектакле комедии не ломал, вообще, чувствовал себя не в своей тарелке. Своих забот по горло. Саит не мог освободиться от чувства внутренней напряжённости. Казалось, эта неприятность втягивалась в него отовсюду – со стола, с пола, с кресла… А эти глаза гривастого «приказчика» – наглые, вызывающие, с каким-то ядовитым блеском. Когда холодные зрачки этих бесовских глаз буравили Санта, ему становилось не по себе. Где он видел его, когда с ним встречался? Может, он охранял Вильсура? Был бы здесь Замир со своими кошачьими глазами и цепкой зрительной памятью, он мигом назвал бы этого типа. У Санта хорошая память на голоса, а на лица – увы…

Не было сомнения в том, что гривастый, перемещаясь по залу, постоянно держит под наблюдением именно Санта. Однажды Сайту даже показалось, что в глубине ведущего на кухню коридора блеснул ствол пистолета. Рыжий телохранитель Нур-гали, сидевший за столом у двери, тоже заметил что-то неладное и, в свою очередь, усилил наблюдение за кухонными помещениями. От ресторанной еды он давно и принципиально отказался. Раза два в день он ел пищу, приготовленную дома, или молочное. А сейчас и вовсе посасывал из фляжки подсоленную воду.

«Из кухни стрелять не будут. Далековато, и колонна мешает. Вот на выходе из ресторана можно ожидать какой-нибудь пакости от гривастого. Незаметно от своих друзей, уже хорошенько разгорячённых и метающих бисер перед стайкой красоток, Саит выразительно кивнул рыжему: будь, мол, наготове.

Даже водка не поднимала настроения. Не принесло удовлетворения и фирменное блюдо «Подснежника» – обложенная зеленью заливная стерлядь. Более двух часов шло застолье, но спроси Санта о чём тут «базарили» – он не вспомнит. Всем его вниманием завладел тот гривастый парень с бесовскими глазами. «Если его хозяину сообщено о нас, и если он решил кого-то из нас убрать, то времени, чтобы вызвать и приготовить киллеров, было предостаточно. Сейчас всё в руках божьих. Беспокоиться надо было заранее. При первых же сомнениях, при первых же малейших сигналах, пусть даже неосознанной, тревоги надо было сматывать удочки; прикинуться эдаким пижоном, которому здесь не нравится: баб пьяных много, воздух какой-то спёртый, от перегара тошнит, то да сё, мол, айда, ребятки, в другое заведение. Теперь поздно. У русских говорят: «Русский мужик умом долог», а у татар: «К татарину ум приходит после обеда». Хороши пословицы, да только хрен редьки не слаще. Вот и отобедали три высокопоставленных татарина. Пришёл ли к ним ум?

Впрочем, может, всё ещё образуется? У страха глаза велики. Нервы шалят. Привык ты, Сайт, общаться-вращаться с сильными мира сего, вот и чудятся тебе на каждом шагу подвохи, враги, резня, стрельба… Нельзя же так паниковать, право. Ещё в древности татары смеялись: «У трусливого охотника зверь всегда двоится, а вместе с хвостом – и пятерится». Ах, Сайт, Сайт…

Пока блистательный Гаяров демонстриррвал девицам свой элегантный костюм и гораздо менее элегантные танцевальные па в «обжимку», Саит подозвал официантку и рассчитался, а потом растолкал задремавшего Нургали.

– Пардон, друзья, чуть не забыл: сегодня день рождения Ахмадиши-бабая. Я обещал непременно быть. А всё, что нужно, из ресторана возьмём.

Вагапов провёл ребром ладони под подбородком: мол, нагрузился под завязку. Тяжело поднявшись, он направился к выходу. Трудно было уговорить распетушившегося Салиха: ему явно не хотелось покидать своих «курочек». Но внезапно и он пришёл в себя, видимо, вспомнив свой высокий ранг, и, гордо выпрямившись, неестественно твёрдым размеренным шагом потопал к двери. Поднялся телохранитель Нургали.

Саит уже взялся за ручку правой половинки выходной двери, слегка открыв таким образом левую грудь для возможного удара, как из-за коридорного поворота сверкнули вытаращенные бесовские глаза, и в грудь Санта чёрной блестящей змейкой полетел нож. Санта спасло только то, что последние два часа неимоверного нервного напряжения до предела обострили в нём чувство опасности. Он прикрылся рукой и по-козлиному отпрыгнул в сторону, кажется, прежде, чем увидел «полёт змеи». Тем не менее Сайту не удалось уклониться совсем от такого мастерски и молниеносно нанесённого удара. Лезвие ножа вонзилось в плечо, проткнуло плотную ткань костюма, вспороло кожу и рассекло мышечную ткань. Хлынула кровь, нож со змеевидной ручкой упал на пол, выполнив своё чёрное дело лишь отчасти. Тут же прозвучали два выстрела.

Саит выбежал на улицу. Слава богу, что иномарка Нургали была пригнана вплотную к входу в «Подснежник». Вагапов с Салихом уже сидели в кабине. Саит с рыжим охранником пулей влетели на заднее сиденье.

– Рви! Быстро! – крикнул Сайт, часто и тяжело дыша.

Рявкнул мотор, бросая машину, как из катапульты, прямо через трамвайные рельсы в сторону речного порта. И тут только Саит ощутил боль в плече. Он зажал рану носовым платком.

В безлюдном месте они остановились.

«Чёрт побери, как же я опростоволосился! – сокрушался Сайт. – Ведь знал, чувствовал, что без «пушки» или «пера» не обойдётся!»

Рану обработали при помощи автомобильной аптечки, кровотечение остановили, сделали тугую повязку. Рана была нетяжёлой.

Гаяров, который вышел из ресторана раньше всех и не был в курсе событий, поинтересовался:

– Что случилось? Кто стрелял?

– Не стрелял. Заколоть хотел, – ответил Сайт, пряча раненую руку под пиджак.

Вагапов стал громко возмущаться:

– Ты смотри, а? Вот сволочи! Это тот, гривастый барбос набросился, да? Что ему надо?

Голос его дрожал, вибрировал, вихляя, словно у надутого индюка при виде лающей собаки.

– Ему мой труп нужен был, и только. А я вот… живой пока, – сказал, словно извинялся, Сайт. Лицо его было мрачным и пепельно-серым.

– И как успели, надо же… – продолжал расспрашивать Кит. – Пуля-то осталась?

– Пуля осталась в другом теле. А в меня нож метнули, – снова стал быстро объяснять Сакманов, но тут его потянул за рукав вечно «глухой» телохранитель. Этим он давал понять, что перед ментом не стоит слишком откровенничать, хватит с него и сказанного.

Боль, о которой не думалось в пылу схватки, бешеной езды и в первые минуты животной радости за спасённую жизнь, наконец дала знать о себе по-настоящему, отдаваясь в сердце, в каждом нерве. Саит невольно застонал.

Гаяров отошёл по малой нужде. «Больно?» – чуть было не спросил Санта Нургали, но вовремя спохватился от ненужного вопроса. Для серьёзного разговора не было времени.

Кит любил Сакманова. Любил за простоту и искренность, за мягкость и мужество, за то, что никогда не был ни тихоней, ни скрягой.

«Национальной» особенностью почти всех «новых татар», несмотря на все их «успехи», является какая-то косная, щепетильная мелочность, причём мелочность упорная, переходящая иногда в анекдотизм. Вероятно, это своего рода рецидив вчерашнего «мужика от сохи».

Впрочем, когда его пригласили в ресторан, Вагапов сказал себе: «Платить буду я. Сакманов меня часто угощал, пусть будет на этот раз свидетелем моей щедрости». Однако пока он по обыкновению «оттягивал» эффектный жест, Сакманов небрежно швырнул на стол пачку денег. И сдачи не взял, лишь отмахнулся небрежной рукой, актёр эдакий, киногерой.

Словом, Кит видел в Сайте те качества, которых недоставало ему, более того, он видел в Сайте своё продолжение, хотя и журил за мотовство. Поэтому он сейчас искренне переживал за Санта, ему хотелось облегчить его боль.

– Конь – без подковы, батыр без ран не бывает, – некстати сказал он, но тут же перешёл на деловой тон: – А этого копьеметателя… надо было схватить и сдать в милицию.

– Поздно. Его место на кладбище.

– Мой джигит сработал?

– Ну… Всадил в него два свинца. Тот сначала за подоконник цеплялся, потом на пол сполз. Я это сам видел. У меня тоже наган в кармане. В случае чего сам бы кончил. Его нельзя было оставлять живым.

– Молодец, Рыжий!

Вернулся полковник и тут же встрял в разговор:

– Так что же там за инцидент произошёл? Расскажите, я же ничего не знаю, ничего не видел.

– Да ничего особенного, товарищ полковник. Не волнуйся! Это Сакманов после долгого алкогольного воздержания так нализался, что при выходе его малость «заштормило», и он на официанта налетел. А у официанта ножик в руке был. Ну и поранился немного наш Сакманов. Как говорится, пиджак жалко.

– Крови много. И брюки, и сиденье машины в крови, – не отставал Салих, снова почувствовав себя начальником и придав голосу металл.

– Ребята, всё, расходимся, – заторопился Вагапов. – Я лично спешу. Надо.

Он не без резона полагал, что по их следам могла приехать милиция. Саит пересел в свою «Волгу». Полковник решил поехать с Сайтом. Он действительно был озадачен и сильно обеспокоен.

Саит поначалу не хотел рассказывать Гаярову о произошедшем в «Подснежнике», но затем решился. Не зря говорят: скрывающий болезнь быстрее умрёт. Он хорошо понимал, что убийство человека в «его же доме» не останется незамеченным, более того, если тот парень был владельцем ресторана (так оно и оказалось), то будут устроены пышные похороны с помпезными речами, да и пресса основательно «пожуёт» эту тему. Всё это Саит представил с такой отчётливостью и подробностями, словно был провидцем, хотя человеку в стране с таким уровнем нравственности, как у нас, вовсе не обязательно быть провидцем, чтобы предсказать тот или иной всплеск морально-политической извращённости в обществе.

Всесторонне взвесив происшедшее, он понял, что невозможно будет замести следы и спрятать, словно страус, голову в песок, думая, что его не видно. Нет, в нём не было ни страха, ни паники. Саит уже настолько свыкся со своей судьбой, что не удивился бы, если бы земля под ним развёрстывалась с каждым его шагом. Однако, поди-ка! И на этот раз остался цел!

Для того чтобы выйти на след кутившей в ресторане троицы друзей, вовсе не обязательно нужно быть Шерлоком Холмсом, комиссаром Мегре или Каттани. Ведь сколько людей видело их в ресторане! Да и сфотографировать их можно было. Компания подвыпивших девиц и вовсе не сводила с них глаз.

Можно опросить свидетелей, составить фоторобот троицы. Уж Нургали с его физиономией будет описан особенно точно. Короче, нужно всего несколько дней, чтобы правоохранительным органам вывести на чистую воду троих друзей. Каково будет, когда в отделениях милиции и на уличных стендах появятся их физиономии? Да, не очень-то весёленькая история получается. Придётся рассказать всё Салиху и попросить его взять дело на себя.

Проехав довольно значительное расстояние, он велел остановить машину и послал Замира в продовольственный магазин.

– Скрывать нечего. Как вы там говорите: «На нас в ресторане было совершено бандитское нападение».

Выпучив и без того круглые глаза, Салих приготовился слушать.

– Помнишь того, длинногривого, в бабочке, что встретил нас? Глаза у него так и горели.

– Меня мужские глаза не интересуют. Ты меня с «голубыми» не путай.

Сайт, не обращая внимания на колкость Салиха, продолжал:

– Вот этот парень метнул в меня нож при выходе из ресторана. Чуть в сердце не попал. Я успел прикрыться и уйти в сторону. Ты видел кровь из этой раны.

Теперь стал говорить Салих. Голос у него был какой-то раздражённый, обидчивый:

– Сколько раз я клялся не связываться с вами, не ходить с вами куда попало. И поделом мне, что самого себя не слушался. Всё думал, надеялся: поумнеете вы, бросите старое. Ну, с какой стати, послушав тебя, поплёлся я с вами среди бела дня в этот проклятый ресторан? Свалились вы на мою голову… Ну, и что: покушал я, выпил немного. В то время, когда любой гражданин…

Полковник ещё долго укорял, ругал себя, то слал кары на всех и вся, то жалел всех, особенно, конечно, себя. Наконец, выпустил пар, немного успокоился. Три «лимона», оставленных Сайтом в ресторане, его совершенно не беспокоили. Не из его же, Салиха, кармана.

Известно, что слово – не воробей, вылетит – не поймаешь. Сайт, вообще-то, должен был обидеться на полковника. Но он только улыбнулся, вспомнив байку о послевоенном председателе колхоза из его родного села. В то время сельский люд целиком зависел от предколхоза, то есть в данном случае от Сулеймана Диннуровича. Понимая это, «хозяин» установил среди сельчан очередь: кому когда угощать его, председателя. Сегодня, скажем, он гостит у Гильмутдина, завтра – у Ханифа, послезавтра – у Гаваза. Однако в гостях председатель долго не засиживается. Отведает то-сё, опрокинет пару-другую стопок водки и начинает торопиться, подталкивает сидящую рядом супругу: «Эй, Халиса, собирайся, да поживей, идём домой». Хозяева, только-только хотевшие завести разговор в нужном русле (дрова бы привезти, выделить бы делянку для сенокоса, обменять бы коровёнку на колхозную и т. д.), снова начинают ретиво обхаживать гостей: «Посидите ещё немного, сейчас лапша поспеет, белиш вот-вот будет готов». Нет, никакие посулы на председательский желудок не действуют. «Пошли так пошли», – говорит он, грозно хмуря брови и начальственно поднимая голос.

А дома, перед сном, Диннурович, которого назойливо преследовали оставшиеся яства, начинает корить себя: «Вот дурак, жена никуда не денется, всё равно со мной будет! Да и чего такого особенного? Люди там белиш едят. Хоть снова иди к ним. Нет, больше так делать не буду. В гости-то пойдёшь, так ведь и хозяину кое в чём подсобить надо. Так нельзя. Я же председатель, во всём должен быть примером».

Словом, история эта повторяется и у Ханифа, и у Гатауллы. Ничего не может сделать с собой Сулейман Диннурович.

Сайт, не раз уже слышавший пустые клятвы Гаярова, и на этот раз не принял всерьёз его горячие уверения.

– Ну, хватит. Что толку бабе головой о стенку биться после того, как согрешила. Думать надо. Делать-то что будем? – сказал Сайт.

– Да, бесполезно настаивать на версии, что Сакманов случайно наткнулся на нож официанта и…

Он уже понял: от судьбы не уйдёшь. Узел придётся развязывать ему самому. Он пошарил в кармашке переднего сиденья.

– Есть у тебя что-нибудь выпить? Налей-ка с палец толщиной, а то башка что-то не варит. Чего зря балаболить?

Хозяин «Игелек», открывая бутылку коньяка, сказал с нажимом:

– Того парня застрелили. Во-всяком случае он должен быть трупом.

– Не шути, Саит Яруллович! В этом случае чистеньким не выбраться. Мы должны быть вместе, собраться воедино, как кулак, чтобы выбраться из беды.

Сакманов одобрительно хмыкнул:

– Выходит, что так. Этот вопрос в повестке дня не стоял. Извини!

Гаяров смотрел на побелевшее лицо Санта, и всё более уверялся, что дело принимает нешуточный оборот.

Он завалил Санта вопросами. «Кто стрелял? Сколько пуль выпущено? Ты сам видел, как он упал? У того парня больше никакого оружия в руке не было?»

– Салих, дружище, ты уж возьми это дело в свои руки. Может, зайти в тот ресторан в форме как ни в чём не бывало, выяснить ситуацию, а? Там уже, наверное, и милиция, и «скорая помощь» приехали?

Сайт, всё больше впадая в соблазн самообмана, стал предлагать свою «версию».

– Хоть и метнул он нож в нашу сторону, но, может, у парня не было плохих намерений? Если мы выдвинем предположение, что его застрелили после нашего ухода? Выстрелы я услышал уже в машине. Кто-то, подгадав удобный момент, «замочил» его со стороны кухни.

Гаяров рассердился:

– В детском саду такие сказки рассказывай! Тебя там за эту «лапшу» манкой угостят. Не мне, полковнику, всю жизнь тянущему криминал, слушать такие глупые байки!

Салих плеснул коньяку, отломил себе шоколад.

– Я говорю о том, каким должен быть результат. Разве так важно, кто стрелял? – гнул своё Сакманов.

Поняв, что день может стать весьма хлопотным, Гаяров решил набить себе цену. «У этих жмотов можно, кажется, сорвать приличный куш», – заметил он про себя с явным удовлетворением. Эта мысль оживила, окрылила его. И он принялся за дело, для начала недовольно проворчав:

– Всю жизнь какашки ваши подтираю, а самому и пожить-то всласть недосуг. Который год с этим коттеджем маюсь, никак достроить не могу.

– Не морочь мне голову ерундой. Через два месяца коттедж будет сдан с иголки, так и скажи своей несравненной супруге. Справим новоселье, дай бог.

– Слова что картофельная шелуха, из неё оконной рамы не сделаешь.

Отбросив в сторону такие вредные в житейском смысле, выдуманные слюнявыми интеллигентами понятия, как гордость, порядочность, полковник беспардонно усилил нажим:

– Тем более, что ещё не закрыто дело о заживо сожжённых людях в запертом доме.

– А мне-то что? Пусть оно хоть вечно не закрывается. Я к этому делу, как говорится, ни одной ресницей не причастен.

– Не прикидывайся идиотом, Саит Яруллович. Что знаю я – то знаешь и ты. А в доме сгорело восемь человек. Твой бухгалтер, сам Северцев, ваша общая любовница… ну и другие. Я тебя не обвиняю, ты мстил за жену. По правде говоря, за такую красивую женщину стоило мстить.

Салих испытывал подлинное наслаждение, одновременно разоблачая и как бы оправдывая Санта. В минуту такого иезуитского наслаждения скулы его напрягались, а левый глаз почему-то краснел. Поэтому и называли его – Бычий Глаз.

– Может, ты и «Подснежник» на меня навесишь?

Полковник, однако, вернулся к главной теме:

– Ты всё взвесил насчёт коттеджа? Учти, там работы много, штукатурка ещё не закончена.

– Когда я тебя обманывал?

– Ладно. Завтра же займусь твоим делом… Так… А если те женщины в ресторане запомнили нас в лицо?

– Ты был без формы, да и сидел боком к ним. И вообще, им было явно не до тебя.

Салих снова решил пожеманничать:

– Что уж ты меня так принижаешь? Неужто я не способен вскружить голову дамам? Эх, какие аппетитные блинчики мимо рта прошли.

Коньяк подстегнул красноречие полковника. Саит устал. Ему нужно было обработать рану, привести в порядок нервы и мысли.

– Ладно, Салихжан, подвезём тебя домой и распрощаемся до завтра. Кто знает, что нас ждёт завтра.

У дома Сакманова ждали телохранители. Замир профессионально обработал рану, наложил повязку, закрепил её лейкопластырем. «До свадьбы заживёт!» – хотел было сказать он, но вовремя спохватился и лишь блеснул золотозубой улыбкой.

Саит мечтал об отдыхе, о покое, но ощущение какой-то неопределённости по-прежнему тревожило его мозг.

– Не спешите расходиться. Держите связь, – сказал он Замиру, имея в виду и стоящих у двери телохранителей.

Не зря говорят, что беда в одиночку не ходит, не зря…

3

Саит заварил и выпил горячего чаю, надеясь унять боль в раненном плече. Немного успокоившись, он прилёг на диван, взяв в руки газету, и только принялся за чтение, как в дверь постучали. Значит, это был посторонний, потому что свой человек не постучит, а нажмёт на искусно замаскированную кнопку звонка. Кого же занесла нелёгкая?

Сайт, поморщившись от боли, встал на мягкий, пружинистый ковёр и осторожно подошёл к дверному глазку. На лестничной площадке стоял мужчина лет тридцати пяти-сорока. Лица не было видно: незванный гость стоял боком, чуть в стороне от «глазка». Возле ног у него стоял большой чемодан и какой-то вместительный баул. Пришелец, видимо, обладал неплохим чутьём на скрытый глаз: поняв, что за ним наблюдают в «глазок», он, немного потоптавшись, как гусак среди гусят, спросил хриплым голосом:

– Сакмаров Саит Яруллович дома?

В этот момент он повернулся к двери лицом, и Саит обомлел: мужчина как две капли воды был похож на него самого! Вылитый второй Саит Сакмаров!

Саит растерянно моргал, не зная, что и думать. Двойник был чуть-чуть выше его ростом и, кажется, чуть постарше его, но это неуловимое отличие мог зафиксировать только долгий и пристальный взгляд.

Странный посетитель, похоже, не имел агрессивных намерений. Оружия в руках не было видно. Хотя, кто его знает… Сейчас не те времена, чтобы с маузером в руке и кинжалом в зубах караулить у дверей жертву. Не Вильсур Садыков ли послал киллера? Говорят, он похвастался своим приближённым, что за голову Сакмарова уже заплачено, и скоро тот переселится в мир мёртвых… Это ли его судьба? А может, тот парень, метнувший в него нож в «Подснежнике», каким-то образом воскрес и послал своего киллера? И где они откопали такое «саито-сакмарообразное» существо? Удивительно.

Однако они сильно ошибаются, полагая, что Санта можно устранить таким грубым и дешёвым методом.

Но… что, если…

Сакмаров вдруг похолодел: «Что, если в чемодане и сумке взрывчатка? Тем более радиоуправляемая? Или с каким-нибудь часовым механизмом, или ещё с каким секретом? Стоит ему оставить смертоносный груз у двери, а самому выйти восвояси, как смерть начнёт отсчитывать время своего торжества. Откроешь ты, скажем, дверь, тронешь чемодан – и взлетишь вместе с ним к ангелам. Действовать, немедленно действовать!»

Он быстро позвонил сидевшим в машине телохранителям:

– Замир, это ты?

– Да, Саит Яруллович.

– Джигиты с тобой?

– Здесь. Охраняют вещий сон и покой. Говорят: пусть наш дорогой хозяин спит и не волнуется, а мы…

У водителя было явное настроение поболтать. Понравился этому увальню из Сарманова мобильный телефон. Саит прервал его разглагольствования:

– Разворачивай машину! Быстро ко мне! У моей двери какой-то хмырь торчит. С чемоданом, сумкой… Возможно, взрывчатка… Зайдите тихо, нейтрализуйте и свяжите. Узнаем, что за фрукт. И не забудьте включить сирену!

Саит снова прильнул к глазку, и сердце его забилось в тревоге: двойника не было видно, и только чемодан с сумкой стояли у двери. Саит в смятении отпрыгнул от двери, забился в угол и стал ждать взрыва. На мгновение он представил себя со стороны: прячется, как жалкий, нашкодивший мальчишка. Хорошо, что его никто не видит в таком плачевном состоянии. Была бы жива Зульфия с её независимым характером, она бы высмеяла его и, ни минуты не сомневаясь, открыла бы дверь нараспашку. Да… Видимо, страх приходит к человеку вместе с одиночеством и неопределённостью. Снова послышался стук в дверь. Кажется, этот мужик отходил покурить, и сейчас снова пытается достучаться. Стук был более настойчивым, чем прежде.

– Вам кого? – спросил Сайт, растягивая время и решив почему-то изменить голос.

– Я чувствовал, что в доме кто-то есть. Сказал же: Сакмаров нужен мне… Саит Яруллович.

Хотя Саит не признавал за «настоящего мужчину» человека, способного на мелкий обман, теперь он повёл себя именно так.

– Он на работе, – промямлил Сайт, досадуя сам на себя за трусость. «Как бы там ни было, а другого выхода у меня нет», – попытался он оправдаться перед самим собой.

– Когда вернётся? Ведь поздно уже.

– Небось, сам знает.

– Он мне очень нужен.

«Одетая» в дерево железная дверь плохо пропускала звуки, но всё же расслышать слова можно было. Что ни говори, а голос – это удивительное явление. Он проникает там, где не проникает ни пуля, ни бомба. Никакой кинжал, будь он трижды из дамасской стали, не сможет пронзить душу человеческую. А слово, завёрнутое в пелену хитрости, коварства или орошённое теплотой участия, способно достичь самых потаённых уголков души.

– А кем вы ему приходитесь? Что сказать, когда хозяин придёт?

– Я его родственник. Сын его дяди.

– Его родственников я вроде бы знаю, но вас что-то не припоминаю, – продолжал юродствовать Сайт.

Иногда человек сам не понимает собственных странностей. Посетитель продолжал объяснять:

– Я близкий родственник Санта Ярулловича. Но он об этом вряд ли знает. Он меня ни разу не видел. Нам сначала нужно объясниться.

– Интересно. Где это видано, чтобы человек ни разу в жизни не видел близкого, как вы утверждаете, родственника. Чудеса, да и только.

– Я родился и вырос в Магадане. Брат его отца…

Внезапно голос прервался. Послышался шум короткой схватки, грохот брошенных вниз чемоданов, и через минуту телохранители втолкнули в квартиру связанного человека с кляпом во рту. В карманах у него оказалось немного денег, маленький перочинный ножик и паспорт на имя Сакмарова Рафаэля Ахсановича, татарина, родившегося в Магадане.

Данные паспорта Саит прочитал почему-то вслух. Всё ещё ничего не понимая, он снова оглядел странного гостя и снова удивился удивительной схожести с ним.

– Развяжите его, кляп выньте.

Мужчина встал на ноги, затравленно, как зверь в клетке, покосился на дюжих телохранителей, потёр онемевшие руки, предплечья.

– Здоровые кулаки у твоих ребят.

Он взглянул наконец на Санта более внимательно и тоже обомлел от обнаруженного сходства между ними.

– Вы… вы… вы дядя Сайт? А… когда вы успели вернуться?.. С кем это я разговаривал через дверь?

Наступившую тишину никто не нарушал. Саит думал, а его громилы-«нукеры» вообще по природе своей были более склонны к насилию, драке и убийствам, чем к упражнениям речевого, а тем более мыслительного, аппарата.

Замир с «нукером» по кличке Гриб внесли в квартиру вещи задержанного.

– Проверили, – сообщил Замир.

– Всё чисто.

А сам взглядом и жестом позвал хозяина в соседнюю комнату. Там он вынул из кармана какой-то твёрдый, плотный предмет, завёрнутый в тряпку, и протянул его Сайту.

– Что это? Кастет? Или дамский пистолет?

– Золото, Саит Яруллович, – тихо и как-то странноторжественно объявил Замир.

– Слиток золота. По-моему, этот человек действительно прибыл из Магадана.

Плохо слушая водителя, Саит поспешил развернуть слиток. На его ладони лежал кусок золота весом около килограмма. Слиток переливался весёлыми искрами шампанского, сиял лучами безмятежного богатства.

– Те… Остальные видели?

– Только Гриб… Вернее, он и нашёл золото. Мы ведь чемодан с сумкой унесли подальше от дома, проверяли на взрывчатку.

– Так… А если и вправду там динамит был бы? Если бы взлетели к чёрту на рога, бестолочи?

– Тогда бы я не стоял тут с золотом в руке, – осклабился Замир. – Этот рукастый Гриб первым наткнулся на свёрток. Золото было положено в носок и перевязано верёвкой. – Он добавил каким-то извиняющимся тоном: – Мы же не золото искали, Саит Яруллович, а бомбу, о которой вы намекали. Искали огненного чёрта, а наткнулись на жёлтого дьявола. Ну, я отнял у Гриба слиток.

– Надо было самим оставить. – Саит попытался поддеть шофёра за живое. – Вам бы на всю оставшуюся жизнь хватило, верно?

– Что вы… – обидчиво протянул верный слуга, покраснев, как самоварные угли. Потерев руки, словно очищаясь от какой-то заразы, он снова протянул: – Мне двух дочек растить надо, Саит Яруллович.

– Вот я и говорю: хорошее приданое было бы им. Женихи посыпались бы – один краше другого.

Замир, не понимая или, скорее всего, не принимая шутливый тон хозяина, покачал головой:

– Ну уж нет. Я не сумасшедший, чтобы желать зла моим девочкам. Я ещё не слышал и не видел человека, нашедшего своё счастье в поклонении золоту. Зато немало наслышан о таких, кому найденное сокровище принесло не счастье, а беду. Не зря в народе говорят: «Нашёл клад – выбросил на помойку, нашёл золото – продал за медную полушку». – Промолчав, он веско добавил: – Мой отец говорил: «Лев не станет есть то, что осталось от шакалов».

Саит удивился трезвому рассуждению Замира. «Он только на вид увалень неотёсанный, а соображение у него работает исправно, – подумал он. – Мыслит практично. Берёт у жизни то, что ему положено, а на большее не зарится. Молодец. Для такого умницы зазорно будет баранку крутить. Пока я из фирмы не ушёл, надо будет его на хорошую, солидную работу пристроить. Да он и сам на это намекал».

Саит ещё не раз вспомнит слова своего водителя, не раз будет близок к тому, чтобы в отчаянии крикнуть в безмолвное небо: «Может ли осчастливить человека случайно и легко доставшееся богатство? И вообще, что же это такое – счастье?»

Сколько поколений тщетно искали ответ на этот вечный вопрос.

Действительно, смогли ли найти тихую гавань безмятежного счастья легендарные золотоискатели Джека Лондона?

Верно, что иные «везунчики» богатели в одночасье, наживали несметные сокровища, катались как сыр в масле, и «бесились с жиру», однако наступал и для них час икс, когда нужно было платить по счетам за безумно расточительную радость богатства. Кто-то из них накладывал на себя руки, кто-то убивал близких, а за кого-то из них расплачивались дети. Да разве только в золоте дело? Судьба посылает испытания и тем, кто уже родился под счастливой звездой и по-своему положению принадлежит к «сильным мира сего». Не зря судьбу называют «злой мачехой».

В мире случается много такого, чего не сможет объяснить ни одна цыганка-гадалка, ни один ясновидец. Ещё вчера ты был на коне, а сегодня – уже втоптан в грязь. Вчерашний дворец может рухнуть в одночасье, как наспех накиданная поленница дров.

Слиток золота уже не вызывал первоначального удовольствия. Саит завернул его в тряпку и сунул в ящик комода.

В соседней комнате всё было по-прежнему: незваный гость и связавшие его парни сидели молча, будто воды в рот набрали. Магаданский родственник осторожно щупал синяки на лице, которые скоро наверняка расцветут характерным фиолетовым цветом. Да, постарались телохранители, ничего не скажешь.

– Ладно, ребята, спасибо, что указали дорогу моему родственнику. Теперь езжайте домой, отдыхайте, – приказал хозяин, прикинув, что селить гостя в общежитии уже поздно, да и хлопотно, а потому решил приютить его на ночь у себя.

Как только железная дверь за саитовскими молодцами захлопнулась, магаданский Рафаэль (если верить паспорту) с быстротой кошки метнулся к своим вещам и стал лихорадочно в них копаться, швыряя в разные стороны брюки, рубашки, нижнее бельё… Вид его был настолько забавен, что напомнил Сайту деревенскую бабу, ощипывающую в баньке гуся.

Наконец Саит спросил с нескрываемой издёвкой:

– В чём дело, джигит, потерял что, или украли?

Рафаэль застонал в отчаянии:

– Золото украли, черти… Всё моё богатство… Ох, пропала моя головушка…

– Что за золото? – как ни в чём ни бывало поинтересовался Сайт.

– Из Магадана привёз. Слиток золота – это единственное, что осталось от отца. Единственная моя надежда…

Парень снова застонал и, забыв о боли, рванулся к двери. Хозяин с усмешкой наблюдал попытки ненаглядного родственничка справиться со сложным замком двери, а потом снизошёл до пренебрежительного вопроса:

– И куда ты собираешься?

– Как куда? Тех банди… ну, тех парней догнать, золото отобрать. Я-я… это всё моё богатство…

Саит невольно пожалел его и, не желая больше быть свидетелем человеческих страданий, вынул из комода завёрнутый в тряпку слиток:

– На, держи своё богатство, герой! А теперь собирай свои манатки и вон из моего дома!

Не обращая на слова Санта ни малейшего внимания, Рафаэль жадно схватил свёрток и проверил своё сокровище. Удостоверившись, что золото не подменили, он расплылся в довольной, по-детски искренней улыбке.

– Я же, дядя Сайт, это золото вам в подарок вёз.

– Думаешь, я нуждаюсь в этом?

– Нет, нет, конечно, – спохватился Рафаэль, – я знаю, что вы достачно богаты. Но не с пустыми же руками ехать было. Этого золота нам на двоих хватит.

– Ладно, хватит о золоте. Для себя его побереги. Ты вот что скажи: как нашёл меня? Только не вздумай врать: себе хуже сделаешь. Кто ты и как на меня вышел?

– Этот адрес я узнал в деревне. А в отделе справок мне дали совершенно другой адрес, и то неверный: такого дома там попросту нет.

– Под снос, наверное, попал, – невозмутимо предположил Сайт. – Ну да ладно, соловья баснями не кормят. Помойся, переоденься – и за стол.

Неожиданное появление загадочного родственника вызвало в нём определённый интерес. Что ни говори, а родная кровь.

После подробного объяснения уселись, наконец, за стол. Саит стал разливать в хрустальные рюмочки коньяк «Белый аист», но Рафаэль вдруг попросил водку.

– Если у вас водка имеется, то лучше, конечно, её, родимую. Мы в Магадане привыкли к ней, беленькой, да к спирту.

На столе появились куски вяленого мяса, красная рыба, сыр, масло. После трапезы Саит попросил рассказать поподробнее о своём дяде – младшем брате отца – Ахсане.

Ему вспомнилось, как отец рассказывал о брате, пропавшем без вести в годы войны, а потом вдруг объявившемся. Кажется, судьба у этого Ахсана сложилась трагически.

Рассказанное Рафаэлем он присовокупил к воспоминаниям отца, и в итоге получилась весьма драматическая история.

Ахсан был младше Яруллы на несколько лет, а молодых, как известно, бог войны особенно любит. Уже на третий день войны Ахсан был призыван в армию, и по воле «злой мачехи»-судьбы попал в части генерала Власова. Взвод, где он служил, исполняя приказ командования, перешёл на сторону немцев. Повоевав немного со своими же, советскими солдатами, остатки взвода в конце концов присоединились к белорусским партизанам и геройски сражались с немецко-фашистскими захватчиками. Ахсан за мужество и героизм был награждён орденами и медалями. Бывшие власовцы поневоле, они лезли на верную смерть, чтобы искупить вину. Многие из сослуживцев Ахсана хотели кровью смыть пятно власовца. Однако смерть нередко обходит стороной героя.

Ахсан вернулся домой в июне сорок пятого года, но уже через неделю после приезда был арестован как власовец. Лишь через три года пришла в деревню первая весть о нём: «врага народа» и «предателя» Ахсана Сакмарова отправили в магаданские лагеря, где он работал на шахте. Освободили Ахсана лишь после смерти «отца народов» Сталина.

Однако Ахсан, униженный и нищий, но гордый и несломленный, не пожелал вернуться в село гол как сокол, и остался вольнонаёмным на шахте. Дешёвые рабочие руки как нельзя кстати были нужны советской власти, особенно в её северных пределах. А чтобы закрепить эту дешёвую рабочую силу на местах, сюда в срочном порядке начали приглашать завербованных на «ударные стройки коммунизма» девчат, без которых, как известно, мужик долго не протянет. Обманутые громкими лозунгами, эти бедные девушки, среди которых было немало татарок, потянулись в суровые края. И вот чистые татарские девчушки с прекрасными именами Мунира, Сания, Нафиса, Асылъяр стали исправно производить на свет Иванов, Алёшей, Андреев или же, в лучшем случае, «интернациональных» Робертов, Рафаэлей, Ренатов.

Среди прибывших на «стройку коммунизма» девчат была и красавица Сакина из Рыбно-Слободского района Татарии. Она и стала женой «предателя» Ахсана и матерью троих сыновей…

Рассказ Рафаэля пробудил у Санта ещё одно воспоминание. Как-то отец рассказывал о приезде брата Ахсана в родное село. Было это ещё до женитьбы на Сакине.

Шахтёр решил раскрутиться в своём родном селении на полную катушку. Теперь никто не мог сказать, что Ахсан вернулся домой нищим, как церковная крыса. На немалые деньги, накопленные годами каторжного труда, Ахсан накупил в сельмаге горы конфет, пряников, халвы, разной другой вкусной снеди и щедро раздавал их девушкам, женщинам и детям. Мужикам, само собой, были предложены от души ящики водки, бочки чёрной икры, которая тогда была в каждом сельпо и стоила не так уж и дорого. Угощение и закуску Ахсан выставил прямо на улицу между сельсоветом и библиотекой. Он стоял с гранёным стаканом в руке между ящиками водки и икры, угощался сам и угощал всех желающих. Сельские мужики, печень, почки и сердце которых ещё не были подточены зелёным змием, пьянствовали четверо суток подряд, напрочь забыв о работе и славя «настоящего джигита» Ахсана. Замерли трактора и машины, затихли доильные аппараты. Начальник местного отделения связи дни и ночи напролёт с короткими перерывами для сна тянул свою потёртую «хромку». Связь с внешним миром, можно сказать, прервалась. Аул утонул в песнях, в здравицах в честь «настоящего джигита». То тут, то там раздавалось сначала нестройное, а потом дружное многолосие:

Вконец отчаявшись, предколхоза втолкнул своего загулявшего родственника в машину, сам сел за руль (шофёр был, как и все, пьян); отвёз шахтёрского героя на станцию, купил ему билет, посадил на поезд, проводил и только тогда успокоился.

Во второй раз Ахсан Сакмаров приехал в деревню уже с супругой и ребёнком. «Сарафанное радио» сработало мгновенно, и мужики, ещё живо помнившие прошлый приезд «рубахи-парня» Ахсана, потянулись было к дому Яруллы: якобы поздороваться, а на самом деле надеясь на дармовую выпивку. Правда, из дома мужики выходили уже с потухшими глазами: свой «мешок с деньгами» Ахсан передал жене. «Сломался джигит!» – единодушно решили оставшиеся без выпивки мужики, на долю которых досталась лишь золотозубая улыбка «шахтёрского героя».

Ахсан погостил дома всего несколько дней. Невестка оказалась своенравной и настолько не понравилась отцу, что он не проводил их даже до станции, а вернулся с полдороги, жалуясь на якобы разбередившиеся фронтовые раны. А предколхоза не то что машину, и дохлую лошадь в сопровождение не дал. Пришлось Ахсану с ребёнком на шее и чемоданами в руках пешком тащиться до станции.

Сердитый Ярулла, вернувшись с полдороги в деревню, подошёл к собравшимся у магазина мужикам и сунул им деньги, буркнув: «Выпьем-ка за светлую память моего младшего брата».

Таким образом связь между родственниками оборвалась.

Как сказал Рафаэль, позже мать привозила семью в свою родную деревню. Эта была ещё одна попытка вернуться в Татарстан. Хотели обосноваться там, да не вышло. Ахсан Сакмаров, хоть и купил по дешёвке дом, обзавёлся скотиной, но не смог привыкнуть к колхозной жизни. Он всё время вспоминал Магадан, даже скучал по нему. Словом, через год Ахсан не вытерпел и уехал в свою северную «Мекку». Стал он жить в каком-то бараке, работать на тяжёлой работе.

Сакина пробовала жить одна, но не смогла. Во-первых, трудно без мужа, во-вторых, её дети, не знавшие до этого ничего лучше Магадана, звали её к отцу. Не хотелось, наверное, им становиться «настоящими» татарами.

Родителей и старшего брата Дамира уже нет в живых. Дамир работал в рыболовецкой артели, потом плавал в море. Где, когда, как он умер – никто не знает. Другой брат – Ренат – плавает коком на корабле, на земле задерживается лишь дважды в год, и это время бывает праздником для его семьи.

О себе Рафаэль рассказывать не спешил. Саит решил помочь ему:

– Ну а сам ты сбежал от алиментов в Казань?

– Если можно, о самом трудном для меня – потом… Дело не в том. Я приехал в надежде обосноваться на земле предков. Во всяком случае попытаться сделать это.

– Каковы же твои планы?

– Вся надежда на вас, дядя Сайт. Вы уж не отталкивайте меня, ладно? Всё же я ваш двоюродный брат.

Саит не возлагал особых надежд на детей «ссылки», то есть на так называемых внутренних эмигрантов, особенно второго, третьего поколения. Они уже почти обрусевшие, не только языком, но и духом, разве могут они принести какую-то пользу родному народу?

Конечно, Саит понимал состояние тех своих соплеменников, что волею судеб оказались на чужбине. И всё же многого он им не мог простить. В его душе боролись два противоречивых чувства – жалость к таким людям и неумение, вернее, нежелание простить их ущербность, закомплексованность.

Вспомнилась ему одна встреча. Позвали его как-то в сауну, попариться вместе с именитыми гостями из татарской диаспоры. Один, Нариман, был москвич, другой, Радик, – из Кемерова. Оба – видные люди местного татарского общественного движения. Однако к суверенитету Татарстана отношение у них было разное. Московский татарин тянул свою сторону:

– Вы только о себе думаете, себе самостоятельность просите, а нас забываете. А ведь ваши амбиции могут аукнуться по нам.

– Напротив, – возражал ему Сайт, – это вы в столице заботитесь лишь о себе, сидя на свету слепыми совами. Если бы московские татары подняли голос в защиту суверенитета Татарстана, нашей республике было бы легче.

– Нам нравится Ельцин, его политика, – твердил своё Нариман.

– Мне кажется, что Крылов имел в виду татар, когда писал известную басню о лебеде, раке и щуке, – заметил один профессор-историк, также приглашённый в сауну.

К спору подключился кемеровский «батыр»:

– У нас татары боевые!

– В каком смысле? – поинтересовался Сайт, окатывая себя холодной водой из таза.

– А в таком! В организации шахтёрских забастовок, митингов главную роль играют татары.

– Что-то в печати не пишут о них, – поддел его Сакманов, уже чувствуя всю бесполезность спора.

– А мы себя не пропагандируем. Стараемся поменьше высовываться, не очень афишировать фамилии.

– Иначе говоря, вы словно мышки: подразните кошку, а сами прячетесь в тень! И какая от этого польза татарам? – прямо спросил Сайт, любивший во всём ясность. А так как кемеровец молчал, ответил сам:

– Вы лишь удобрение для местного начальства. Всерьёз вас не воспринимают. Татар по-прежнему считают потомками монгольских завоевателей.

Прямые слова, видимо, задели шахтёра за живое. Радик обиделся, подхватил веник и ушёл в парилку, оттуда вскоре стало доноситься его кряхтение, ухание, стоны, шлепки распарённого веника. Раза два шипел пар – видимо, кемеровский богатырь отважно плескал воду на раскалённые камни. Здоровое у него сердце. Долго хлестал себя веником поборник национальной независимости, вызывая зависть у сидевших в предбаннике товарищей. Саит решил даже заглянуть в парилку, откуда раздавались сладострастные вопли парильщика. Сквозь плотный пар он различил полок, но там Радика не было. Наконец Саит увидел героического шахтёра на полу, в углу за полоком, куда пар почти не доходил. Доблестный татарин-сибиряк лежал на относительно прохладном полу и вовсю имитировал заядлого парильщика. Сайта покоробило это мелочное лицемерие, и он поспешил закрыть дверь, избавившись от неприятного зрелища. Словно сдирая с себя невидимую грязь, он принялся тереть себя махровым полотенцем.

Распрощались они скорее холодно, чем тепло. Сайту было ясно, что его далёкие соплеменники, несмотря на весь гонор, уже привыкли, смирились со своей психологией раба. Что ж… Рано или поздно они станут добычей медведя или волка. Но лучше быть щенком собаки, чем слугой человека. Впрочем… Постой… Какое право имеет он так оценивать человека, обижать его? Как говорится, у каждого своя судьба. Велика ли вина отдельных татар в том, что общая судьба народа оказалась такой трагичной?

Как бы там ни было, Саит не верил, что его магаданский родственник способен превратиться в одного из радетелей национальных интересов. Люди, родившиеся и выросшие вдалеке от исторической родины, в иноязычном окружении, в другой психологической среде, в основе своей утеряли и язык, и веру, и даже чувство национальной принадлежности. Большинство из них несёт в себе лишь обиду за высланных когда-то родителей, может быть, лелеют чувство мести за них. Некоторые из таких «детей» чужбины приспосабливаются, достигают определённого положения, становятся на ноги, приживаются в чужом краю, умножая своими семьями численность «старшего брата». Другие, а их очень мало, пользуясь незрелыми плодами демократии, пытаются возвратиться на отчие земли. Есть и третья категория «реэмигрантов», которые тянутся на историческую родину, спасаясь от алиментов, безработицы, а то и от милиции.

Саит нисколько не сомневался, что и Рафаэль принадлежит к числу таких «реэмигрантов».

Пока племянник рассказывал свою историю, Саит смотрел на него и всё более поражался их сходству. Рафаэль был чуть-чуть ниже ростом, возле носа у него была большая родинка, глаза чёрные, маленькие, беспокойные. Но в остальном – почти полная копия Сайта. Конечно, при желании можно рассмотреть и другие отличительные нюансы. Но на первый взгляд – совпадение удивительное. Словом, одна кровь.

И тут Сайта осенила весьма интересная идея: «Возьму-ка я парня к себе помощником по секретным делам. Пусть вильсуровские церберы с толку собьются, путая нас двоих, почти одинаковых Сакмановых. А что? У Сталина, говорят, был двойник, частенько заменявший его на трибунах. У Горбачёва, по слухам, было несколько двойников. Где-то было написано о двойниках Ленина, Брежнева… Конечно, Сакманов не нуждается в двойнике. Но кто знает… Кто знает… Если Рафаэль окажется человеком серьёзным, основательным, можно будет его, наверное, использовать. Найду ему квартиру, куплю машину…

А что ещё нужно для полного счастья человеку без дома, прописки, работы?..

Рафаэль и сам задал этот вопрос:

– Вы, дядя, как при коммунизме живёте! – искренне поделился он своим впечатлением от образа жизни Сайта. – И личная охрана у вас есть. А такую мебель я только в кино видел.

– А ты видел его?.. Я имею в виду коммунизм.

– Вроде нет… Слышал, читал. Говорят, магаданские партчи-новники так живут.

– А ты со своим золотишком решил подмазаться к коммунизму в Казани? Богатство у мужчины не в кармане, а в сединах.

Парень побледнел, глаза его как-то странно забегали.

– Я на вас надеялся, Саит Яруллович. А это золото… Расскажу-ка я вам его историю. Отец перед смертью вручил нам, троим сыновьям, по слитку золота. Это золото он нашёл давно и всю жизнь тщательно хранил. Он сказал: «Это вам от меня, единственное, что могу вам подарить… На память…»

Дамир на следующий же день отнёс золото в ломбард и прокутил, пропил деньги. Ренат вставил себе зубы, а остальное золото потерял. И лишь я своё золото сберёг как зеницу ока, – и от мамы, и от братьев, и от обеих жён, и даже от самого себя… А сейчас… вот… вам в подарок привёз.

– Ну нет, парень, – строго сказал Сайт. – Не надо мне ни твоего золота, ни, впрочем, тебя самого… Я беру тебя к себе на службу только из чувства родственного сострадания, учитывая твою трудную биографию… Безработица и до нас докатилась… Мы сделаем вот как: положим твоё сокровище в сейф, вот сюда, в отдельный пустой ящичек, а ключ от него будет у тебя. Когда я состарюсь и стану беззубым хрычом, так и быть, выделишь мне из своего богатства на золотые коронки. – И Саит улыбнулся здоровой, белозубой улыбкой.

«Тебе смешно, помыкался бы, как наш отец в ссылке, тоже, небось, остался бы при искусственных челюстях», – обидчиво насупился младший Ахсанович.

Саит подробно, терпеливо объяснил Рафаэлю его обязанности по службе, но на работу определять не спешил.

– Конь – без подков, а батыр без ран не бывает, – успокоил он помятого родственника и велел ему набираться сил, отдыхать, залечивать душевные и физические раны. – У тебя, Рафаэль, как у всякого из нас, есть, наверно, и отрицательные черты. Я хочу сказать, что на дух не выношу две из них.

Магаданец напрягся.

– Когда мочатся в постель и когда воруют там, где живут или ночуют.

Парень побагровел от возмущения, даже голос его сорвался:

– Вы что?! Раз из Магадана, значит зэк, вор, сволочь?!

Он вскочил и начал собирать свои чемоданы.

– Пойду в гостиницу. Я не затем приехал в Казань, чтобы надо мной издевались.

– Сядь на место, – рассмеялся Сайт. – Горячий ты джигит. Это и хорошо, и плохо. Ну, мы ещё поговорим, покумекаем, когда ты выздоровеешь, придёшь в себя.

4

Магаданский слиток золота, очутившись в Казани, многим не давал покоя. Как мы знаем, Саит отказался от подарка своего бедного родственника. Практически с того же дня и началась свистопляска вокруг этого презренного куска жёлтого металла.

В ночь после приезда Рафаэля Замир на своей машине отвозил ребят домой. Последним в салоне оставался хитроглазый, коренастый, широкоплечий Гриб. Лицо его при любых ситуациях оставалось бесстрастным, как застывшая жвачка. Несмотря на молодость, густой шевелюрой он отнюдь не отличался, жёсткие редкие кисточки волос свешивались на его лоб, а голова была приплюснутой и широкой, как шляпка гриба.

Только несколько человек знали его настоящее имя и фамилию, истинную биографию. Сакманов взял его на место Шурупа. Гриб родился и вырос в посёлке близ Казани, отсидел за «баловство» ножичком. Он отличался особенной жестокостью и страстью к деньгам. Про таких говорят: не перекрестившись, и с рублём не расстанется. Даже Замир, хотя не подавал виду, но в душе побаивался этого монстра.

– Ладно, приехали, – остановил машину Замир, намереваясь распрощаться с Грибом, но не тут-то было.

– Не спеши, Замир, дело есть.

– Слушаю, – всё ещё не понимал Замир, думая, что, может, Гриб выпить попросит.

– Разделим то золото пополам.

– Какое золото?

– Не прикидывайся, тебе это не идёт. Разделим ровнехонько наполовину, насчёт этого будь спок: как в аптеке. Я сразу же своё дело открою. Построю ларёк, заведу грудастых баб. Только жениться не буду. Так лучше. Если кто-нибудь из баб захочет иметь от меня ребёнка – пожалуйста, только паспорта не порть… Я к вашим услугам, мадам, растите мою сильную породу…

Гриб говорил по обыкновению бесстрастно, не меняя выражения, то есть маску, лица, но слова произносил чётко, с нажимом. Ну совсем как в зарубежных кинобоевиках. Делёж шкуры неубитого медведя действительно напоминал кино.

Спина у Замира похолодела от таких слов, но всё же он нашёл в себе силы свести дело к шутке.

– Гм-м… Это тебе не венгерское яблоко, чтобы ровно пополам делить.

– Кинем жребий. Привези золото. Я сам его разрежу. Это мягкий металл, его возьмёт даже моя тюремная заточка. Гы-ы…

И Гриб выхватил из кармана великолепный, остро отточенный, обоюдоострый кинжал с узкой ложбинкой посередине для стока крови. Он поиграл кинжалом, подбросил и поймал его, снова повертел.

Замир пожалел, что спрятал газовый пистолет под подушечкой, возле сиденья. Надо было держать его при себе. С этим Грибом шутки плохи.

– Ты что, земляк, в своём уме?! Откуда у меня золото?

– Из чемодана. У того придурка… Ты же взял слиток. Положил в карман.

– A-а, ты об этом? Так я отдал его шефу. Не наше золото. Рафаэль привёз его в подарок брату.

Гриб свирепо выкатил глаза, наставил острие кинжала к шее Замира и процедил:

– А ну, выдохни и вынимай золото. Быстрее!.. Подумать только: я, дурак, ещё хотел делиться с тобой, алчным кретином!

– Нет у меня никакого золота!

Состроив ужасную гримасу, Гриб не менее ужасно рассмеялся. Грязно выругавшись, он вонзил в Замира свои безжалостные глаза: «Ты что, меня за идиота принимаешь? Подарить такой кусок золота?! Это же целое состояние. Хочешь сам разбогатеть? Не выйдет. Всё равно жить не дадим».

Гриб, распаляясь от собственных слов, нажал остриём кинжала на шейную вену Замира. Да, с этим палачом просто так не справиться. Убийство – его основная, если не единственная, специальность. Нужно протянуть время.

– Убери-ка нож, приятель. Не то зарежешь невзначай. Если не веришь, выверни все мои карманы, обыщи меня. Золото не иголка, его не спрятать.

Стараясь быть спокойным, Замир начал показывать и выворачивать все свои карманы. Сначала пиджака. Потом вывернул правый карман брюк, где оказался лишь носовой платок. Делая вид, что полез в левый брючный карман, Замир выхватил из-под бархатной подушечки пистолет, выпрыгнул, словно посланная тугой тетевой стрела, из машины, и навёл на Гриба пистолет прежде, чем тот успел метнуть нож. Замиру очень повезло: как раз в это время мимо проезжала машина, и это на мгновение отвлекло Гриба. Драгоценное мгновение спасло Замира.

– Выходи, сволочь, не то застрелю!

Убийцы легко верят, что и другие могут с такой же лёгкостью прикончить человека. Поэтому и Гриб заворожённо смотрел на пистолет, прыгающий в руках перепуганного и взбешённого одновременно Замира. Да, в таком состоянии можно случайно нажать на курок и… Гриб поспешил подчиниться приказу, но в голове продумывал коварный план спасения. Стараясь не выдавать волнения, Гриб не спеша вышел из машины, закрыл дверь и вдруг резко нырнул под днище автомобиля. Теперь, откуда бы ни зашёл Замир, его ждал меткий бросок кинжала. Но сакмановский водитель оказался хитрее. В действительности Гриб нужен был ему, как собаке пятая нога. Что толку от убитого пса? Его место займёт другой цербер.

Замир с быстротой белки прыгнул в машину, защёлкнул запоры на дверях и дал газу, едва не раздавив Гриба. Было ясно, что с этого дня они станут непримиримыми врагами. Гриб не простит Замиру своего позора.

Это происшествие оставило тяжёлый осадок в душе миролюбивого Замира, отца двух прелестных дочурок. Всю ночь он ворочался, не мог спать, потел от тяжёлых дум. Говорить ли об инциденте шефу? В народе говорят: скрывающий болезнь умрёт. Замир решил всё рассказать Сайту Ярулловичу, которому был обязан многим. Саит принял его, вчерашнего солдата и позавчерашнего сельского паренька, дал ему работу, квартиру… Нет, Замир ничего не скроет от своего благодетеля. Ведь Саит в хорошем расположении духа и подарки покупает его, Замира, дочуркам.

По заведённому правилу Замир ровно в девять утра остановил машину у дома Сакманова. Саит Яруллович вышел чуть позже, чем обычно.

– С гостем моим заболтались, – словно извиняясь, сказал он. – Досталось ему от охранников, бедняга. Да, в их руки лучше не попадаться. И тут же переменил тему: – Как твои дочки, Замир? Младшенькая ещё не начала говорить?

Замир разомлел от такого внимания.

– Мой отец поговаривал: дитя что огурец, растёт медленно, а портится быстро, – улыбнулся он. – А младшенькая лопочет что-то по-своему.

Тут Сакманов начал звонить куда-то по радиотелефону. И только на красном светофоре Замир решил побеспокоить шефа.

– Саит Яруллович, когда мы ушли от вас, произошло неприятное событие.

– Что такое? Или те архаровцы за водкой тебя гоняли?

– Да нет, я к таким финтам привычен. Случилось нечто гораздо худшее. Я едва жив остался.

– Ты о чём говоришь? – удивился Сакманов, бросив трубку радиотелефона и всем корпусом повернувшись к Замиру.

Водитель с трудом проглотил набрякшую от волнения слюну, будто боялся даже вспоминать о произошедшем.

– Отвёз ребят по домам. Всё было хорошо, они даже водку не просили. Остался Кусаматов. Он же в Караваеве живёт. Вытащил он свой кинжал, стал требовать вчерашнее золото.

– Какое золото?

Саит всё ещё не мог полностью освободиться от своих дум.

– Которое я вчера вам отдал. Еле от смерти спасся. Гриб думает, что я оставил то магаданское золото у себя. Давай, говорит, напополам разделим, иначе убью.

– Вот как?! – изумился Сайт. – Значит, ему понадобилось золотишко?

Молча выслушав рассказ Замира, глава фирмы «Игелек» впал в задумчивость. Кажется, начали претворяться в жизнь слова Замира о золоте, приносящем человеку одни лишь несчастья.

– Ты полюбуйся на этого обормота, – возмущался Сайт. – И этой картофельной голове захотелось богатства.

Впрочем, от этого подонка всего можно было ожидать. В своё время Саит переманил Гриба-Романа Кусаматова от Вильсура за тройной, против прежнего, оклад. Сакманов хотел через Гриба выведать тайны и адреса секретных явок своего конкурента и врага. Но не получилось: то ли Грибу у Вильсура не особенно доверяли, то ли он боялся мести бывшего патрона… Трудно сказать. В результате от этого Гриба пользы не оказалось никакой, как говорится, ни шерсти ни мяса. Однако как быстро он вцепился в возможность мгновенного обогащения!

Несмотря на всю свою отвратительность, жестокость и бессердечие, Кусаматов пользовался известностью в определённых кругах как бесстрашный боец, в совершенстве владеющий любым оружием, особенно ножом. Его боятся, значит, уважают. Пьёт он в меру, не курит, наркотой не балуется. «Переманив к себе Гриба, ты оставишь Вильсура без клыков», – говорили Сакманову. Однако на самом деле этот Гриб оказался ядовитым, пользы от него оказалось на копейку, вреда на рубль. А вот апломба Грибу не занимать. Словом, распоясался. Да, прошло время, когда подчинённые смотрели тебе в рот и послушно говорили: «Слушаюсь», «будет сделано». Каждый сейчас гребёт в свою сторону. И Гриб тоже… На этом фоне честный и порядочный Замир смотрится белой вороной… или одним из последних мамонтов…

Сакманов решил тихо-мирно, без скандала рассчитать Гриба и распрощаться с ним. Но этого ему уже и не требовалось делать: Кусаматов после стычки с Замиром исчез, словно растворился.

Позже дошли слухи, что Гриб снова вернулся на службу к Вильсуру. Оказалось, что Гриб возвратился к Садыкову не с пустыми руками. Он выдал Вильсуру всё, что знал и предполагал, и даже перебарщил, заявив, что Сакманову из Магадана привезли огромный, чуть ли не с голову телёнка, слиток золота.

Ряды врагов и завистников «Игелек» множились. Даже Нур-гали Вагапов насторожился, услышав эту весть, забыв на некоторое время придать лицу добродушно-радостный вид. Впрочем, о Вагапове разговор особый.

А Кусаматов, этот совершенный инструмент смерти, ещё пересечёт дорогу Сайту…

5

– Мы не отдыхали по-человечески, кажется, много-много лет. Моя мама говорила: «Даже у самой прилежной жены после смерти остаётся работы на два дня». Так что дела подождут. Завтра едем на лоно природы!

– Отличная мысль! – послушно поддакнули Сайту. Взяв с собой всё необходимое, они на двух машинах поехали в живописное место под названием Дубовая роща.

День был погожий, как по заказу. Дул приятный ветерок, мелкие серебряные барашки щекотали могучее течение Волги. Солнце щедро заливало окрестности своим живительным теплом.

Развели костёр. Туристы, подъезжая на своих авто к Дубовой поляне, спешили ретироваться, увидев «Мерседес» и «Волгу» с тремя красноречивыми «Т» на номерах. И всё же какой-то милицейский «уазик» решил побеспокоить саитовских туристов. Что ж, от милиции быстро не отделаешься, они в этих местах как бы хозяева.

Из «уазика» вышел усатый, мордатый капитан. Щегольски отдав честь (которая, надо полагать, всегда на всякий случай под рукой), он представился:

– Капитан Рахимзянов. Патрульная служба. Здесь нельзя разжигать костры, парковать машины. Если есть документы и специальное разрешение, прошу показать!

Сайт, только что окунувшийся в Волге, ещё не успел обсохнуть. Посмотрев капитану в глаза, он сразу отличил, что называется, зёрна от плевел, и вместо ответа сам задал вопрос:

– Что, товарищ капитан, ищете сбежавших из тюрьмы преступников? Слыхал я, что недавно семеро зэков сделали подкоп и улизнули из острога. Может, мы похожи на них?

Но Рахимзянов, всего три дня назад получивший капитанские звёзды, не был расположен к шуткам. Не обратил он особого внимания и на специальные номера, которые выдаются машинам только ответственных руководителей. Проигнорировав вопрос Сайта, он строго предупредил:

– Это заповедная зона. Здесь запрещены пикники, костры.

Сакманов, половину молодости отдавший службе в Монголии и милиции, хорошо знал нравы работников правоохранительной системы, поэтому не счёл нужным перечить капитану или спорить с ним. Специального разрешения у него было, но, если бы Саит захотел, его молодцы живо могли искупать в реке ретивого капитана.

Саит решил вести себя по-другому. Он не спеша надел спортивный костюм «Адидас» и мягко увлёк капитана в сторону:

– Вы правы, извините. Однако костёр разведён не зря. Не буду скрывать, что мы ожидаем приезда очень большого человека. Причина нашего приезда весьма уважительная. – Он сделал вид, что колеблется: – Вы знаете полковника Салиха Гаярова?

Капитан невольно выпрямил спину и соединил каблуки:

– Так точно. Это мой прямой начальник. – И тут же спохватился: – А при чём здесь он?

– А при том, что сегодня – день рождения его супруги. Знаете Венеру-ханум?.. Скажу по секрету, что я тоже служил в милиции и ушёл оттуда в вашем чине, в чине капитана… Так вот, товарищ Гаяров отправил нас пораньше, подготовить место. Часов в двенадцать должны приехать. Который теперь час?

– Половина двенадцатого.

– Значит, скоро будут.

У работников правоохранительных органов хорошее правило: не подвергать сомнению любую информацию и даже слухи, связанные с начальством. Им даже в голову не приходит, что кто-то может подшутить над начальством.

После открытия такой «тайны» напряжённость в отношении исчезла. Саит уже по-дружески пригласил капитана к дастархану. Тот позвал водителя. В уставе милиции не предусмотрен отказ от халявного угощения.

– Вы, наверное, с утра на службе? Устали? – изображал участие Сайт, наполняя рюмки.

Рахимзанов для приличия посмотрел по сторонам, а потом, якобы сделав волевое усилие, опрокинул-таки рюмку. От второй, правда, отказался. Как отказался заметить пакет с закуской и двумя бутылками водки и коньяка, бережно уложенный на заднем сиденье «уазика».

Расстались они как старые друзья.

У Сайта много было знакомых в милиции, однако большинство из них уже вышли «в тираж», и на повестке дня стоял вопрос обзаведения «крышей» из молодой плеяды МВД.

Не успели они проводить капитана да вдоволь посмеяться над ним, как их безмятежный покой снова нарушили. Из прибрежных зарослей послышался женский визг. Из-за деревьев с криком «Помогите!» выскочила полуголая девица.

С разбегу девушка вцепилась в Сайта и почти обняла его, ища защиты. Вслед за ней выскочил здоровенный амбал с длинной рыжей шевелюрой.

– Не дури! Не сходи с ума, стерва! Пошли! От нас не убежишь. Сама же пришла, а ещё гнёшь из себя. Поздно, миленькая. Сейчас он сам придёт.

Тяжело дыша, верзила тянул девушку к себе, а та изо всех сил упиралась.

Сайт, которому достаточно было на сегодня и «душещипательного» разговора с капитаном, не на шутку рассердился и на эту безмозглую девку (ведь знала, куда идёт), и на рыжего оболтуса.

– В чём дело? – рявкнул он. – Объясните вразумительно. Кто вам разрешил врываться на нашу территорию, нарушать наш пикник? Стервецы! Сосунки!

Рыжий «горилла» оставил девку и оскорблённо огрызнулся:

– Ну ты, дядя, заткнись, если соплями не хочешь утереться!

Этого Саит стерпеть не мог. Оттолкнув девицу, он надетым на босу ногу ботинком резко вдавил в песок пальцы голой ноги обидчика. Пока верзила с руганью пытался освободить ногу, Саит коротким и сильным ударом локтя в шею заставил противника отшатнуться, а затем, не дав ему опомниться, коленом двинул парня в низ живота. Хотя рыжий «горилла» обладал неимоверной силой и неплохой реакцией, он уже в начале схватки упустил инициативу и успел только нанести не слишком сильный удар в плечо Сайту. Второй удар «гориллы» был блокирован вовремя подоспевшими телохранителями Сакманова. В мгновение ока хрипящего от бессильной ярости жлоба скрутили и ткнули носом в песок.

И вдруг случилось нечто невообразимое. Вместо того, чтобы благодарить, девица заорала:

– Отпустите его, негодяи, не бейте его, он мой парень!

«Делая добро, ожидай зло», – устало подумал Сайт, оборачиваясь к «благодарной» девке и замер в удивлении: перед ним стояла дочь его давней знакомой Риммы. Кажется, её зовут Марина. Да, да, Марина. Он не встречался с ней давно, кажется, с тех пор, как видел её на кладбище с Андреем Северцевым. Выросла. Похорошела. Изменилась. Но Саит всё равно её узнал.

– Марина! Ты ли это? Узнаёшь меня?

Девушка взглянула на него, моргнула несколько раз длинными ресницами, вспоминая, «что же это за мужик?» Вспомнив, воскликнула:

– Ох, дядя Сайт!

И больше ничего не могла выговорить.

– Что смутилась, Марина? Ты можешь объяснить?

Он подошёл к девушке и взял её за локоть. Кукольные пушистые ресницы опустились. Её поверженный ухажёр навострил уши.

– Да… Нет, дядя Сайт. Ничего не смутилась… Вы отпустите его. Я… Я вам потом всё объясню.

Лицо её побледнело. Страх сковал её тело. Саит понял, что при этом «качке», всё ещё сопящем носом в песок, поговорить не удастся.

– Отпустите… Обоих, – махнул рукой Сайт.

«Видимо, в ожидании Пахана ребята захотели сами побаловаться с девчонкой, а та ретивой оказалась», – подумал Сайт.

Как быстро она выросла, превратилась в настоящую девушку, хоть сейчас на выданье. Саит не мог оторвать глаз от Марины, словно любовался непревзойдённым шедевром скульптора. Саит понял состояние парня, гнавшегося за этой дивой. Было бы дуростью добровольно отказаться от этого чуда. Высокая стройная фигура, лебединая шея, осиная талия, длинные нетерпеливые ноги, соблазнительно торчащие груди, славные ягодицы – всё было создано для любви. Золочёные волосы завязаны на затылке. Длинные, густые ресницы, кажется, вздымаются к самому небу.

И всё же умна наша мать-природа, очень умна. Она не спешит уместить все достоинства, всю прелесть в одну личность, а старается поделить их поровну между всеми своими чадами. Марине, в жилах которой течёт татарская и еврейская кровь, не хватает душевности, духовной теплоты. Слишком тонкие губы не гармонируют с удлинённым овалом лица. Глаза у неё выглядят так, будто застыли на месте, словно у слепых. Словом, лицо девушки, по мнению Сакманова, своей сказочной красотой напоминало лубочную картинку.

Саит знал её с детства, холил, баловал её, удивлялся её уму, красоте и от всей души желал ей счастья. А матери её, Римме, не нравилось, что дочка растёт красивой. «Женщина не должна быть слишком красивой, – поговаривала она, – потому что таких красавиц мужчины не спешат ввести в дом на правах хозяйки, и воспринимают их как красивую дорогую игрушку; поиграют с ней, повеселятся, расчувствуются, а потом сломают и загубят… Для жизни нужна женщина средней, неяркой красоты. Она будет для мужа только своей, как, например, мебель, домашняя обстановка. Редко кто живёт в супружестве с писаной красавицей. Марина будет несчастной. Счастливая семья и красота – несовместимые понятия, хотя и не враждебные. Это как две стороны ножа».

Неужели оправдаются пророчества Риммы? Ребёнок должен расти в благополучной семье. Марина не была похожа на ветреницу. Говорят, что красивый цветок первым гибнет при заморозках. Как же так получилось, что она в свои пятнадцать-шестнадцать лет попала в руки каких-то подонков?

Может, её запугали, пригрозили? Или на эту сомнительную дорогу Марину завела её губительно чувствительная природа, рано проснувшийся темперамент? Может, у Сайта устаревшие взгляды на половые вопросы? А может, девушка вынуждена была пойти по этой дороге по причине тяжёлого материального положения?

Сакманов часто думал о Марине после смерти её матери, чувствовал свою вину перед ней. Но человек – странное существо. Когда его душу начинают беспокоить такие относительные понятия, как честь, совесть, долг, он тут же ищет себе оправдание, желает очиститься. И, надо сказать, преуспевает в этом.

«Ведь у Марины есть отец, – утешал себя Сайт, – зачем же я буду лезть в их личную жизнь, о девочке и отец позаботится. В этом бренном мире стоит ли разыгрывать из себя великого гуманиста, эдакого Льва Толстого? Сможешь ли потом унести ноги? А сам-то ты заботишься о собственной дочери, кроме того, что перечисляешь ей деньги и помог поступить в институт? Может, и она в Уфе стала жертвой половой рапущенности? Упаси бог! Как жесток этот мир!»

Душа человеческая – вечная загадка. Она живёт беспокойно, чувствуя свою судьбу глубинами подсознания. Если увидеть кого-то во сне, вполне вероятно, что встретишься с ним наяву и повздоришь с ним, словно два козла на узком мостике. Да, часто так бывает. Иного человека и хочешь увидеть, да нигде не находишь его, так и забываешь о нём.

Словом, неожиданная встреча с Мариной тяжело подействовала на Сайта. Сейчас уже несерьёзно бороться за Марину, спорить с ней. Кажется, она уже свыклась со своей долей, подчинилась судьбе. Это она просто так ерепенится.

Сакманов вынул из кармана визитную карточку и протянул её Марине.

– Позвони, если сочтёшь нужным. Всё же я тебе не чужой.

Он проводил глазами удалявшуюся пару и приказал своему телохранителю:

– Налей стакан. Полный.

Но и водка не уняла поднявшуюся тоску, не погасила в глазах всколыхнувшиеся огоньки юности.

Оказалось, что это было не последним испытанием.

В эти же дни сердце его омрачилось ещё раз. Пришлось Сакманову изведать всю горечь посрамлённой мужской гордости.

Похоронив Зульфию, он долго не подпускал к себе женщин, не принимая их как существо противоположного пола. Хоть время и залечило телесные раны, но душевная боль не давала ему покоя. Он пил успокоительные капли, заставлял себя ходить на работу как на солдатскую службу, занимался делами фирмы, ходил на «разборки». А однажды близкая подруга покойной жены Альфия подсыпала ему соль на раны. Пришла к нему днём на работу, одетая в брюки, перетянутая ярким ремнём, словом, подчёркивая все свои несомненные прелести. Её красотой правит ум. Всё у неё и рассчитано наперёд, как у шахматиста. Сначала получила диплом, потом устроилась на работу в училище, а сейчас вконец охмурила Мисхата. «Пришла, наверное, посоветоваться насчёт свадьбы, – подумал Сайт. – Да и парню надоело холостяком ходить».

После общих приветственных слов она осчастливила одно из кресел своим бесподобным телом и заявила:

– Зульфии не хватает, Саит Яруллович.

– Альфия, мне и так тяжело, ты хоть не лезь в душу, – сказал Сайт. – И так душа растерзана.

Однако Альфию не так-то просто было остановить на полпути. Каждое своё намерение, чувство, движение она подчиняла разуму. Её ничем не проймёшь: будто броня у неё. Она и тлеющему угольку не даст пропасть даром: хоть самовар разожжёт.

– Что хотите говорите, что хотите думайте, хотите – выгоняйте, Саит Яруллович, только я не представляю возле вас другой, чужой женщины.

Сакманов сначала кивнул головой, словно соглашаясь, и только после стал сопротивляться:

– Вы уже считаете меня таким старым? Ни на что не годным?

– Да нет, вы меня неправильно поняли, – сказала Альфия, округлив свои и без того большие глаза.

– Ты считаешь, что я должен провести оставшуюся жизнь бобылём, эдаким одиноким гусем? Плохо, когда на смертном одре не будет человека, который подаст тебе стакан воды. Это бесчеловечно по отношению ко мне, Альфия.

– Я всё понимаю. Можно получить и минутное удовольствие. В вас ещё по-настоящему можно влюбиться. Но только я не представляю рядом с вами другого человека, – гнула своё Альфия.

– Если встречу женщину, которая всколыхнёт мне душу, первым же делом покажу её тебе, Альфия.

Гостья поняла, что зашла слишком далеко. Какое у неё право давать советы зрелому мужчине, поучать его? Цель прихода у неё другая. Пусть выкладывает, зачем пришла…

Лицо Санта раскраснелось: слова Альфии он воспринял серьёзно. Он резко встал с кресла и взял с полки книжку.

– Зульфия открыла мне многих поэтов. Один из них – Хасан Туфан. Вот, послушай, что он пишет:

Альфия, конечно, не была знакома с этим стихотворением, но смысл поняла. Кажется, эти строчки звучали укором ей. У русских есть хорошая поговорка: «В чужой монастырь со своим уставом не ходят». Надо научиться попридерживать язык.

В кабинете на минуту воцарилась тишина. И Сайту, и Альфие стало как-то неловко. Саит чувствует, что кроме воспоминаний, у Альфии есть к нему какое-то дело. Сейчас не то время, чтобы плакаться друг другу в жилетку.

Смотря в окно, Альфия наконец сказала:

– А я ведь пришла, чтобы на свадьбу вас пригласить.

Тон приглашения был какой-то застенчивый.

– Очень хорошо, Альфия. Сколько бы ни было у меня дел, а на свадьбе вашей досижу до конца, с расходами помогу. У меня немного таких близких друзей, как твой Мисхат.

…В тот же вечер Сайт, как на грех, пошёл в обувной магазин, где и началось его «грехопадение». Белокурая красавица с обворожительной улыбкой помогла ему выбрать туфли. Поддавшись её чарам, Саит пригласил продавщицу в кафе. Обрадованная красотка даже не стала ждать окончания смены.

В кафе они долго не сидели. Стоя за высоким столом, выпили кофе, вышли на улицу. Саит задумался и даже забеспокоился: в его планы вообще-то не входило приглашение дамы к себе домой. И уйти как-то неудобно. Да и продавщица эта – просто прелесть. Красивая, обворожительная, весёлая.

– Пойдёмте, – лукаво сказала дама, взяв Сайта за локоть.

– Красивое у тебя имя, – решил принять игру Сайт, любуясь точёной шеей девушки.

– Спасибо за оказанное мне внимание. Вам… Если вам нельзя идти домой, можно зайти ко мне. Интеллигентные люди просто так не расстаются.

– Пойдём, посмотрим мою квартиру, – поставил Саит точку сомнениям.

Дома, после шампанского и вкусной закуски, за милым разговором Саит расслабился, посадил к себе на колени красотку, пощекотал губами её шею. Девушка не сопротивлялась, напротив, стала раздеваться. Раздевалась она тоже грациозно, красиво, непринуждённо, с достоинством. Дорогое платье аккуратно легло на спинку стула. Сорочка выгодно обтягивала все прелести молодого, прекрасного тела. Девушка не спешила снять её. Поставив поочерёдно свои стройные ноги на край кресла, так, что белизна полных ног чуть не ослепила Сайта, она медленно сняла капроновые чулки. Двигались волнующие линии ягодиц, грудей, талии, плеч… А глаза, живые и выразительные, как у горной козочки, смотрели на Сайта, который лежал на софе. Да, этой продавщице было что демонстрировать вожделённым взглядам мужчин. Она и не скрывала своего искусства возбуждать, распалять, подчинять себе мужчину.

Редко кто из мужчин откажется от такой пассии. И вдруг в этот момент внутри Сайта словно что-то сломалось. Что-то непонятное случилось с ним. Всем своим существом, душой и телом он понял, что не сможет переспать с этой куртизанкой, понял, что не надо насиловать себя. В нём всё ещё блуждали холодным ветром слова Альфии. Неужели ты готов лезть под первую попавшуюся юбку? Вспомни стихотворение Туфана!

То ли заколдовала его Зульфия, умевшая тихо раздеться и ласковой кошечкой шмыгнуть к нему под одеяло, то ли не приняла душа профессиональные выверты этой шлюхи? Чёрт его знает!.. Но только случилось так, что проснувшееся в Сайте мужское желание внезапно исчезло, словно свеча на ветру.

– А сейчас… оденься, – холодно сказал Сайт, поднимаясь с софы.

Девушка, будучи не в курсе переживаний ухажёра, поняла перемену его совершенно по-своему:

– Что, надеть платье? Сам любишь раздевать, да? Хи, как тот грузин в анекдоте.

– Какой ещё грузин?

– Дама разделась, а грузин смотрел, смотрел на неё и сказал: «Адывайса и сапратывлайса».

Сайту, однако, было не до шуток.

– Не знаю я никакого грузина. Но всё равно спасибо за сравнение.

Хоть и зол был он на себя, не понимая, что с ним случилось, но у него хватило такта не нагрубить женщине. «Она-то в чём виновата? Сам же пристал к ней, как банный лист, привёл домой, поил вином. Она старается угодить тебе, как это принято в их среде».

Саит встал.

– Красавица, сестричка, ты уж прости меня, так уж получилось. Ты мне нравишься, всё при тебе. Но я сегодня распрячься не смогу. Только что вспомнил: я же к девяти часам одного человека пригласил. Вот-вот должен прийти. Склероз…

Хотя врал он неумело и беспардонно, с выражением, будто поел вчерашнего скисшего супа, дама лишь кивнула головой в знак понимания и согласия. Гордо вскинув белокурую голову, посаженную на длинную белоснежную шею, она отвернулась и стала одеваться, временами фыркая, видимо, от стыда или гнева.

– Не обидишься, если не провожу? – с виноватым видом спросил Сайт, чувствуя себя так дрянно, словно пойман был на месте преступления.

– Ты ждёшь женщину помоложе и покрасивее, – презрительно ответила кокотка, намеренно долго вертясь у зеркала и наводя марафет.

– Ты очень красивая, Линда, – попытался смягчить напряжённую ситуацию Сайт.

– Родители назвали меня Лидой. Ещё недавно вы восхищались моим именем. Да ладно уж, раз вам нравится, зовите меня по-своему.

Гостья всё ещё вертелась у зеркала, выгибая крутые бедра.

Саит взял из комода пачку денег и, не считая, протянул Лиде. Ему было стыдно.

– Возьмите, на дорогу пригодится. Валюты при себе нет.

Лида небрежно, тоже не считая, сунула пачку денег в сумочку. Не трудом праведным заработаны – чего уж считать?

– Я не валютная, дядя. И такие деньги пригодятся.

Она сама открыла сложные замки на двери, которые не каждый из друзей Санта мог открыть, вышла на лестничную площадку и, обернувшись, сказала напоследок:

– Как покажешься врачу, найдёшь меня, если, конечно, захочешь. Где работаю, знаешь. Ваш помощник, покойный Фердинанд, охоч был до женщин. Чао, Саит Яруллович.

Саит застыл от таких слов, ничего не смог ответить, словно язык проглотил. А в голове больно цокали, затихая, каблучки ушедшей красавицы. Тук-тымк-тук… Будто дятел по замороженному дереву. Презрительные каблучки пронзали его смятенную душу…

О Всевышний! Шар земной испокон веков кружится вокруг одного и того же Солнца. Так и человек…

Хозяин «Игелек» оправдал название фирмы. Поздравил Альфию и Мисхата, радовался вместе с ними, участвовал в свадебных торжествах, подарил молодым по дублёнке. Альфия в своём свадебном наряде была ослепительно красива, как голливудская звезда, даже ещё красивее. Сакманов на свадьбе был самым почётным гостем. Невеста хорошо понимала, кто обеспечит им безбедное будущее. Проворная, весёлая, и с Сайтом общаться успевает.

– Живите дружно, как голубь с голубкой, пусть весь мир вам завидует, живите долго-долго! – воскликнул Сайт, сам удивляясь своему красноречию.

Поцеловав Альфию в щёчку, он и в самом деле ощутил прилив бодрости. Что ни говори, а слаб человек перед совершенной красотой.

«Пока живёт красота, будет жить и человек», – подумал Сайт, целуя невесту.

Подошёл счастливый Мисхат, щегольски одетый.

– Альфия, и других гостей не забывай!

– Уж не ревнуешь ли? – усмехнулся Сайт.

Мисхат прижал руку к сердцу, словно артист, повторно вызванный на бис:

– Души, жизни для вас не пожалею, Саит Яруллович!

– А Альфию?

– Это другой вопрос. Она дороже моей жизни.

– Ну ты даёшь, Мисхат! – Саит пожал ему руку. – Думаю, ты знаешь, почём фунт лиха. Даже целый пуд жизни стоит в наше время копейку. Да и человек… Ты ещё поймёшь это… Позже.

6

Хоть и кратковременна (особенно по сравнению с историей) жизнь подснежника, олицетворяющего весну и пахнущего свежестью раннего утра, но эхо событий в ресторане с весенним названием «Подснежник» затянулось надолго, очень надолго. Как говорится, ломаный грош на земле в одиночку не валяется. Соответствующие инстанции накаляют криминогенную обстановку, связывая её с другими правонарушениями. Сакманов хорошо помнит, что и как сказал об этом Салих Гаяров. Всё происходило перед глазами. Сам ведь участвовал. Дела трёх друзей могли обернуться совсем худо, если бы не усилия полковника. Да, если бы не Салих… Если бы он не закрыл беду, как Александр Матросов вражескую амбразуру…

Уже на второй день Гаярову из оперативного отдела принесли данные о событиях в «Подснежнике».

Он нарочно равнодушно посмотрел на эти документы, хотя все факты были налицо, стараясь показать себя лицом вовсе незаинтересованным в этом деле, сохраняя спокойствие и даже пока не требуя дополнительной информации. Говорят же, что бережёного Бог бережёт. Тот пучеглазый красавчик отдал богу душу. Что поделать – попал он, бедолага, на мушку снайпера. Одна пуля вошла в сердце, вторая – вспорола живот. Пули нашлись, выяснилось, из какого оружия они были выпущены. А кинжал, который метнули в Сакманова, исчез.

По совету Санта, он не стал с удостоверением в руке ходить на место преступления, где пролилась кровь. Лучше семь раз отмерить, прежде чем один раз отрезать. Зачем спешить? Нужно немного успокоиться, взять себя в руки, и в первую очередь пойти к своему непосредственному начальнику – заместителю министра…

Так он и сделал.

Придав лицу горестное выражение, он доложил шефу:

– Аскар Альмиевич, вчера несчастье произошло. В ресторане «Подснежник» застрелили директора Ленара Динмухамметова. Около шести часов вечера.

– Это частный ресторан? – вяло спросил хозяин, поудобнее устраиваясь в кресле.

Он уже был в курсе этого преступления и ждал только приезда министра от ещё более «высокого начальства». Новости должны узнать от него.

Салих – хитрый, как лис, подтвердил:

– Да, частный! Я только сегодня об этом узнал!

– Говорят, что там отменно готовят, особенно разные рыбные деликатесы. Это правда?

Гаяров ощутил, как кровь хлынула из его похолодевшего мизинца в мозг, затмила глаза. «Он знает о вчерашнем? – тревожно подумал Гаяров. – Что-то высмотрел? Или просто проверяет? А может, рассказать всё как на духу?» Но эта мимолётная тревожная мысль быстро выветрилась из его головы. «Нельзя расклеиваться. Это шеф просто так ляпнул, а может, хотел напугать? Короче, не дрейфь, иначе погибла твоя головушка».

– Ничего не знаю об этом, – сказал он, стараясь придать голосу самый искренний оттенок. – Если вы поручите это дело мне, разберусь, выясню. Может, и угостят нас.

– Уж это ты устроишь. Вместо того, чтобы искать гада, недели две прогудишь там. А пока ты будешь там кайфовать, убийца укатит куда-нибудь в Арабские Эмираты.

Шутливая «подколка» несколько успокоила Салиха: значит, буря прошла мимо, начальство подробностей дела не знает.

Альмиев любил Гаярова, и в фигуре, и в лице которого явственно видны были черты мужественности. Альмиев дружил с его старшими братьями, рос вместе с ними. Их поколение потихоньку сходит со сцены, но было бы несправедливым только из-за этого плохо относиться к более молодым. Земля, как говорится, круглая. Вот проводят его на заслуженный отдых, и пригодится бывший подчинённый. Многие начальники думали, что будут начальствовать вечно, и не особенно заботились о будущем, и просчитались. Альмиев знает таких сослуживцев, у которых не осталось друзей, чтобы не то что машину навоза на дачу попросить, а даже обеспечить самому себе более-менее приличные похороны.

Беря в долг, не теряй дружбы, не отдавая долг, не увеличивай врагов.

Наступившую тишину Салих решил обратить в свою пользу.

– Мне самому министру доложить?

Замминистра, освобождаясь от своих мыслей, назидательно поднял вверх толстый, как ствол пистолета, палец:

– У русских говорят: не лезь поперёд батьки в пекло.

По правде говоря, Гаярову не очень и хотелось представать пред очи министра.

– Будут новости, сообщи мне. Как думаешь, кто виновен в происшествии?

Замминистра прошёлся взад-вперёд по кабинету, тяжело ступая по паркету, скрипевшему под его ногами, словно снег в морозный день.

– Думаю, что это обычная мафиозная разборка. Не поделили что-то.

– И ты, как Джаудат Габдуллович, всё норовишь свалить на мафию. Это самый лёгкий путь. А ведь есть ещё такие факторы, как случайность, непроизвольный выстрел, ревность, денежный долг или какая-нибудь неподелённая красотка. Нужно шире смотреть на вопрос, думать с размахом…

Альмиев, не обращая внимания на скрип паркета, продолжал ходить по кабинету и поучать молодое поколение. На самом деле у него не было ни грамма сомнения в том, что к этому мокрому делу причастны те лица, разрешения на арест которых спрашивал в своё время Джаудат Габдуллович.

Выйдя из аппартаментов замминистра, Гаяров не поднялся в свой кабинет, а вышел в скверик, известный в народе как Чёрное озеро. Полковнику надо было уединиться на время, чтобы успокоиться, поразмыслить.

«Хорошо, что я вышел из ресторана первым, прямо-таки мудро поступил. Похоже, что того типа «замочил» телохранитель Вагапова. И кинжал, наверное, успел с собой взять. А может, его спрятали повара кухни. Если бы он оставил там наган, можно было свалить на работников ресторана. Нет, человек избравший стезю убийцы, никогда не изменит своему оружию, которое для него что перо для писателя. Нельзя забывать о том, что владельца оружия можно отыскать по отпечаткам пальцев, по номеру».

Изругав и испинав мысленно Вагапова с Сакмановым, которые втянули его в эту заварушку, полковник взглянул и на себя с критической стороны. И в сердце снова закрались сомнение, страх. Как говорится, упырь и не видя чувствует.

Что тут скрывать, обманывать самого себя? – Да, ошибся он.

Там, в ресторане, расшевели подвыпивших девиц поговоркой «В чужих водах лучше плавать на своей лодке», он пригласил на танец белотелую, немного полноватую, но подвижную и гибкую девушку. Дама, конечно, согласилась, прижалась к нему высокой грудью, положив обнажённые руки на его плечи. Руки горячие, мягкие, грудь упругая, нежная, речь сладкая и томная…

Как-то Гаяров шутя объяснил Сайту «татарское» происхождение слова «танцы» (по-татарски – «тансы»). Дескать, «тансы» берут начало от слова «тансык», что можно перевести как «желанный», «желанная». То бишь, ты приглашаешь желанную тебе девушку в объятия танца.

Да, «тансык» Гаярова была желанна ему, очень желанна. Такие смуглые и скуластые мужчины, как Гаяров, всё время тянутся к белотелым женщинам. Если вдуматься, то вцепившимися в подол России кавказскими республиками движет не только торгово-базарный интерес, но и это неудержимое сексуальное взаимопритяжение разных темпераментов.

…Обворожительные белые руки обвили в танце его шею, и Гаяров забыл все житейские хлопоты, предстоящие заботы. Ему захотелось просто говорить – свободно, непринуждённо, интимно.

– Смотрю я, как вы чудесно отдыхаете, и завидую. Мы, трое мужиков-холостяков, терзаемся оттого, что не можем посидеть с вами, – зашептал опытный ловелас в нежное ушко красавицы.

Да только красавица, видно, из тех рыбок, что не раз попадались в сети, но всё время выскальзывали из них. Наживку берёт, а крючок выплёвывает.

– Интересно! Значит, вы все трое – молодые неженатые парни?

– Выходит, так. Мы дали обет всю жизнь ходить в холостяках.

– Без жён, без семейного очага не превратились в диких одиноких сычей?

Салих понял, что выразился неловко, и поспешил сменить пластинку:

– Наверное, отмечаете чей-то день рождения? Не ваш ли?

Но красавица ловко уходила от прямого ответа на каждый вопрос кавалера, лишь время от времени жарко обдавая его толстогубое и грубоватое лицо лучами своих синих глаз.

– Вы что, в милиции работаете?

– Хороший вопрос. Почему вы так думаете?

– Ваши вопросы на допрос похожи: откуда, где, почему, зачем?

– Говорят, что Адам с Евой тоже примерно так знакомились. Хоть давным-давно уже нет в живых их современников, но всё же хочется верить в эту сказку. Люди, в отличие от животных, знакомятся через слово. И всё же я не чувствую себя перед вами очень уж виноватым. Не хотите отвечать – не надо, извините меня.

Дама не обижалась, но сама стала задавать уточняющие вопросы:

– Чем вы занимаетесь, если это не государственная тайна? Обратите внимание, я не спрашиваю, где вы работаете.

– Я из тех несчастных, кто мечтает поменьше работать и побольше получать удовольствия.

– И друзья ваши такие? – продолжала спрашивать она, не особенно сопротивляясь руке Салиха, сильнее прижимавшего её к себе.

– Мы стараемся жить, постоянно меняя виды деятельности.

– Понимаю. Вы умеете хорошо жить, нигде не работая, – подытожила фея.

– Нет, мы не можем так жить, хотя и не отказываемся от удовольствий. Или времени не хватает, или то да сё… А сегодня сорока принесла на хвосте, что тут отдыхаете вы, вот и сорвались мы с места, побросав все дела.

– Я не вас имела в виду, говоря о тех, кто сладко живёт, нигде не работая. Пожалуйста, не обижайтесь. Такой уж у меня характер.

– Женщине, красота которой затмевает мои глаза, всё простительно.

Разомлевшая в грубых объятиях белокурая фея решила пококетничать:

– А я не считаю себя красивой. Посмотрите на наших девушек – какие красавицы!

Она повернула голову в сторону своих подружек, красиво изогнув удлинённую шею, которая оказалась прямо у губ Салиха. И тут, забыв обо всём на свете, полковник впился своими мясистыми губищами в это белое манящее чудо.

Фея не обмякла, а резким движением отстранилась от распалённого мужчины и молча посмотрела в его глаза.

На мгновение Салих растерялся. Оплошность его не была такой уж страшной, но произошла неловкая заминка, и к этой минуте дама оказалась, надо сказать, более подготовленной. Если бы она воскликнула: «Фу, какой нахал!», это фактически означало бы одобрение грубых действий кавалера. Поняв это, полковник успокоился, в душе у него снова потеплело, язык развязался. Ведь не зря мафиозник Сакманов придумал Гаярову кличку Шаяров (от «шаяру» – шутить).

– Пожалуйста, не беспокойтесь, от моего поцелуя чирей не вылезет. Стерильно.

Дама, которая уже сурово сдвигала свои губки, всё-таки не смогла доиграть до конца роль оскорблённой невинности, тем более, что винные пары в её хорошенькой головке явно были не в ладах с этой ролью. Словом, дама прыснула от смеха, и смуглое лицо Гаярова возвратилось в сияние лучей, исходящих от синих глаз феи.

– Мы должны встретиться!

– Если будет суждено… – Фея уже успокоилась и отвечала осторожно.

– Будет, будет суждено! – пообещал полковник. – Я буду счастлив, если можно, узнать ваше имя.

– Вы много хотите, господин… как вас там… И за грубости вас прости да имя своё назови…

Музыка уже давно кончилась, а танцующие всё ещё стояли обнявшись. Первой опомнилась дама.

– Меня зовут Любовь Сергеевна, – сказала она и пошла к своему столику.

Подружки бурно, с аплодисментами приветствовали её, будто героя после славной битвы.

7

Цепкая память Сакманова вновь и вновь высвечивала последние события.

Тяжело пришлось неожиданно объявившемуся братишке. Попав в жёсткий переплёт на лестничной площадке, Рафаэль поначалу, сгоряча, не обратил внимание на побои, но потом почувствовал себя плохо. Тело горело, ныли рёбра и бока, вплоть до тазобедренной кости. А ещё пуще болела от обиды душа. Приехать в татарскую столицу и в «честь» встречи получить от татарских «горилл» ни за что ни про что такую трёпку!.. Это было выше его сил. Он проглотил бы обиду, если бы был в чём-то виноват. Но в чём он виноват? В том, что в поисках брата отправился на историческую родину, на землю предков? И встретил такой «приём»…

Когда Саит пришёл домой, Рафаэль неподвижно лежал на кровати, молча уставившись в потолок. Сакманов понял его душевное состояние.

– Рафаэль, никак ты и вправду захворал? Где у тебя болит?

– Обида гложет душу, абый. Вернулся я на землю, где родились и росли мои родители, наши предки, на святую для меня землю. Гостеприимство было оказано мне на самом высоком уровне. Устроили на меня… царскую охоту.

Саит считал себя в этом случае правым, но не считал виноватым и бедного родственника-магаданца. Более того, Сайту было немного стыдно.

– Время такое шебутное, браток. Приезжая издалека, родные должны хотя бы узнавать друг друга. А ты свалился как снег на голову.

– Ты, абый, человек образованный. Вот скажи, что есть ложь? Что есть правда? То, что мне кажется откровенной ложью, для другого может оказаться чуть ли не идеалом, что ли?

– Это философский вопрос, браток. На него многие мыслители пытались ответить, но ещё ни один из них не дал достаточно убедительного ответа.

А про себя Саит подумал: «Что за сдвиг по фазе у этого простака? Или мои обормоты слишком крепко двинули ему по лбу?»

– Как же так – не найти ответа на такой простой вопрос? – гнул своё братец. – Это же курам на смех. Сердце моё очерствело. Я никого не люблю, я всё человечество терпеть не могу.

«Да-а, всё-таки перестарались мои обормоты, – снова подумал Сайт. – И надо было так звездануть его. Только этого мне не хватало».

– И откуда у тебя мысли такие берутся, братец? – сказал он вслух. – Ты ведь ещё молодой. Вся жизнь у тебя впереди. Не понимаю, как можно ненавидеть человечество – этот венец мироздания?

– Человек очень плохой. Любая собака или свинья лучше человека. У них – четыре ноги. Собака сторожит дом, свинья даёт мясо, сало. А человек? Какая польза от человека?

– Ты не шути так, Рафаэль, как бы не покарал тебя Аллах за такие слова.

– Я сам для себя Бог и Аллах. Правда, я – бог одиночества, бог особого, странного мира. Я отвергнут всеми в нашем большом семействе, и чувствую себя какой-то никому не нужной щепкой, наделённой душой и брошенной в бездонный поток жизни…

Сакманов был человеком верующим, хотя и не поклонялся слепо канонам ислама. Поэтому как мусульманин он не одобрял богохульства, не принимал пренебрежения к Всевышнему. Человек должен во что-то, в кого-то верить.

Саит кое-что читал о философах, поэтах – этих людях не от мира сего, не приносивших зачастую пользу ни народу, ни обществу, ни даже собственной семье, но ставивших себя «выше» всей этой бренной жизни, витавших где-то высоко в облаках. Но откуда такие замашки, такое чванство, такая отстранённость, доходящая до беспардонности, у этого магаданского увальня, отличающегося от Санта разве что волосатыми ногами, искусственными зубами, более широким лбом, несколько меньшим ростом и меньшими годами?! Его ли это мысли? Не повторяет ли он кого-то? Или где-то вычитал и выдаёт их за свои?

– Откуда у тебя такая безнадёжность, духовная опустошённость? Впрочем, такое состояние проходит. Когда-то я тоже считал себя центром вселенной, эдаким пупом земли. Горькая правда жизни в пух и прах разбила мои честолюбивые амбиции, мои мечты. Ночь темна… За ней приходит рассвет. Ты, наверное, слышал, что у меня убили жену. Ребёнок так и не смог родиться…

– Я вечно одинок в этом двуличном мире. Повсюду мрак, холод. Кругом ложь, обман, я никому не верю…

– Один из героев Горького сказал: «Хорошие люди редки, как фальшивые монеты». Значит, они есть, хоть и мало. Нужно уметь видеть, понимать хорошее, находить его хоть днём с огнём, хоть ночью со свечой. Иначе жить нельзя, Рафаэль…

Долго они ещё разговаривали в тот вечер – неожиданный родственник со сломленной душой и безнадёжно разуверившийся в жизни, и один из главарей казанской мафии. Что ни говори, а каждый человек что непрочитанная книга.

Магаданский отпрыск фамилии Сакмаровых оказался человеком переменчивым, колеблющимся, непоследовательным, живущим в мире бесчисленных впечатлений и чувств. Для таких жизнь состоит только из белого и чёрного цветов, из земли и неба, воды и огня. У чувствительных людей душа ранимая, чуткая, готовая страдать и мучиться. Всю жизнь они ищут истину, но, плетясь за своими извечными переживаниями, сразу же попадают в тупик, принося несчастья себе и близким.

Судя по его словам, Рафаэль после окончания средней школы учился в техникуме связи, но будущая профессия ему не нравилась, и он переметнулся на филологический факультет местного вуза «искать истину». Через два года учёбы его выгнали: бесконечных правдоискателей никогда и нигде не любили.

Дважды он пробовал завести семью. Первая жена – казашка – бросила его через два месяца, ничего не объяснив. Поплакал муженёк, но ничего не предпринял.

Вторая жена, Татьяна, была его землячкой. Не обращая ни малейшего внимания на мужние причитания типа «душа человека бессмертна», «моя мечта – разрушение», русская женщина подарила Сакмаровскому роду черноволосого мальчонку, светловолосую, голубоглазую девочку, а потом, ничтоже сумняшеся, выгнала «философа»-муженька из дому. Держалась она Наполеоном. Говорят, это Наполеону принадлежат слова: «Мавр сделал своё дело, мавр может уходить».

Оставшись без образования, без квартиры, без денег, Рафаэль в своих мечтаниях решил «махнуть» в Татарстан, на родину предков.

Уверенный, что родственники примут его как дорогого гостя, он наскоро собрался и поехал, взяв с собой единственное сокровище и надежду – слиток золота. Сначала он навестил родное село отца. Магаданский «ангел» пришёлся там явно не ко двору. Во-первых, особо близких родственников у него не осталось, а во-вторых, скажите на милость, как жить в практичной татарской деревне человеку неприкаянному, «не от мира сего», к тому же почти не говорящему по-татарски?! Словом, родственники узнали адрес Санта и отправили ему «дорогой магаданский гостинец». Позже один родственник, приехавший из деревни в Казань, так охарактеризовал Рафаэля: «Странный тип. Прячется от света, как таракан. Всё время ищет тихий уголок. Ни одно дело толком не знает. В еде непривередлив. Нальёшь – выпьет, положишь – поест, сам не попросит. Это его единственная хорошая черта. Посоветовались мы с родителями и решили отправить его к тебе. Не сердись. Город велик, где-нибудь и Рафа в нём приткнётся».

Так-то оно так: город велик. Но и в самом большом городе мира нужно найти крышу над головой да топчан под собой.

И всё же Саит решил позаботиться о Рафаэле, устроить его жизнь. Пожалел он его.

Ещё на одно обстоятельство обратил внимание Сайт: братец никогда не жаловался ни на свою судьбу, ни на своих жён. Это качество Сакманову понравилось. Не понравилось ему стремление Рафаэля к одиночеству, поиски смысла жизни, той невидимой верёвочки, которая сама собой распутывает клубок судьбы. Не для него был предназначен этот город – средоточие порока и распущенности, нравственной гнилости. Рафаэлю кажется, что его на каждом шагу подстерегает беда, гибель. И в деревне жить не смог.

Саит смутно чувствовал, что его незваный гость живёт ощущением только ему известной опасности, в лишь ему известном таинственном мире. С таким раненым сердцем и такими чувствами ему родиться бы на век позже или раньше, в эпоху относительного благополучия и порядка.

– Я вижу людей насквозь, – сказал однажды Рафаэль. – Я знаю, что первая жена не любила меня, а замуж вышла из жалости или в порядке очерёдности амурных приключений. А я, хоть и любил её, но вёл себя недостойно, всякое вытворял, шум, скандалы поднимал. Сам же больше всего и переживал, сгорал в сердечных муках и пламени одиночества. Вторая жена считала себя хитрой и умной. Знаю, что дочку она родила не от меня: высчитал по срокам беременности. И всё же неродную мне Лариску я любил больше всех. Плоть не моя, а душа моя… Я возвеличиваю страдание, и этим я выше всех остальных…

– Чего же на татарке не женился? – спросил как-то Сайт.

– В наших краях на женщин спрос большой. Красивых девушек купают в ваннах с шампанским, осыпают драгоценностями, рано растлевают, и они рано начинают стареть. Словом, их жизнь коротка, как у подснежника или дикого лука. Для семьи они не годятся. Девушка, родившаяся в Магадане и родители которой были татарами, себя, однако, татаркой не ощущает и не признаёт. По-моему, у женщин вообще нет национальности, и не может быть. Природа создала их для другой цели – воспроизводить для человека потомство.

– У каждого народа есть свои национальные героини, – возразил Сайт, – женщины, посвятившие себя национально-освободительной борьбе, возрождению родного народа…

Рафаэль лишь махнул рукой в ответ:

– Те, о которых ты говоришь, уже не женщины.

Да, странным, причудливым был образ мышления, нетрадиционным – мироощущение у этого магаданского родича. Действительно, не от мира сего, эдакая белая ворона…

И в то же время, чувствовалась в нём какая-то внутренняя сила, своя вера, что ли… У таких людей своё понятие, своё познание действительности. Непримиримые, не признающие ложь личности трудно уживаются в смутном времени, но они хотя бы никогда не предают друзей. Они замыкаются в собственной беде, в собственной трагедии, мечутся, проклиная самого себя. Однако хоть и чисты они душой, но не способны приносить добро близким. Даже самые светлые их помыслы, самые искренние намерения обращаются в фарс или трагедию.

8

Казалось, не было силы, что остановила бы победную колесницу Гаярова: почти все его мечты воплощались в жизнь. О таких говорят: родился в рубашке. С присвоением ему звания полковника он был назначен на должность начальника отдела, и отделался таким образом от своего чрезмерно дотошного шефа Джаудата Габдулловича, которого проводили на пенсию. Салих высокомерно попрощался с бывшим начальником.

– Если понадоблюсь, звони, поможем, – сказал он. И подал ему на прощание руку, намеренно неприветливо сделав ладонь «лодочкой». После чего он тут же с серьёзным видом принялся изучать лежавшие на столе бумаги, давая понять, что несмотря на всё уважение к «бывшему», дело для него важнее всего. Джаудат Габдуллович, морщась, с трудом проглотил репей обиды и молча вышел из кабинета. Больше им никто не интересовался.

Салих сразу же принялся энергично укреплять свои позиции на новом посту. Первым делом он решил собрать большое собрание. Своим обзорным содержательным докладом он хотел прежде всего немного приструнить наиболее ленивых сослуживцев и «призвать к ноге» разных «шавок», болтающихся в отделе с высунутыми от бесполезного усердия языками.

Между тем событие в «Подснежнике» грозило стать ложкой дёгтя в бочке медоносной карьеры полковника. Ведь чем выше поднимаешься по служебной лестнице, тем больше возрастает риск твоего падения.

На обсуждение неизменно выгодной темы «Очередные задачи борьбы против преступности» Гаяров, кроме своих подчинённых, пригласил и работников районных отделов милиции, прокуратуры и КГБ, большинству которых позвонил лично сам, таким образом сразу заявляя о себе во властных структурах.

Обогатив свои мысли услышанным и увиденным, дополнив прочитанным в молодости, он начал совещание в обтекаемообщем духе:

– Своё выступление хочу начать со слов, которые не устаёт повторять наш министр: «Мы не только, и даже не столько карающая организация, а организация правоохранительная, воспитывающая, вызывающая у населения чувство доверия. Раз люди полностью вручают нам, можно сказать, свою судьбу, мы должны уметь оправдать это доверие».

Эту фразу для пущей важности он произнёс ещё раз – торжественно и официально.

Победно сияли на его погонах новенькие звёзды.

– Жизнь наша улучшается… Республика неуклонно идёт по пути самостоятельности… Но всё ещё существует в обществе такое явление, как преступность, продолжаются убийства. Как известно, здоровая жизнь не приходит сама по себе, организм должен сам бороться за своё оздоровление. Я постоянно думаю об одном и том же: откуда в человеке столько зла, столько скверны? От рождения, от окружения или от воспитания?..

Много ещё говорил полковник в таком духе. Все слушали его, затаив дыхание, и только представитель прокуратуры, как лицо наиболее здесь независимое, насмешливо изогнул и так кривую нижнюю губу. Салих понял эту скрытую насмешку – мол, если не будет у нас преступности, и в тебе нужды не будет.

Главное выступление он доверил одному из своих заместителей – Алексею Трофимову, и очень скоро раскаялся в этом. Ведь знал он, хорошо знал своенравность и упрямство этого экземпляра «старшего брата». Но… близок локоть, да не укусишь.

Только что ставший майором, Трофимов отнёсся к заданию чересчур серьёзно, скрупулёзно, и остановился на вопросах, обычно не обязательных для такого ранга совещаний… Да, каждый делает карьеру по-своему.

– Среди преступных группировок продолжается борьба за лидерство, за раздел сфер влияния. Только на прошлой неделе застрелили владельца ресторана «Подснежник». Убийца ещё не пойман, идёт следствие, уже есть немало свидетелей. В частности, выяснилось, что в этот же день в этом ресторане отмечали день рождения одной из своих подруг двадцать пять женщин, прибывших в Казань специальным автобусом из Йошкар-Олы. Через несколько часов после их прибытия трое, вернее, четверо мужчин заняли угловой столик в ресторане. Четвёртый из них, видимо, был телохранителем или шофёром, так как в застолье не участвовал. Один из этих мужчин, выходя из парадных дверей, выстрелил во владельца ресторана Ленара Динмухамметова из зарубежного пистолета с глушителем, судя по извлечённым из тела пулям. Когда прибыла оперативная группа и «скорая помощь», пострадавший был уже мёртв. Причина преступления пока неизвестна. Убитый оказался близким родственником Мансура Мавлетова, убитого два года назад при выходе из своей квартиры человеком в милицейской форме. Убийца Мавлетова был найден, задержан. Однако следствие не было закончено по причине самоубийства преступника. Он повесился в камере. Возможно, его повесили…

– Не отвлекайтесь от основной темы, – строго прервал его полковник, – а то мы так до вечера просидим.

– За неделю до своей гибели Мансур Мавлетов, возможно, чувствуя надвигающуюся угрозу, передал, вернее, продал за символическую цену упомянутый ресторан своему младшему родственнику. Есть версия, что Динмухамметова застрелил один из тех четверых мужчин, сидевших в тот день в ресторане. Могу сказать точное время. Повар… – Тут Алексей замялся и посмотрел в своих бумагах. – …Да, повар Альмира Ситдикова позвонила в милицию без десяти минут шесть. В десять минут седьмого наша группа уже приступила к расследованию…

Нет нужды говорить, как неприятно было Гаярову такое подробное описание события. Он недовольно заворочался в своём кожаном кресле. Ведь просил Сакманов без промедления взять это дело в свои руки, никому другому не поручать. А Гаяров распушил свой хвост перед замминистра и успокоился. Тут ещё Алексей завёлся, как будто в Татарстане, кроме как в «Подснежнике», нигде не убивали, не стреляли, не резали и не грабили. Ему воли дать, так он чёрт знает до чего докопается. Не хватает ему широты мысли. Отвлекает от основных событий. Ковыряет грязь под ногтями. Да, не каждому даётся способность глобального мышления. И именно за мелочность, крохоборство и привечал Алексея бывший начальник Джаудат Насыров. Алексей и сейчас «его человек». Придётся поприжать этого Трофимова.

– На протяжении двух дней вёл тщательный допрос свидетельницы Альмиры Ситдиковой, – бесстрастным голосом продолжал насыровский выкормыш, – используя все разрешённые нашим законодательством способы и методы…

После некоторого колебания майор добавил:

– Уж так я влезал в её душу, что она то бледнела, то краснела, то потела. Не договаривает она всей правды о хозяине. Хитрая баба. Торгашка, одним словом. Говорит: «Если бы увидела тех мужчин в их костюмах, может, и узнала бы, а так в лица их не вглядывалась. Один из них – самый старший – был толще всех. Двое, хотя тоже были отнюдь не худые, на фоне ресторанных обжор выглядели почти стройными. Вот и всё, что я запомнила».

«Кажется, лишнего не наболтала женщина, видимо, неглупая, не хочет отправляться вслед за начальником. Странно, что она ничего не сказала о телохранителе».

Однако поспешил полковник похвалить про себя повариху. Это были ещё цветочки – ягодки оказались впереди.

Трофимов, изобразив на своём розоватом лице смущённую улыбку, с явным удовлетворением положил на стол Гаярова японский диктофон:

– Я записал Ситдикову. На плёнке есть сведения, о которых я ещё не сказал. Например, она сказала: «Хотя я находилась в то время в зале, но не заметила, кто стрелял. Мне показалось, хотя я не уверена, что когда они вышли, кто-то ещё забежал в ресторан с улицы. Может, он и выстрелил?» Если хотите послушать, товарищ полковник, нажмите на эту кнопку.

Представитель прокуратуры, явно заинтересованный таким поворотом и исходя, очевидно, из убеждения, что «в милиции от нас многое скрывают», подхватил идею:

– Послушаем, пусть у нас будет побольше сведений. Дело это кажется очень непростым, и, кто знает, может, многим из нас ещё предстоит заниматься этим убийством?

Коллективное прослушивание плёнки никак не входило в планы Гаярова. Он должен был сначала один ознакомиться с содержанием записи.

«Если эта мадам описала, как выглядел мужчина, заказавший дополнительно чёрную икру, в каком он был костюме, и что он ей при этом говорил, положение может серьёзно осложниться», – тревожно подумал он.

Салих, стараясь подавить волнение, невольно надавил пальцами на край стола. Немного придя в себя, он поднял правую руку и словно разрубил ладонью воздух:

– Сейчас не стоит излишне останавливаться на этих подробностях. Сначала дослушаем всё выступление, а потом видно будет. Продолжайте, Алексей Фирсович.

Слова, обращённые к Трофимову, были сказаны с оттенком одобрения и даже поощрения. Во властных структурах неписанный закон: кто старше по званию – тот и прав.

– Так вот, после выстрела в зале возникла паника, крики, визги. Женщины вскочили со своих мест и побежали на улицу, к своему автобусу, сели и уехали, кстати, так и не рассчитавшись. Словом, воспользовались суматохой, которую сами же и создали. Убийство директора позволило «сэкономить» милым дамам три миллиона рублей. Но прошло, как говорится, время дураков. Мы вышли на след этой компании. Как я сказал раньше, это оказался «десант» из Йошкар-Олы.

– Откуда это стало известно?

– Очень просто: на краешке меню было написано: «Из Йошкар-Олы к часу женщины 25 человек, день рождения». Есть и телефон заказчицы, написанный там же. Заказчица рассказала нам всё без утайки, в том числе и о четырёх мужчинах, сидевших в углу. Она сказала: «Не помню точно, как они выглядят. Во-первых, они сидели за колонной, далеко от нас во-вторых, я, как именинница, старалась обращать больше внимания на гостей. А вот нашу Любовь Сергеевну один из этих мужчин на танец пригласил и долго с ней танцевал, даже поцеловал её. Такой высокий, с каштановыми волосами, в светлом костюме».

Полковник Гаяров, конечно, сразу узнал самого себя, и похолодел от страха. На лбу, спине выступил пот. Ёкнуло многоопытное сердце. Казалось, он, качаясь, идёт по узенькому, толщиной в волос, мостику в рай, а под ногами всё выше и выше поднимаются жадные костры ада. Не раз глядел Гаяров в лицо опасности, многое испытал. И вот сейчас он призвал к себе на помощь всю свою природную интуицию, врождённое чувство самосохранения, весь свой немалый опыт. Йе та ситуация, когда нужно семь раз отмерить, прежде чем один раз отрезать. Да, Ситдикова оказалась доносчицей. Придётся ею заняться.

– Интересно. Хорошо, что вы нашли эту женщину. А вторую… как бишь её?..

Как он ни крепился, а голос всё же, пусть почти незаметно, но дрогнул. Слава богу, что Трофимов воспринимал едва заметное волнение шефа как знак расположения к нему, признания заслуг.

– Мы выяснили адрес и место работы Любови Сергеевны. К сожалению, её не было в городе, она уехала на несколько дней в деревню, в гости к матери. Не сегодня завтра должна вернуться. Собираюсь выехать сам. Словом, мы идём по следу убийцы или убийц. Возможно, через них потянется ниточка к другим преступлениям, ещё не раскрытым.

Говорят, что в минуту опасности мозг человека как бы включает повышенные обороты, открывая новые возможности, пробуждая ранее спавшие клетки. Верно, оказывается, говорят.

Гаяров «взялся» за Трофимова с другой, совершенно неожиданной стороны.

– У меня к вам есть один серьёзный вопрос, товарищ майор. Вы получили разрешение соответствующих органов на ведение расследования в Йошкар-Оле? Или занялись партизанщиной?

– Ну… мы же никого не задерживаем, – несколько опешил майор. – Шума не поднимали, когда следствие начинали. Мы и не подумали, что надо брать разрешение.

Видно было, что новоиспечённый майор был не силён как в политических вопросах, так и в искусстве интриг. Словом, Трофимов не был готов к такому повороту.

– Эх вы, молодёжь, не продумаете всё до конца, и ставите в трудное положение нас, руководителей, – укорил майора Гаяров, а потом окинул взглядом сидевших, ища в них поддержки.

– Правильный вопрос! – вдруг горячо согласился с мнением полковника представитель прокуратуры Ахмет Мурзин, любивший выставлять себя перед начальством. – Марий Эл, как и Татарстан, суверенная республика. С какой стати нам осложнять межреспубликанские отношения из-за каких-то бандитов, шакалов, не поделивших между собой ворованное?! Это неправильный путь.

Понял Гаярова и второй его заместитель Рахимзянов:

– Алексей Фирсович, вы не продумали этот вопрос. Что же будет, если завтра в Казань начнут приезжать в ответ милицейские чины из Йошкар-Олы, Сыктывкара, Чебоксар и запугивать наших граждан?! Мы же не карательная организация, как верно повторил слова нашего министра полковник Гаяров.

Полковник Гаяров, оценив свою находку, немного успокоился, привёл взвинченные нервы в относительный порядок.

– Придётся мне самому заняться урегулированием отношений между двумя республиками. Хорошо, что я лично знаком с министром и его замами. Значит так, вы дадите мне адреса этих женщин, а я, предварительно получив разрешение, со своими представителями продолжу расследование. Всё.

В такого ранга спорах точку ставит самая большая пушка. Трофимов почувствовал, что упускает из рук верный, казалось бы, шанс отличиться. Да ещё выговор получил. Естественно, что настроение у майора упало, он помрачнел.

– Если вы не против, – продолжил твёрдым голосом Гаяров, – я сам возьмусь за это скользкое дело. Операция предстоит сложная, тут, как было сказано, может потянуться нить и к другим нераскрытым преступлениям. Возможны новые убийства. Общественность и так недовольна нашей нерасторопностью.

Наконец он кивнул Трофимову, давая понять, что можно продолжать выступление.

Однако Александр Атнагулов, приглашённый из другого отдела, не согласился с таким решением первого вопроса. Он, конечно, начал говорить с должным почтением к Гаярову, играя на его слабой струнке:

– Я одобряю, что полковник самолично взялся за это дело. Рука у вас, известно, твёрдая, глаз острый. У меня только есть к товарищу один вопрос, если можно. Кто был руководителем группы, вызжавшей в «Подснежник»? Что он там нашёл? Хотелось бы услышать это от него как от ответственного лица.

Салих поморщился. «Чего суётся, когда вопрос уже решён, какого чёрта снова воду мутит, балбес. Но что поделать, не затыкать же ему рот. Ишь, хитрым себя считает: меня сначала похвалил. Знаем мы цену твоему подхалимажу. Только и ждёшь, чтобы я поскользнулся…»

– Предложение поддерживаю. Мы пригласим его на следующее заседание, – пообещал Гаяров. – Давай, майор, продолжай.

– Второе убийство совершено также преднамеренно. Работа мафии. Зверски замучили брата известного бизнесмена Санта Ярулловича Сакманова.

Кто-то спросил:

– Родного брата?

– Нет, двоюродного. Недавно приехал из Магадана. В Казани толком нигде не работал. Его тело было найдено в лесу возле Сухой реки. Его раздели, подвесили за руки к дереву и буквально изрешетили из мелкокалиберной винтовки. В теле множество пуль. Его увезли то ли на автобусе, то ли на легковой автомашине. Их многие видели, но никто определить преступников не смог.

– Кому, зачем понадобился этот безработный, можно сказать, бич?

– Его прикончили враги Сакманова, наверное, чтобы таким образом отомстить Сайту Ярулловичу.

Не обращая внимания на вопросы и пояснения, Трофимов бесцветным ровным голосом продолжил выступление. На этот раз его никто не перебивал.

Гаяров сидел с деловым видом, придав лицу чрезвычайную озабоченность, дополняя, одобряя майора.

– Раньше мы жаловались на то, что штатов не хватает, машины старые, оружие ржавое. Сейчас правительство решило этот вопрос. Жалоб нет. А организованная преступность продолжает бесчинствовать, вытворяя свои тёмные дела чуть ли не под нашим носом.

– У нас прав мало, руки связаны. Сначала мы арестовываем кого-то, предъявляем серьёзные обвинения, а через три дня вынуждены отпустить его, – сказал представитель прокуратуры, решив поучаствовать в прениях (хотя бы формально).

– Чего нам жаловаться? Любую машину можно обыскать. Сомнительную личность без суда и следствия на определённое время посадить можем, – сказал Гаяров, решив внести в вопрос ясность.

– Может быть, нам, пока преступные группировки воюют между собой и истребляют друг друга, занять позицию стороннего наблюдателя да поплёвывать в потолок, периодически собирая совещания? – полушутливо предложил Александр Атнагулов, внеся некоторое оживление в затянувшееся мероприятие.

Гаяров, восприняв эту реплику как скрытый укол лично ему, решил осадить Атнагулова. Один раз дашь послабление – потом и вовсе на голову тебе сядут.

– Я, товарищ подполковник, не ожидал от вас такой оценки. По-вашему, мы здесь зря проводим время? Сколько уже мы услышали полезных мыслей, дельных предложений, внесли ясность во многие вопросы.

Но не так-то просто было заткнуть рот Атнагулову, непосредственно Гаярову не подчинявшемуся.

– Да я не против. Здесь тепло, из окон открывается прекрасный вид.

– Ладно, есть предел каждому намёку, – сказал Салих, выразительно подмигивая Александру. – Давайте закругляться. Разделим между собой нераскрытые преступления. Через недель шесть пусть каждый приготовит докладную записку. На себя беру «Подснежник». Всем спасибо.

Оставшись в кабинете один, Гаяров долго сидел и раздумывал, давая оценку совещанию, всем последним событиям. На душе скребли кошки. «Чтобы кто-то жил в своё удовольствие, Гаяров должен отмываться от грехов? Это что же – кто-то ест, а кто-то смотрит? Да-а, здесь ты, батенька, сам виноват, можно сказать, сознательно в дерьмо вляпался. Ну, ничего, если благополучно выпутаюсь из этой заварухи, уж сумею держать необходимую дистанцию… Погоди, с какой стати я себя так корю?! Ну, позвали друзья, нет, знакомые, на обед. Сейчас время демократии, и даже нам хоть раз в жизни можно пообедать не в казённой столовке? И потом: почему я должен знать, что творится в этом частном ресторане? Быть, как говорится, в курсе?.. Впрочем, не надо обманывать себя: конечно, должен. Что ответишь, если спросят тебя: «Зачем же ты, полковник милиции, средь бела дня ходишь в ресторан с главарём мафии?» А что, всю жизнь так и воевать с ними, как два барана? Может быть, я вхожу в контакт с ними, вникаю в их тайны, бываю в курсе их событий и тем самым упреждаю многие кровавые схватки, убийства?»

Но нет, не мог успокоить себя полковник. Липкое, гадкое чувство страха вползало в его душу, холод тоски терзал его тело, сердце.

«Если всё откроется, мне уже не удастся вывернуться ссылкой на то, что я первым вышел и ничего не видел. Скажут, что я должен был при виде крови на плече Сакманова непременно вернуться и начать расследование».

Словом, ничего лучшего не придумал Гаяров, как взять расследование в свои руки, повести его так, чтобы самому выкрутиться.

«Во вред работе, зато себя спасу».

А ещё ему очень жалко было прекрасного дорогого костюма, который подарил ему Сакманов. Теперь он долго не сможет его надеть: свидетели костюм узнать могут.

9

О том, как, каким образом погиб никому не причинивший вреда, наивный, как дитя, чуткий к красоте «философ» Рафаэль Сакмаров, не узнали ни его брат Сайт, ни опытный сыщик Гаяров.

Трагедия случилась неожиданно…

Сакманов принял магаданского родственника в штат охраны. Так как серьёзную работу ему нельзя было доверять, он оставил его у себя в квартире сторожем, потому что с весны до осени жил на даче в Матюшине, а за квартирой нужен был глаз.

В Матюшине он купил хороший деревянный дом, принадлежавший ранее сестре секретаря бывшего обкома партии. С прекращением «дотации» старухе не по плечу было содержать в порядке просторный дом. А Саит как раз искал такое уединённое, спокойное место в лесу. Конечно, он не лежал целыми днями на даче. Ездил по стране, в Прибалтику, в Турцию, Кипр – волка, как говорится, ноги кормят.

Головорезы Вильсура давно уже не спускали глаз с квартиры Санта, как когда-то Шуруп караулил квартиру покойного Мансура Мавлетова. И только Сакманов не знал об этом. Как бы он «обрадовался», если бы узнал…

В один из осенних дней ищейки Вильсура принесли хозяину приятную весть: оказывается, Саит Яруллович Сакманов третью неделю ездит на трамвае. Машина к его дому почти не подъезжает. Правда, трудно определить время его выхода и прихода: оно всегда бывает разным. То он выходит из дома с утра, то проваляется до обеда. Возвращается тоже по-разному. Словом, немецкой точностью не отличается. Иногда приходит домой навеселе, чуть пошатываясь.

Услышав такую греющую душу весть, Вильсур злорадно и торжествующе ухмыльнулся. Уж теперь он не упустит своего врага. «Значит, Сайт, не вынеся напряжённого положения, чувствуя, что скоро и он ляжет в матушку сыру землю, плюнул на всё и принялся жить напропалую? Или это только ширма? Хочет затеряться среди народа, в трамваях?

Не выйдет, Саит-абый, это тебе не с разнеженным бабником Мансуром тягаться. И не заметишь, миленький, как в западню попадёшь. Считай себя покойником!»

Вильсур не захотел убивать своего врага при выходе из дома или при возвращении. Это было бы слишком просто – так, пустячный приёмчик. Нет, его надо замучить, придумать изощрённую казнь…

Вильсур подобрал исполнителей, тщательно продумал все детали «операции». Он уже давно был уверен в том, что мало кто есть на свете умнее его. Далеко пошёл бы Вильсур, да не оценили его вовремя…

Было промозглое дождливое осеннее утро. Впрочем, для трамвая ни сырость, ни холод нипочём. Он, трамвай, никого не боится, никуда не торопится, к людям уважителен, сажает и ссаживает их на каждой остановке, везёт их, если по пути, куда они хотят.

Рафаэль со своей старой, ещё магаданской, сумкой в руках тоже вошёл в этот железный «сундук на колёсах». Видимо, на предыдущих остановках трамвай «уважил» много людей, потому что свободных мест не было.

Сакмаров прошёл в середину салона и остановился возле двух сидящих девушек, о чём-то беспрестанно болтавших. Подружки, если заболтаются, то это надолго и всерьёз, хотя серьёзности в их разговорах как раз не густо.

Взгляд Рафаэля невольно опустился на полные круглые коленки сидящей ближе к нему девушки. Аппетитные, обтянутые красивыми чулками коленки упёрлись в спинку переднего сиденья. В другое время Рафаэль побалагурил бы с девушкой, восхищённый её ножками. «Девушка, милая, – сказал бы он, – лучше бы вы упирались своими чудными коленками в мою трепетную спину. Разве может холодная спинка сиденья чувствовать всю теплоту, всю прелесть, нежность ваших ног?! Воистину, в женских ножках – всё очарование, квинтэссенция женской красоты!..»

Но сегодня ему не до женской красоты. Всё его существо заполнила другая забота. Левой рукой он прижимает к груди вложенный во внутренний карман пиджака и тщательно застёгнутый на пуговицу золотой слиток – единственное его богатство. Сейчас он сдаст это золото в ломбард, чтобы купить билет на самолёт до Магадана. Он не может не вернуться, не может. Вот уже третий день не дают ему покоя синие глаза белокурой Лариски – его дочки, хотя и не родной…

«Папа, папа, вернись, я заболела от тоски по тебе!» – будто говорят её добрые любящие глаза.

Он вернётся, вернётся, и его любимая Лариска радостно обнимет папку за шею.

Может, он ещё приедет в Казань, вместе с дочкой. Плохо, что он бросает квартиру Саита-абый, который столько добра ему сделал. Но Рафаэль напишет ему длинное тёплое письмо, всё объяснит, поблагодарит. А если останутся деньги, гостинец вышлет…

Кто-то резко толкнул Рафаэля локтем в бок. Он очнулся от грёз, и сразу ощутил отвратительный запах перегара, смешанного с потом, луком, чесноком и ещё чем-то невообразимым. Его чуть не стошнило. К Сакмарову вплотную прижался какой-то алкаш. Рафаэль, не обарачиваясь, прошёл немного вперёд. Вонючий мужик не отставал. Ничего не понявший Рафаэль удивился и обернулся: кому это места не хватает? К нему усиленно прижимался неопределённого возраста потасканный испитый мужик с разбитым носом, в коротком порванном пальто и замызганной шапке.

«Как бы этот алкаш приставать ко мне не начал», – подумал Сакмаров и снова продвинулся вперёд. Обладатель разбитого носа не отставал. Магнитом, что ли, тянет? Рафаэль снова прошёл вперёд, и снова мужичок вплотную прижимался к нему, даже тёрся. Рафаэль пытался отодвинуть локтем настырного преследователя, но тот лишь усиливал нажим. «Может, кто-то из знакомых его разыгрывает?» – подумал магаданец и внимательно вгляделся в мужика. Тот невозмутимо дал себя обозреть, как ни в чём не бывало глядя в окно и продолжая напирать на Рафаэля. Наконец Сакмаров не выдержал и сделал замечание: «Проходи, дядя, проходи, не жмись ко мне, я не баба».

Мужик мигом отреагировал, заорав на весь салон:

– Ты сам мне ходу не даёшь, локтем весь живот отдавил, синяк, наверное, будет, если не дырка. Помогите, хулиган пристаёт!

Чуткий на пакости Рафаэль мигом почуял, что это заранее организованная провокация, и поспешил к выходу. Мужик рванулся за ним, вцепился в рукав и снова заорал:

– Помогите, он меня оскорбил, сволочь!

Тут же нашлись «защитники обиженного». Двое здоровенных парней подхватили Рафаэля за руки и выкинули из трамвая. Никто никак не отреагировал. Девушки мило продолжали болтать.

Нашёлся и милиционер, отвёл его в ближайшее отделение, где «пострадавший» и «свидетели» написали соответствующие бумаги, а «нарушителя» затолкали в камеру.

Всё произошло в считанные минуты, и за столько же времени радостная весть достигла ушей Вильсура. «В КПЗ его долго не продержат, выпустят. В ментовке у него друзей много. Лишь бы на машине домой не проводили».

– Дежурьте возле отделения на нескольких машинах, – отдал он приказ своим головорезам. – Как только выйдет из ментовки, разрежьте его пополам автоматной очередью. Если сможете выкрасть – плачу втройне.

Предположения Вильсура оправдались. Попинав и «попотчевав» резиновой дубинкой за «нарушение общественного порядка», содрав штраф, Рафаэля выпустили. Сакмаров обрадовался такому исходу дел, и даже унылый осенний день показался ему светлым и солнечным. Главное, что выпустили, и даже золотого слитка не отобрали, не заметили.

Он быстро пошёл по дороге. «Быстрее, быстрее! Надо сдать этот проклятый кусок металла и уехать к любимой дочери!.. Не мешало бы, однако, и горло промочить после такого происшествия».

Пока он раздумывал, в какую бы «забегаловку» зайти, к нему мягко подъехала машина. Окно задней двери открылось, и усатый мужчина средних лет махнул ему рукой, приглашая в машину. Рафаэль ничего не понимал. «Может, абый узнал о моём происшествии и послал машину?»

Но слова сидевшего впереди человека отрезвили его.

– Садитесь, Саит Яруллович, мы ваши друзья. Отвезём куда надо в лучшем виде!

Застучало в голове, ёкнуло сердце. Рафаэль не такой уж дурак, он всё понял. Его спутали с братом – ведь они так похожи, хоть и двоюродные. О боже! Один из сидевших сзади показался ему знакомым. Погоди, да это же один из тех, кто выволок его из трамвая! Да, это он: глубоко посаженные глаза, узкий, в два пальца лоб, тяжёлый взгляд.

Рафаэля охватило такое жуткое, всеобъемлющее чувство страха, что он ощутил внутри себя крупную ледяную дрожь. Прочь, прочь от этих тварей! Спастись от них, хоть в преисподнюю!

Но ноги не двинулись с места, они словно одеревенели, как будто кости, мышцы, жилы, кровеносные сосуды были заменены опилками. Так он и стоял, открыв рот, как полублаженный-получокнутый.

– Стреляй! – крикнул тут пассажир, сидевший на переднем сиденье «Вольво». И в этот миг к Рафаэлю подкатил маленький, с одной дверью, автобус. Из открытой двери к нему протянулись спасительные руки. Сакмаров запрыгнул в автобус и в изнеможении плюхнулся на сиденье. У него уже ни на что не оставалось сил.

Стрельбы не было слышно. Автобус не спеша повернул на другую дорогу и последовал… за тем же «Вольво»!

У бедного Рафаэля закружилось в голове, он посмотрел на своих спутников и онемел, узнав в одном из них верзилу, мутозившего его на лестничной площадке у квартиры брата. Это был Роман Кусаматов по кличке Гриб.

Понял Рафаэль, что ему уже не остаться в живых. Он, прижав левой рукой злосчастный жёлтый металл, горько заплакал. Перед его глазами стояла ласковая, ждущая его дочка Лариса. Он так для неё старался. Видит бог, хотел к ней вернуться, расцеловать её пухленькие щёчки, смеющиеся глаза-васильки, одарить её подарками…

А вокруг гудел равнодушный ко всему, порочный город…

Тело Рафаэля Ахсановича Сакмарова нашли повешенным на дереве, в лесочке близ Сухой реки. Обнаружили его грибники. Вот такой трагический каламбур получается, жертву Гриба нашли грибники.

Из тела жертвы извлекли пятнадцать пуль мелкокалиберной винтовки. Видимо, мучители сделали из бедного мечтателя – философа живую мишень и устроили состязание в стрельбе.

На месте преступления была обнаружена и другая кровь, и не одна. Видимо, и среди мучителей была какая-то разборка, перестрелка. Саит Сакманов и его водитель Замир поняли, что причиной кровавой ссоры подельников оказался злосчастный слиток золота. Кровавого золота.

Многих, ещё очень многих людей настигнет зло, заключённое в этом презренном куске жёлтого металла.

Через несколько дней глава соперничающей фирмы-группировки Вильсур Садыков с ужасом узнал из местных газет, что в лесу у Сухой реки был обнаружен труп «нигде не работавшего Р. А. Сакмарова, приехавшего в Казань из Магадана». Поиск убийц начался.

Разом рухнуло приподнятое настроение, похолодело в груди. Значит, Саит Сакманов жив и здоров, значит, борьба продолжается.

За брата Сайта придётся платить ему, Вильсуру.

Взбешённый Вильсур прогнал дорогостоящих киллеров, оставив лишь Гриба. Это было ошибкой с его стороны: он лил воду на мельницу врага. Изгнанные стали искать контакта с Сакмановым, взвалив всю вину за убийство Рафаэля на Вильсура и Гриба.

«Крепость» Сайта обрастала новыми оборонительными валами.

Нашли и того алкаша со сломанным носом, который рассказал всё без утайки. Да и так было ясно: у такого рода людей нет ни совести, ни интересов, кроме водки. За её, родимую, он и продаст кого угодно, и купит его обратно, и снова продаст, хоть по кусочкам, хоть целого.

Над фирмой Вильсура сгустились грозовые тучи. Как назло, и родственник Мансура Ленар Динмухамметов, вместо того, чтобы оправдать его доверие, схлопотал себе порцию свинца, причём чуть ли не добровольно, по глупости. Вот и лежит сейчас в земле рядом с Мансуром.

Не зря говорят: когда деньги есть – все друзья, когда денег нет – нет друзей. Когда из рук уплывает добро, расходы увеличиваются.

Однако рано опускать руки. Лев оступился, но сил на овцу у него ещё найдётся с избытком.

10

Сакманов выздоравливал медленно, то приходил в себя, то снова впадал в забытьё. Прошло много времени, пока он начал есть, потом вставать на ноги, наконец понемногу двигаться самостоятельно.

Ран было много. Медсестра сидела возле него дни и ночи, сама с ног валилась. Её беспокоили те отношения, которые возникли между ней и этим выздоравливающим, уже начинавшим хорохориться, человеком. Эта аура отношений не была скреплена никаким договором.

Сначала она с грустной улыбкой думала: «Неужели он так и пролежит всю жизнь беспомощным?» Потом эту мысль сменила другая, более горькая: «Три месяца днями-ночами не отходила я от него, выходила, считай, на ноги поставила. А он выйдет из больницы, скажет бедной медсестре: «Я у тебя помощи не просил», – и ускользнёт от тебя. Останешься ты торчать на дороге эдакой дубиной с глазами, смотря вслед его машине и глотая слёзы пополам с выхлопными газами».

И в то же время общение с этим мужчиной, бледным, обросшим, покрытым шрамами, делало её жизнь более светлой, согревало душу, прибавляло духовной энергии. Даже если потом ничего у них с Сайтом не получится, она не будет жалеть о днях, проведённых у его кровати. Хотя у неё и были мужчины, но до сих пор она, оказывается, не встречала такого, какого полюбила с какой-то щемящей, тающей страстью…

Когда она нагибалась, её упругие груди розовыми яблоками высовывались из разреза тесного халата, надетого прямо на нижнее бельё. Она выпрямлялась, чувствуя на себе взгляд выздоравливающего Санта.

Боль от ран ещё не давала ему возможности уделять женским чарам много внимания. Он лишь коротко, словно плеть молнии, улыбался, и вновь суровел.

Когда пришли в движение руки и Саит сам стал держать ложку, он не удержался и горячими, словно в лихорадке, ладонями словно обнял пальцы Фариды. Женщина вздрогнула всем телом, словно живая рыба в руке. Потом осторожно, стараясь не обидеть, освободила пальцы.

– Вам, Саит Яруллович, нельзя так озорничать. Такого разрешения от врачей нет.

– Почему?

– Состояние ваше ещё тяжёлое. И потом, вы ведь серьёзный, взрослый человек, не юноша безусый.

– Кто сказал, что я серьёзный?

Поколебавшись, Фарида ответила полушутя:

– Сама знаю. Вы ищете в колодце мёртвого ребёнка. Так и мечтаете засадить женщину в тюрьму. Что может быть хуже такого человека?

Сказала как на духу и застыла. Самой сделалось так неловко, что, казалось, пальцы ног заболели, не помещаясь в туфли. И всё же не смогла она не высказать обиду, жившую в груди много лет. Да, сердечная рана – это тебе не блин комом в гостях у невестки. Сердечную боль не выкинешь.

Саит не отвернулся, не обиделся. Как опытный шахматист, он нашёл верный путь.

– Ох, это дурацкое время!.. Я тогда и не представлял, какая ты красивая, милая и душевная. Дурак я был, идиот. Сейчас локоть не укусишь. Я только могу просить прощения, пусть и запоздало.

Фарида оставила пока без внимания просьбу о прощении. Об этом ещё будет время поговорить.

– Красота – это богатство на один день. Её дали мне родители. Я здесь почти ни при чём.

– Как это «почти»?

– Ну, я сумела сохранить себя. Не разменивалась…

– Гм-м… Интересно. А если бы родители прибавили к твоей физической красоте и нравственную?

Саит даже не заметил, как ляпнул эти слова. А поняв, какую бестактность совершил, так раскаялся, что покраснел, наверное, до корней волос. Так не раскаивался, наверное, и тукаевский мальчишка, укравший у Водяной гребень. Но как говорят у татар, сказанное слово – выпущенная стрела. Какое право он имеет осуждать Фариду?! Как будто сам он эдакий невинный херувимчик.

Щёки женщины зарделись румянцем обиды, недоумения. Глаза словно провалились внутрь. Она резко встала.

– Прости, Фарида! Прости, ради бога!

– Какое вы имеете право так разговаривать со мной? Такова ваша благодарность за месяцы бессонных ночей у вашей постели?

– Если можешь, Фарида, не обижайся, прости. Такой уж у меня дурной характер. Сначала ляпну, а потом подумаю. У меня не было, клянусь, никакого злого умысла.

– Вы ведь и в самом деле ничего не знаете! Видели лишь внешнюю сторону событий, не стали тогда вникать в суть дела. Вашей целью было подтвердить факт и отправить меня по этапу, а самому пристегнуть новую звезду на погоны. Никого из вас не интересовала судьба человека, причины его трагедии. Эх вы, ответственные мужи!..

Саит очень, очень раскаивался в словах, что вырвались у него так, будто он болтал со своими близкими приятелями. Зачем он обидел эту женщину, сделавшую ему так много добра?! Эгоист он первой гильдии!

Опростоволосился. Всё, амба! Как последняя базарная баба, не удержал свой поганый язык! Где-то он читал: «Женщина обычно никогда не забывает добра, той же монетой платит она и за зло».

Сакманов понимал ту бурю сложных чувств, охвативших сейчас Фариду. Только бы она не обиделась по-настоящему, бесповоротно… Как она вздрогнула…

И в этот миг всей своей душой, телом, всеми израненными клетками Саит ощутил, как дорога ему эта женщина с её смородиново-чёрными глазами, с её точёной фигурой, со всеми её обидами, скрытой нежностью, гордостью, со всей её нелёгкой судьбой.

Она не ушла. Вытерев краешком носового платка выступившие из глаз слезинки обиды, она заговорила:

– Вы ведь ничего не знаете. Моя мама, она рано умерла, говорила: «Судьба человеческая, словно река: с поворотами, извилинами, стремниной, омутами». Саит Яруллович, скажу вам правду: вы стали мне близки. Как старший брат. Как сложатся наши отношения в будущем, не знаю, ни к чему загадывать, это не только от меня зависит. Я давно ждала, когда вы поправитесь настолько, чтобы услышать мою правдивую историю – историю о том деле, известном вам. Теперь вы, я вижу, идёте на поправку. Даже озорничать стали.

– Если тебе больно, не рассказывай, Фарида. Дело прошлое. Тем более, что сейчас я не работаю в правоохранительных органах, – тихо произнёс Сайт.

Хотел ещё добавить, что это из-за неё его выгнали из милиции, да промолчал. Верно говорят: «Обжёгшись на молоке и на воду дуют». Пора умнеть тебе, Саит-абый.

– Хочешь, я сам расскажу, как было дело? – улыбнулся Сакманов.

– Ну-ка, – заинтересовалась уже пришедшая в себя Фарида.

– Значит, так… Красивая сельская девушка, закончившая училище и начавшая работать медсестрой, попадает в компанию в городской тусовке. Действуя личным примером, увещеванием, лестью, её уговаривают выпить вина, куда незаметно подмешивают спирт. Девушка «поплыла». Высокий, губастый, носатый, белобрысый парень приглашает её на танец. Расслабившись в мужских объятиях, красавица даже не замечает, как остаётся в комнате наедине с парнем. Ловелас подводит её к окну, показывает на стоящий на улице «Мерседес» и шепчет: «Это тебе». Потом начинаются горячие словеса: «Мне нравятся твои глаза, хочется навечно заснуть, положив голову на твою чудесную грудь. Будь моей, дорогая. На том свете, даже если случайно попадёшь в рай, нет плотской любви, телесных утех. Жизнь человеческая по сравнению с историей коротка, как горение свечи. Как полёт бабочки. Нужно ловить каждый миг удовольствия». При этом он, конечно, продолжает обнимать её, целовать, лезть руками туда-сюда. Разгорячённая нежными словами и страстной лаской, девушка не выдерживает, гнётся, как волжский камыш, перестаёт сопротивляться… Они встречаются ещё, и ещё… Когда её талия начинает увеличиваться в объёме, любимый исчезает, как утренний туман.

Фарида с интересом слушала вдохновенный экспромт Сайта, лишь время от времени в удивлении то поднимая, то опуская брови. В её глазах таинственно мерцала глубина, в которой Сайту вдруг захотелось раствориться.

С краешка её пухлых губ сорвалась и полетела чудо-птицей лёгкая улыбка. А потом Фарида звонко засмеялась, то ли над потаённой мечтой Сайта, то ли над его мастерской импровизацией.

На звонкий смех обернулся даже охранник, дежуривший у двери.

– Ваши фантазии не соответствуют действительности. Вообще-то скажу: если бы тогда встретила вас, может, и села бы в ваш «Мерседес». Но, увы…

– Тогда было вот как, – не сдавался Сайт. – На третьем этаже больницы закончилась сложная операция. Главврач или главный хирург вытирает поданным тобой полотенцем потный лоб и обнимает тебя за плечи. Ты, по скромности или от растерянности, не отбрасываешь его волосатую руку. А тому только это и надо. Он, что называется, активно идёт на сближение, обещает золотые горы, даёт клятву развестись с женой и жениться на тебе. Словом, цели своей он достигает. Физическая близость понравилась твоему спелому, созревшему, как арбуз, телу. А когда получается ребёнок, соблазнитель, побоявшись ответственности, толкает тебя на этот путь.

– И это предположение неверно. Будете продолжать рассказывать кино? Только сначала поешьте ложечку-другую творожка, это укрепляет сердце, улучшает работу мозга. Во-от так…

Сайт, как послушный ребёнок, запил творог тёплым сладким чаем, и продолжил:

– Ну, ладно. Сейчас правду скажу. Когда ты приехала в деревню на выходные, тебя ночью провожал знатный комбайнёр-орденоносец. Узнав, что ты спишь одна на сеновале, он среди ночи тайком прокрадывается к тебе и набрасывается на тебя, сонную, жадно, как голодный волк на беспомощного ягнёнка. Да ты и не оказываешь особенно яростного сопротивления. Женское тело уже созрело. Об этом никто не узнал. Знатный комбайнёр, конечно, просит твоей руки. Но ты шарахаешься, увидев днём, на свету, его крайне непривлекательную морду, отказывешь ему…

Фарида поняла, что за шутливыми рассказами Санта кроется его интерес к ней, желание узнать её прошлое. Значит, он не равнодушен к ней.

– Всё было по-другому, Саит Яруллович. Рассказывайте мне хоть тысячу и одну сказку, всё равно не угадаете. Самое главное в том, что меня и не насиловали, и не обманывали. Я сама, по своему желанию…

– Ага, понимаю. Любовь… Как у Лейлы и Меджнуна, Тагира и Зухры, Ромео и Джульетты… Сильные чувства, томление, страсть… Небо соединяется с Землёй. Вот только Тагир – «дитя» нашего времени – оказывается подлецом и срочно «умирает». Такие случаи встречаются на каждом шагу.

Фарида, с трудом преодолев колебания, продолжала с неизменной лёгкой улыбкой на устах:

– Я уже сказала: маминой ласки мне досталось немного…

– Бросила, что ли?

– Умерла. Меня воспитывали отец и старшая сестра. После окончания медучилища мне разрешили остаться в Казани. У меня есть ещё младший брат Искандер. В этом году закончил химико-технологический университет. Кстати, когда уставали Мисхат, Гриша и Замир, несколько ночей в охране стоял и мой Искандер.

– Значит, у меня и свояк есть. Я его на работу возьму.

– Была бы шея – хомут найдётся. Его уже ваш друг Нургали-абзый в свой цех взял.

– Ты посмотри на этого старого лиса. Так и норовит поругаться со мной.

– Ладно. Не перебивайте!.. Об этой трагедии мне не очень хочется говорить. Бревно, лежащее между нами, не перешагнуть. Разве что распилить на дрова…

Моя старшая сестра, из-за нас, младших, осталась в девках. Дети тех, с кем она ходила на посиделки, уже в старших классах учатся. Тут уж, как говорится, особо выбирать не приходится. Привела она к себе мужика из соседней деревни. Этого мужика когда-то родная жена из дома выгнала. Сами знаете, хорошего мужа и умную собаку из дома не гонят. Мужик оказался алкашом. Начались постоянные пьянки, шум, скандалы… Отца стали из дома выживать. Бедный отец не выдержал издевательств, повесил на спину котомку и приехал ко мне, в общежитие. А в комнате мы жили с одной старой девой, такой же стервой, как известная тебе Салима-апа.

Приняла я отца, отдала ему свою кровать, сама на полу сплю. Соседка моя, нарочно по нескольку раз выходя ночью в туалет, всегда больно наступала своими туфлями мне на руки, на ноги. Но я терпела, молчала.

Дней десять прошло в таких муках. А потом пошла я к заведующей терапевтическим отделением Каусарие Фатыховне. Это уважаемая дама, много повидавшая, поставившая на ноги целую «плеяду» начальников. Вся в золоте-серебре. Каждое кольцо на пальцах украшено драгоценными камнями. Словом, не чета нам, мелочи пузатой.

Расплакалась я у неё на глазах и поведала о своей беде.

Выслушав, эта женщина долго думала, обхватив голову толстыми, как сосиски, пальцами, унизанными дорогими перстнями. Потом походила по кабинету туда-сюда, заперла дверь. Её прямой вопрос до сих пор звенит в моих ушах:

– С мужиками спала?

Я ничего не поняла. У нас в деревне есть обычай иногда ночевать с парнями. Но дело никогда не заходило далеко. Лежишь, прижавшись друг к другу и ласкаясь. А потом встаёшь оглушённой рыбой и уходишь. Или чьи-то родители придут и разгонят компанию.

Ну, я и рассказала об этом заведующей.

Каусария Фатыховна сняла очки с толстыми линзами и впилась в меня острым взглядом: словно рентгеном прошила.

– Меня не волнует, с кем ты там плюхалась в детстве. Спать можно по-разному. Ты, как медик, понимаешь, о чём я говорю?

Но я – глупая овца – всё ещё ничего не понимала.

– Я девушка, Каусария-апа, – в волнении выдавила я, не зная, какой ответ ей больше по душе.

– Это и плохо, и хорошо, – подытожила начальница. Блеснув золотыми зубами, она улыбнулась: – Хочешь получить квартиру?

– Где уж мне об этом мечтать. Я хотела комнату в общежитии, чтобы вдвоём с отцом там жить.

Говорю, а сама пялюсь на огромные, чуть ли не с подкову, золотые серьги Каусарии-апа. Что поделать – молодо-зелено. В голове – глупая мысль: «За всё золото, серебро да камни, что на ней висят, можно, наверное, целую квартиру для нас с отцом купить».

Зная крутой нрав начальницы, жду прямого предложения.

– Если согласишься спать с одним пожилым, нет, пожалуй, уже старым дядюшкой, весной, не успеют и грачи прилететь, переселишься в отличную квартиру.

Видимо, крепко ещё сидела во мне деревенская «бестолковость», потому что к такому «серьёзному» предложению я была явно не готова. Раскрыв рот, я застыла, словно дурману напилась.

– Будешь как сыр в масле кататься.

Эти последние слова привели меня в чувство. Ага, думаю, лукавишь тётя, проверяешь меня на благонадёжность, испытываешь глупую деревенскую девицу.

– Я сыр не люблю. От него язык вяжет.

– Это только дешёвый магазинный сыр язык вяжет, – ответила она, давая понять, что шутка моя не достигла цели.

Наконец, поняв, что она хочет меня кому-то продать, я, словно бесчувственный к плётке конь, приготовилась к отпору.

– Нет-нет! Вы о чём говорите? Ещё чего захотели!.. Я девушка… – забормотала было я.

Тут Каусария Фатыховна надела свои очки в золотой оправе и надменно-сердито произнесла:

– Вон из моего кабинета! Безмозглая дура! И не появляйся в больнице! Чтобы мне позорить свою седую голову беседой с тобой, глупой девчонкой?.. Во-он!.. – И она наполеоновским жестом указала на дверь.

Не помню, как выскочила из кабинета. Вылетев на улицу, я плюхнулась на первую же попавшуюся скамейку и первым делом хорошенько выплакалась.

Притащилась в свою общагу, словно уставшая за день плеть пастуха. А там соседка устроила скандал, выбрасывает в коридор вещи отца, орёт, как будто её режут:

– Не могу больше мужицкой вони выносить! Уматывайтесь отсюда! Сейчас же к главному пойду. Не будь я Фильсина, если не выгоню обоих из общежития!

Обняв растерянного, поникшего отца, я снова заплакала… А потом… Потом пошла к Каусарие Фатыховне и сказала:

– Я согласна.

– Ну вот и умница. А то досталась бы какому-нибудь пьянчуге. Ты медик, должна знать… Да и я научу, что как… Ты даже не заметишь. А молодая женщина с отличной квартирой в наше время – выгодная партия, просто невеста века. В мужья к тебе полезут, как мухи на мёд. Вспомнишь ещё Каусарию-апа.

Мой «наречённый», оказывается, находился в больнице, в номере люкс, получал разные там маниальные-мануальные массажи, словом, набирал сил, чтобы жить подольше. Видишь ли, для наблюдения за давлением ему молоденькая медсестра понадобилась, чтобы уколы от давления делать.

Мой первый «муж» занимал очень высокий пост в республике.

Получив полный инструктаж и все мединструменты, я со страхом, зажмурившись, вошла в его палату люкс, ожидая, что он волком кинется на меня, изомнёт, изломает. Но этого не случилось. Он ласково, по-отечески поговорил со мной, расспросил обо мне, какие-то анекдоты рассказал. Я стала привыкать к нему. А когда уже примелькались его морщины, тёмные круги вокруг глаз, дряблая шея, я уже не воспринимала его таким старым. Был он круглолицым, с полными улыбающимися губами, с усталым умным взглядом, так гармонировавшим с его крупной фигурой. Словом, к человеку можно привыкнуть… при необходимости. В тот день он посадил меня к себе на колени и поцеловал. Даже не обиделся, когда я его руку убрала.

Из больницы он отправился за рубеж руководителем делегации. Привёз мне оттуда золотые серьги, серебряные кольца. Самое роскошное кольцо, похожее на кашбау ханши, досталось Каусарие Фатыховне…

Сакманов почему-то занервничал:

– Ты забылась, Фарида. Жилищный вопрос хоть решили?

– После того, как я сделала моему деду первый укол, Каусария Фатыховна выделила нам с отцом большую отдельную комнату. Правда, она оказалась рядом с комнатой Салимы-апа – вашей старой знакомой и шпионкой, от которой мы уже натерпелись…

– …А… Э-э… Дед твой в комнате бывал? – спросил Сайт, как мальчишка, делая ударение на слове «дед».

Фарида не обратила ни малейшего внимания на раздражительность Санта.

– Почти нет. Зашли как-то с главным врачом, якобы обход делать. После того визита как по мановению волшебной палочки появились в нашей комнате холодильник, японский телевизор, одежда.

– А как ты… к этому деду обращалась?

Саит уже мучился муками ревности. Ему хотелось знать побольше. Ведь его Зульфия не была похожа на кокотку, которую обильно изображают в русских фильмах, – ни строением тела, ни цветом кожи. А Фарида, наоборот, вобрала в себя, казалось, все лучшие черты булгаро-татарской красоты. Саит не уставал любоваться её чёрными, словно влажная крупная смородина, глазами, плавно изогнутыми бровями, чувственными губами, точёной и гордой, хоть на пьедестал поднимай, фигурой.

Чем больше он вдохновлялся её красотой, тем больше ощущал в себе гнев на какую-то неизвестную силу. Неизвестную ли?..

– Обращалась по имени-отчеству, – продолжала Фарида, не замечая в глазах Сайта всполохов ревности. Впрочем, узнай она, что возбудила в нём ревность, только обрадовалась бы. Может быть, тогда она сгладила бы некоторые острые углы, обошла бы некоторые неудобные моменты.

– В его отсутствие называла дедом. Хоть и был он на несколько лет старше отца, но выглядел, пожалуй, помоложе его. Да это и понятно: постоянный уход, режим, качественная вкусная пища…

«Как у вас», – захотелось ей подкольнуть Санта, но хватило ума прикусить язык.

– Отец жил с тобой?

– Нет. Тот алкаш бросил мою сестру, вернулся к первой жене, к детям. Отца я в деревню проводила.

С языка у Санта так и рвался вопрос, который он не должен был, не вправе был задавать. Но было уже поздно. Он даже не услышал свой голос:

– Он тебя… ну когда укол делала… он тебя не пожалел? Не сделал тебе больно?

Фарида поняла его. Она уже не была той чистой, наивной, неопытной девчонкой, что попалась в лапы Каусарии Фатыховны. «Ревнует. Сейчас начнёт приставать со своими вопросами», – подумала она.

Если бы Сакманов приструнил себя, был бы вполне достоин седобородых аксакалов. Но нет, понесла его нечистая. Ну, этот язык! Действительно, первый враг человека – язык, бесхребетный, неуёмный, бессовестный язык, из-за которого столько людей пострадало и пострадает ещё.

Бывают умные государственные мужи, умеющие не задавать вопросов, даже если очень хочется. Посторонние не понимают: вроде бы сей муж и умом не блещет, однако, этого государственного мужа поднимают все выше и выше по чиновничьей лестнице. Такие мужи – истинная находка для хитрых женщин.

А у Сайта – что внутри, то и снаружи. Его неумение сохранить равнодушие, хотя бы тактичность, к рассказу женщины, горячность, дурацкая решительность чуть было не разрушили доверительность, возникшую между ними.

Хотя и не любила Фарида мелочные придирки, но не стала обижаться на Сайта, тем более ещё не совсем здорового. Напротив, она ощутила в душе тёплое чувство к Сайту. Он похож на настоящего мужчину со всеми его плюсами и минусами.

А медсестра знала, что на свете мало таких мужчин.

Поэтому, хоть и обиделась она внутри, но виду не подала. Лучше выяснить всё до конца в их отношениях, узнать, кто есть кто.

– Сначала он долго мучился… Потел, пыхтел, да и меня изнурял… Потом повёл меня в общественную баню. Показал голливудские журналы. Старался одеть по последней моде. Он не был ни трусом, ни жадиной. Я всё равно ему благодарна.

– В каком смысле «не был»? – спросил Сайт, начиная догадываться о том, кто же был его «соперником».

– Пусть земля ему будет пухом. Кстати, и отец мой скончался.

Зная, что у неё двухкомнатная квартира, Саит прикинулся несведущим:

– Ты так и живёшь в общаге?

– Я же вам сказала, Саит Яруллович, ещё когда вы пошли на поправку, что у меня хорошая квартира.

– Не сердись… Что-то память у меня… Одна живёшь?

– С братом… Квартиру получить всё-таки нелегко оказалось, – призналась Фарида.

«Наверное, дед водил её за нос, ограничиваясь золотыми и серебряными побрякушками, шмотками, деньгами, – подумал Сайт. – Оно и понятно: ведь он уже получил в руки главное богатство. Да, женщина в решении проблем своих насущных до того должна доходить, что…» Впрочем, Саит это знал не понаслышке.

– А что, дед не старался? – спросил он, по-прежнему делая ударение на слове «дед». И вдруг вспомнил, что ему самому уже за сорок пять, в волосах пробивается седина. Когда перед мужчиной нет зеркала, он считает себя молодым. Дескать, только его не берёт время.

– Как началась перестройка, его приказов не очень-то слушались. Да и дед особо не старался. Когда подошло время рожать…

– А как он на это смотрел?

– Не ему ребёнка растить. Понимал, что все мы в этом мире лишь мимолётные гости. «Хочешь – рожай», – сказал он. Я стала на квартирный вопрос нажимать. Пригрозила, что приду к нему «с пузом» на работу, расскажу всем его помощникам, доведу до сведения его жены. Потом перестала приходить на его «вызовы». А он меня всё-таки любил. Словом, нажал-таки на ему только известные кнопки. Дали квартиру.

– Я устал, – расслабленно выдохнул Сайт. Казалось, его не интересовала та часть рассказа, где будет фигурировать и он сам.

Фарида продолжила свою повесть. Ей хотелось облегчить перед кем-то душу, открыться. Сайт, который чуть было не запрятал её за решётку, должен знать всю правду.

– Да и во мне самой созрела мысль, что нужно родить и воспитать ребёнка. Хотя фамилию свою дать «дед» побоялся, но против отчества ничего не имел. А почему бы не родить? Квартира есть.

– А почему… Почему от ребёнка избавилась?

– Ребёнок родился уродом. Пальцы правой ноги срослись с левой голенью.

– Одна родила? Дома?

– Каусария Фатыховна помогала. Я посчитала за лучшее избавиться от ребёнка-урода. И сейчас думаю, что правильно поступила. Зачем обрекать родного ребёнка на пожизненные страдания?

– А дед, Каусария-апа узнали?

– Каусарие Фатыховне сказала, что ребёнок умер, и что я похоронила его в деревне. А «деду» сказала правду.

– И как он отнёсся к твоему преступлению?

– «Жизнь человека состоит из непредвиденной цепи ошибок и их исправлений, – сказал он. – Не убивайся зря, конь о четырёх ногах, и то спотыкается». Ему ребёнок был не нужен.

Фарида, вновь переживая те события, расчувствовалась, встала и отошла в сторонку, вытирая носовым платком слёзы. А Саит не мог оторвать глаз от её ягодиц, выпирающих из-под тесного халата, округлых плеч, стройных ног. До боли близкими и любимыми стали ему в эту минуту её чуть подрагивавшая от плача спина, маленькие изящные уши, густые кудряшки её чёрных волос…

– Присядь, Фарида, сядь возле меня!

Женщина послушалась, подошла к кровати, опустилась на колени. Сайт, обняв её за плечи, поцеловал во влажные глаза, коснулся губ. Слёзы Фариды показались ему терпким берёзовым соком. Саит притянул Фариду к себе, а сам махнул рукой телохранителю, чтобы тот вышел из палаты.

Но телохранитель не сдвинулся с места, считая, видимо, поцелуй не таким уж секретным делом. На самом деле внутри него бушевала целая буря. Хоть и не выдавал он своих чувств, но тоже ведь был из плоти человеческой, и лишь обозначившиеся желваки да странный лёд в голубых глазах могли выдать его.

Даже на мгновение прикоснувшись к её губам, Саит ощутил необычайное волнение, небывалый прилив сил заставил его сердце заиграть норовистым жеребцом, в глазах поплыли далёкие небесные звёзды.

Фарида тоже поддалась было охватившему её чувству, но всё же чувство ответственности, стыда, да и страха, победило. Она осторожно сняла руки больного со своих плеч, и сделала знак охраннику, понятный только им двоим.

Затем она продолжила рассказ про свою «одиссею».

– После случая с ребёнком, от которого я избавилась, мною начали интересоваться вы, поэтому мне снова пришлось задействовать «деда». Очень уж хотелось вам засадить меня в тюрьму. Не получилось. В результате оба мы что-то потеряли. Я вынуждена была уйти из Республиканской клинической больницы, перевестись в эту больницу. И вот теперь я встретила вас, человека, который когда-то преследовал и травил меня.

– Как я сюда попал?

– Твои ребята привезли. Было часов семь вечера. Главврач не хотел принимать вас, норовил переправить в центральную клиническую. Один из твоих молодцев показал пистолет, а другой, хозяин вот этого охранника, Вагапов, заплатил врачам «зелёненькими».

– А ты меня узнала?

– Нет. Меня вызвали как самую опытную хирургическую сестру и приказали участвовать в операции. Вас я не узнала. И только заполняя документы, узнала, кого занесла судьба в нашу больницу. Разве можно вас забыть? В печёнках вы у меня сидели. А сейчас… Сейчас в сердце вошли.

Она пропустила некоторые детали того, как она взялась за его лечение. Нельзя же всё переводить на деньги. Есть ещё законы природы. Когда главный врач, сам по специальности педиатр, спросил: «Кто возьмёт себе больного?» – никто из сестёр не откликнулся. Никто не верил всерьёз, что после таких тяжёлых ранений человек сможет выжить. Все усилия могли пойти насмарку. А бандиты, вместо благодарности, могли всадить в тебя пулю. Ведь на их рожах нет даже отдалённого проблеска того, что было бы похоже на совесть. Только холод в глазах. Даже если выздоровеет, сможет ли этот человек, чуть не упёкший тебя в тюрьму, по-должному оценить твои усилия? Едва ли…

Фарида как сегодня помнит: Сакманова после операции вынесли в палату и положили на кровать. Глаза и губы сомкнуты.

Тело, как большая белая-белая тряпка. Сердце едва прослушивается. В душе Фариды боролись два начала: чувство мести и жажда милосердия. Может, сделать ему всего-навсего один укол и избавиться от своего недавнего мучителя? Один лишь укол – и нет Сайта Ярулловича.

И тут Фариду охватил стыд – белый, как платочки у чистеньких и стыдливых татарских старушек. «Как можно мстить полумёртвому человеку? Это же не влезает ни в какие нравственные понятия. Ты сначала выходи его, поставь на ноги, а потом покажи своё отношение к нему. Обязанности медицинской сестры должны быть выполнены. Совесть пусть будет чиста. Поставь его на ноги во имя твоего умершего ребёнка!»

В самых потаённых уголках души лежало и другое чувство. Когда дело о смерти младенца приняло неутешительный оборот, когда Саит проводил допрос за допросом, заполняя документы, искал свидетелей, ругался с ней в кабинете прокурора, у неё невольно возникло чувство симпатии к участковому милиционеру. Ведь и врага можно по достоинству оценить: какой-то своей чертой, каким-то движением души он даже может занять уголок в твоём мире. Хотя Фарида и не признавалась себе в этом, на самом деле у кровати Сакманова её усадило не столько чувство обиды и мести, сколько нарождающееся, но ещё скрытое, чувство любви. Она поклялась в душе выходить Сайта, вырвать его из когтей смерти. И не пожалеть для этого никаких усилий.

Здесь не обошлось без трудностей. Хирург Фалях Сабиров давно уже поглядывал на Фариду жадными глазами, при случае брал её под локоток, пожимал кончики пальцев. Не сказать, что он был некрасив. Высокий, широкогрудый, лет тридцати пяти. В серых, чуть навыкате, глазах всегда тускло светится желание.

Он начал ухаживать за ней по-серьёзному. Но держал себя так, как будто на свете кроме него нет мужчины интересней. Хотя Фариде нравились его тело и сильные руки, но отталкивало его надменное поведение, высокомерность. И всё же Фарида, уже давно забывшая мужские ласки, всё более склонялась к тому, чтобы уступить. Хотя она напрягала всю волю к сопротивлению, но при звуке его твёрдых шагов её грудь, истосковавшаяся по мужской руке, вздымалась, терпение и неуступчивость медленно таяли, как шагреневая кожа, и Фарида чувствовала, что для борьбы у неё не хватает сил, и однажды она не сможет отказать ему.

И если бы в больницу однажды не привезли этот полутруп, очень скоро хирург Сабиров сжимал бы в крепких объятиях красавицу-медсестру. Если бы хоть в этого Сакманова стреляли на несколько дней позже!..

Хирург, чувствовавший, как слабела под его натиском Фарида, уже предвкушал победу и острые удовольствия первой бурной ночи. Поступление в больницу тяжелобольного он решил немедленно использовать в своих любовных целях. Он изо всех сил помогал профессору, прибывшему из Центральной клинической больницы, а жене позвонил: «Положили главу мафии с очень тяжёлыми ранениями. Придётся несколько дней ночевать в больнице. Так что меня не теряйте».

После этого он целый день ходил радостный, довольно потирая руки. Освободил соседний кабинет. Принёс коньяк, дорогие конфеты, шоколад.

Наступил вечер. Хирург зашёл в палату Сайта, где дежурила Фарида.

– Как состояние?

– Пульс еле прослушивается. Плохой он.

– Как бы ещё одну операцию не пришлось делать, – сказал он, беря Фариду за руку.

В глазах медсестры он увидел испуг, беспокойство.

– Что, ваш знакомый?

Не то что другим, даже себе не смогла бы объяснить Фарида свой ответ:

– Это очень близкий мне человек, Фалях Сабирович.

– Кто же?

– Неважно.

– Я приготовил соседний кабинет. Чай и прочее… Заночуем там?

Фарида увидела в его глазах страстное, даже грубое желание и ощутила в себе ответную животную страсть, горячо вспыхнувшую под животом. Но тут тяжело, жалобно застонал Сайт, и это спасло её.

Нет, нет, она никуда не пойдёт. У неё нет права оставить больного, борющегося со смертью. Она хорошо понимает, что именно нужно этому сероглазому ловеласу. Фарида как человек, как личность его не интересует…

– Спасибо, Фалях Сабирович, я от мужа никуда не уйду. Буду сидеть возле него.

– Муж? Ты ведь не замужем.

– Мы помолвлены. Через месяц должны были расписаться. Так что…

Это означало: не питай никаких надежд, подави желание.

И всё же даже после этого разговора Фалях долго увивался вокруг неё. Ничего не добившись, он стал таким, как прежде, то есть холодным, высокомерным, как к Фариде, так и к её больному. Более того, он начал мелко мстить, мешать ей то там, то здесь, много выговаривал, распространял слухи. Говорят, иногда дешевле переспать с мужчиной, чем отбиваться от него. Но Фарида отвергла этот путь.

Одно время Фалях организовал перебои с лекарствами, не давал капельницу, отрывал Фариду от лечения больного. Медсестра сказала об этом помощнику Сакманова – Григорию Степановичу. Хирургу сделали внушение. После этого он препятствий не чинил, хотя и помогать не стремился.

Ничего об этом не знал Сайт, прижимавший сейчас к груди тёплую руку медсестры, самоотверженности которой был обязан жизнью. Не знал он и того, что на весы её самоотверженности положено и его будущее.

Сакманов мысленно перебирал вехи жизни. Ему стало жалко тех лет, когда он с пеной у рта искал и «защищал» истину, обманывался, спотыкался… Ему до боли жалко было себя – прежнего капитана, возмущавшегося поступком женщины-детоубийцы и стремившегося засадить её в каталажку… Ему жалко было тех лет, когда спорил и прекословил начальству, стремясь доказать свою «правоту». Да кому нужна она, твоя ложная правда? Что бы выиграл ты, посадив в тюрьму Фариду? Если бы его не «ушли» из милиции, ходил бы он сейчас в майорском кителе? Держи карман шире. С его характером выше капитана не пустили бы.

А Фарида вышла бы из тюрьмы сломленной, и не смогла бы сейчас с таким усердием и жалостью ухаживать за беспомощными больными, инвалидами. А тебя, товарищ несостоявшийся «янарал», давно бы уже мать сыра земля поглотила. Вот какой глупый ты был. Флик деревянный. В нашей стране человек поставлен в такие условия…

Свобода личности… Демократия… Хрен с маслом вам, а не свобода и демократия…

Увидев сквозь тучи воспоминаний светлый облик наклонившейся к нему Фариды, он спросил:

– Слушай, а ты на кого похожа?

– Вы о чём? – устремились на него влажные смородины глаз.

– Я хотел спросить, ты на кого похожа, на мать или отца? Если, конечно, больной вправе задавать такие вопросы.

Она поняла вопрос Сайта скорее сердцем, чем умом.

– Наверное, на маму. Почему спрашиваете об этом? Разве не всё равно? Хотите узнать, у кого из моих родителей был такой мягкий характер?

– Хотелось узнать, в кого ты такая красивая, добрая, душевная уродилась. Или это государственная тайна?

Действительно, природа щедро наградила Фариду. Округлый нежный подбородок прекрасно гармонирует с верхней губой, изогнутой, как лучший тюркский лук. Под нижней губой, слева, чуть заметный шрамик. И этот шрамик, как родинка, тоже очень идёт Фариде.

– Что это? – спрашивает Сайт. – Под губой, этот милый шрам? От чего он?

Фарида погладила пальцем едва заметную шероховатость.

– Это? След ножа.

– Ножа?!

– Не только же вам раненым быть. И у нас, пока не поумнели, были «мафиозные разборки».

Она засмеялась, обнажив свои ровные белоснежные зубы.

– Как-нибудь расскажу. Вообще-то это неинтересная история.

Она знала, что никогда, ни при каких условиях она не расскажет Сайту об истории происхождения этого шрама. Малословие – от ума, многословие – от глупости. Тем более что свидетель этой истории сидит сейчас у дверей палаты.

…Фарида часто ощущала на себе жадные взгляды «дедовского» шофёра Айдара. Это был молодой здоровый парень. Говорят, шофёры, как шакалы, подбирают всё, что остаётся от шефа.

В один из прекрасных летних дней на закате Айдар зашёл к ней. Фарида была занята приятным делом – переселением в новую квартиру, распаковкой вещей…

Айдар вёл себя несколько развязно, глаза у него покраснели. Видно, принял малость на грудь.

– Приказано срочно тебя доставить. Поехали!

Фарида не знала, что сказать. Вот так, не договорившись заранее, с бухты-барахты? Хотя, раз послали шофёра, значит, нужно. Она быстро оделась и села в машину. Айдар включил музыку, погнал машину, сам время от времени посмеиваясь. С чего бы?

Фарида увидела, что он сворачивает совсем в другую, незнакомую сторону.

– Ты куда?

– Не беспокойся, Фаридушечка, я везу тебя на пикник. Будет очень весело, вот увидишь.

Остановились на лесной поляне. Кругом зелень, солнце ещё печёт, хоть и слабее, чем днём. Стоят пять-шесть «Волг». В тени под широким зелёным брезентом накрыт богатый дастархан. Каждый шофёр привёз свою «кралю». Собираются отметить чей-то день рождения.

Айдар подвёл Фариду за руку к дастархану и представил друзьям:

– Знакомьтесь, это моя девушка, Фарида!

Она решила пока не возражать. Девушка так девушка. Почему бы не угоститься? Тем более за таким богатым столом.

Поели, попили, произнесли тосты, а потом попарно стали разбредаться в разные укромные места. Тут Фарида поняла, что она попала в капкан. Айдар привёз её, чтобы похвастаться, поднять с её помощью свой авторитет. И всё же она готова была стерпеть и это. Но планы Айдара были истинно наполеоновские.

– Айда, и мы пройдёмся, – позвал он и грубо поднял её за локоть. Сильными руками обнял её за талию, стал тыкаться своим толстым ртом в её нежные губы. Фарида рыбкой выскользнула из объятий нахала и рукой, натренированной подниманием больных, наотмашь влепила ему пощёчину. Кажется, на щеке грубияна багрово засветились следы от всех пяти пальцев. Звук пощёчины раздался далеко окрест.

Айдар воровато оглянулся. Для него самым позорным было бы, если б кто-то увидел его унижение. Если найдётся свидетель его позора считай, завтра придётся искать другую работу или хоть в петлю лезь.

Фарида рассвирепела. Её привезли сюда, как какую-то проститутку, спящую с кем угодно! Она схватила бокал с остатками шампанского и плеснула в лицо шофёру.

Айдар, тоже не на шутку обозлённый и оскорблённый, не помня себя, выхватил нож и подступил к Фариде:

– Ты что, сволочь, выпендриваешься? Не гни из себя ангела! Ты всего лишь потаскуха, подстилка для шестидесятилетнего старика. Строишь из себя святую. Видали мы таких шлюх. Рано или поздно, все вы пройдёте через мои руки, ясно?

Он думал, что девушка испугается, побежит, и тут он догонит её и добьётся своего. Но Фарида попёрла вперёд, как советский боец на фашистскую амбразуру.

– Что ты сказал? Повтори, скотина!..

То ли Айдар не успел убрать в сторону нож, то ли его исступление было настолько велико, что он забылся, но кинжал в конфликте всё же поучаствовал. Кровь хлынула из-под губы Фариды.

В тот же миг произошло неожиданное: чей-то увесистый кулак опрокинул наземь Айдара. Спаситель смочил водкой носовой платок и, обняв Фариду за плечи, принялся обрабатывать её рану. Самое удивительное было в том, что с трудом поднявшийся Айдар стоял тихо, как паук в своей паутине. Молча он сел в свою машину. Спаситель с Фаридой тоже сели в его машину на заднее сиденье.

– Поехали. И быстро, – приказал спаситель, и всю дорогу пытался остановить кровь и успокоить Фариду.

Побледневший и поникший от испуга Айдар ехал молча, затравленно наблюдая в зеркале за пассажирами. Приехали к дому Фариды. Лесной джентльмен предупредил Айдара:

– Если она напишет заявление, три года «химии» тебе обеспечено.

Фарида поспешила успокоить вконец перепуганного шофёра:

– До суда дела не доведу. Что ни говори, а Айдар свой человек. Рана заживёт, а шрам на память останется.

Спаситель проводил её до квартиры, как-то просто зашёл к ней (не оставлять же раненую одну!) и так же просто, по-домашнему, остался ночевать. А потом исчез внезапно, как внезапно появился в лесу.

Вот этот самый «лесной джентльмен» и стоял сейчас охранником у дверей «сакмановской» палаты. Это тот самый «немой» охранник, о котором Вагапов говорил: «То ли немец, то ли еврей».

Несколько лет назад мало кто знал, что он был платным тайным агентом-охранником «деда».

Когда безжизненное тело прооперированного Сакманова внесли в палату, этот самый рыжий охранник, увидев Фариду в белом халате и, конечно, узнав её, отвёл её в сторонку и, как старый знакомый, шепнул на ухо по-татарски: «Фарида, душечка, оставим его в живых, он нам ещё пригодится. Только не вздумай по-настоящему в него влюбиться. Этот куркуль умеет и любить, и влюблять красивых молодых женщин. Будь осторожна».

…Сайт, не получив ответа на свой вопрос, усадил Фариду возле себя, взял её руки в свои. Полные, загорелые руки, круглые локти, нежные пальцы источали из себя внутреннюю силу. Если бы знал Сакманов, сколько раз его, безжизенного, недвижимого, поднимали и переворачивали эти неутомимые красивые руки.

У рук нет слов, руки – это бессловесные рабы ума, чувств, памяти.

– Фарида, милая, тысяча раз спасибо тебе.

Он опустил руку на её упругую, гибкую, чуть вздрогнувшую талию.

– Ты мне очень нравишься, девочка!

– Вы, оказывается, хитрый и коварный, Саит-абый.

11

Когда Наиля-Нонна внезапно исчезла, а поиски не дали никаких результатов, в фирме «Игелек» стали подбирать нового человека на освободившуюся должность главного бухгалтера. Сакманов сразу отказался от кандидатуры мужчины. Во-первых, для мужчин несвойственно целыми днями просиживать в конторе. Во-вторых, они неровны на работе: то через меру воруют, то чересчур пьют, то, и это самое неприятное, всюду суют свой нос. Но хуже всего, когда назначишь главным бухгалтером красавицу из своей же фирмы. Эта весть тут же достигнет ушей жены, начнутся придирки, упрёки, скандалы. В любом из перечисленных случаев страдает престиж фирмы.

Лучше брать на такую должность женщину средних лет, не уродину, но и не очень смазливую, обязательно замужем и с ребёнком не младше детсадовского возраста.

Конечно, и у женщин-бухгалтеров руки загребущие, но они хоть воруют в меру, начальству не прекословят, не выпендриваются, ценят свою работу, тёплый кабинет и хорошую зарплату, и благодарны за это хозяину.

Фираю Симатову порекомендовали из одного государственного предприятия. Будущий «министр финансов» была женщиной невысокого роста, с подвижной талией, плоской задницей, короткими ногами. Словом, для конкурса красоты никак не годилась, но была приветливой, открытой, интеллигентной, правда, с какими-то запуганными глазами. Её выпуклые скулы, казалось, улыбались сами собой, морщины не были особенно заметны. Была она не первой молодости, но сохранила свежесть ума. Ума человеку хватает надолго, если в его судьбе не бывает резких поворотов, потрясений, тяжёлых потерь…

Симатова понравилась Сайту. Он пришёл к выводу, что его расходы-доходы должна считать именно такая женщина. Была она старше его головорезов, значит, их не заинтересует. «Муж, ребёнок учится во втором классе, – словом, все параметры подходят», – думал Сайт, смотря на эту склонную к полноте спокойную женщину с охапкой искусственных волос на голове.

Свои требования он поставил жёстко: единственный хозяин в фирме – это он, Сакманов. Его слово должно выполняться беспрекословно. В организации не принято дважды подписывать один и тот же документ или возражать против какого-то решения, в то же время Сакманову не нужны роботы. Здесь ценится вовремя данный совет, дельное предложение. И последнее: в фирме высоко ценится преданность шефу. Передав хозяину увиденное, услышанное, сообщив о каких-то нарушениях или недостатках, сотрудник тем самым показывает свою преданность и рассчитывает на солидную премию.

«Старею, старею, долго стал говорить, – думал Саит во время своей «проповеди», – да и говорить стал от третьего лица». Впрочем, Сайту понравилось говорить «от третьего лица». Оказывется, так легче излагать свои мысли.

Женщина, располневшая с молодости, не интересуется политикой. Весь круг её забот – это еда, шитьё, базарные цены, бытовые проблемы, семья. Не будучи исключением из правил, Фирая показала себя в то же время умной, способной и чуткой женщиной. Видно, что она привыкла одна тянуть лямку в семье.

По всей вероятности, муж «висит» на ней. Словом, фирме «Игелек» по душе пришлась новый главбух.

За несколько месяцев Симатова вошла во все тонкости своей работы. Только наладилось дело, вошло в своё привычное русло, как появился весьма деликатный вопрос. С одной стороны, обычное дело. Отец двух дочерей, один из помощников Санта, Халиль Газизович, ни с того ни с сего… влюбился в новую бухгалтершу. Об этом во время подписания очередных документов сказала ему сама Симатова.

– Саит Яруллович, есть вопрос, не относящийся к делу. Можно?

– Ну, и что волнует тебя? – спросил Сайт, довольно потирая руки.

Настроение у него было хорошее, работа шла. Он готов был сейчас решить любую проблему, развязать любой «морской» узел.

– Не то чтобы вопрос… Вы приказали ничего от вас не скрывать…

Хозяин «Игелек» от души рассмеялся:

– Говорят, если женщина откроет свою последнюю тайну, она серьёзно заболеет. Голову даю на отсечение, что ты всё равно не раскроешь мне самую сокровенную свою тайну!

Главный бухгалтер не обратила никакого внимания на шутливый тон шефа:

– Ваш помощник, Халиль Газизович… ведёт себя со мной… ну… как-то странно…

Саит быстро представил себе развернувшиеся события и подавил смех. Решил прикинуться непонимающим:

– Не понял? Что, толкает тебя на воровство, утайку доходов? Смотрите у меня, если что, я вас обоих в чистопольском зиндане сгною, не будь моё имя Саитжан.

– Да нет же, Саит Яруллович, речь совсем о другом идёт, – прервала его Фирая, досадуя на себя, что не доходчиво объяснила. – Как можно говорить об этом?!

– Так в чём дело?

– …Ну, при встрече он долго не выпускает моей руки. Всё время хвалит мою одежду, меня, даже мою ручку. И не только это… Зовёт куда-то в ресторан посидеть.

Сайт, давно понявший, в чём дело, спросил с нарочито серьёзным видом:

– Ладно. А что ты думаешь о нём? Женщины любят внимание. Тебе, наверное, небезразличны его ухаживания?

– Не нравится мне он. Толстый, лысый, жеманный, как женщина.

– А сам он о себе другого мнения.

– И ежиха своё дитя называет мягоньким. Говорят, что он ваш друг, самый близкий и верный. Скажите, как мне себя вести с ним? Ударить по руке или принять предложение?

Ну, всё. Для смеха уже места не осталось. Женщина затронула серьёзный вопрос.

«Сам же дал ей при встрече такую установку: ничего не скрывать, делиться с ним наболевшим, быть преданной», – подумал он, с одной стороны, одобряя себя, а с другой стороны, понимая, что дело принимает комедийный оттенок. Ещё не сошла улыбка с его лица, как он понял, что Симатова на всякий случай хочет если не взвалить всю вину на него, то, по крайней мере, разделить поровну.

«В серьёзных состязаниях слабых противников не бывает», – снова вспомнил он слова своего тренера по самбо в симферопольском училище. Сколько раз он убеждался в правоте этих слов!

Ох уж эти влюблённые! Разве нельзя было, не говоря ему ни слова, амурничать себе на здоровье…

Если бы Халиль покорил Симатову «с первого захода», Саит ничего не узнал бы, и голова у него не болела бы. Что, он должен подсказывать своей бухгалтерше, с кем и когда спать?.. И за это брать на себя ответственность? Смех и грех, да и только.

Но что поделать? Раз уж дал установку, терпи. Что-нибудь надо навешать на уши этой женщине, вопросительно поднявшей на него свои серые глаза.

– Фирая Вагизовна, это, сами понимаете, деликатный вопрос. Каждый решает его по-своему. Даже не знаю, что вам посоветовать. На вашем месте (боже упаси, конечно) я не спешил бы ни с отказом, ни с согласием.

– Ладно, постараюсь держаться такой линии, если получится. Спасибо.

Как только вышла бухгалтер, в двери засветилась плешь Халиля, затем появился и весь он: видимо, ждал, когда выйдет Симатова, или видел, как она вышла.

– Умеешь кадры подбирать, Саит Яруллович, молодец.

– Помнишь, когда дверь ресторана охранял, ты сам же учил меня отличать алкаша от просто пьяницы.

– У каждого времени свой герой. Я имею в виду Фираю Вагизовну.

– А что с ней?

– Интересная женщина.

Саит и с этим «клиентом» решил ваньку повалять. Ведь дуракам легко живётся. Отчего же хоть немного не побывать в их шкуре?

– Что значит «интересная»? Хоть режь меня на куски, а не пойму я это слово. Котелок не варит. Я читал и слышал, что женщины бывают красивые и некрасивые, умные и глупые, бесцеремонные, испорченные, избалованные, распущенные, холодные, горячие, злые, добрые, болтливые, молчаливые и так далее. А вот что такое «интересная женщина» – не знаю, честное слово. С чем её едят-то?

Халиль растерялся от того, что хозяин не понимает такой, казалось бы, простой вещи. Переминаясь с ноги на ногу и раза два сняв и надев снова свои очки, он принялся, наконец, объяснять:

– Ну… И работа у ней спорится. Миловидная, как и положено… интересной… гм-м… женщине… Словом, всё у неё на месте.

– Что, уже успел провести экспертизу, старый чёрт, ментовское отродье?

Он придал лицу серьёзнейшее выражение. Смахнув какую-то пушинку с лацкана тёмно-синего пиджака, который так любят надевать японские нувориши, он задумчиво произнёс:

– Если у кого-то не будет «всё на месте», как задумала мать-природа, значит, это существо противоположного пола?

Халиль наконец понял, что Саит издевается над ним, но обижаться сегодня ему было невыгодно. И он выложил начистоту:

– Мне нравится эта женщина. От тебя не скрываю.

– Что, понравилось, как она дебет с кредитом сводит?

– Да я о другом. Её фигура, походка, умение держать себя.

– И мне всё это в ней нравится, – Саит продолжал морочить ему голову.

– Ты её себе берёшь? – не скрыл своего беспокойства Халиль.

– Как это «берёшь»? Она ведь давно уже «взята». Три месяца у меня работает.

– Удивляешь ты меня, Сайт, в последнее время. Не поймёшь, то ли шутишь, то ли серьёзно говоришь.

Шеф решил прекратить игру. С помощником у него были дела и посерьёзней. Хватит трепаться.

– Меня не интересуют твои амурные приключения. Я слышал, что умный человек любовницу ищет не на работе, среди сотрудниц, а значительно дальше, например, на Багамских островах. Я не хочу вторгаться в твою личную жизнь. Но твои амуры, заруби себе на носу, не должны мешать общему делу.

Халиль не любил и не принимал критики – даже если это ложка критики в бочке похвалы. Он считал себя совершенным во всех отношениях и получал удовольствие от осознания этого.

– Ты считаешь, что я небрежно отношусь к своим обязанностям?

Саит видел, как сильно изменился в последнее время Халиль. Стал высокомерным, заносчивым, важным. Он носился со своим чванством как с писаной торбой, при каждом удобном случае унижая своих подчинённых. Саит не обратил бы особого внимания на эти выходки Халиля. Всё-таки Халиль когда-то, считай, почти подобрал его с улицы, помог ему. А Саит был из тех, кто на одно добро способен ответить тысячью добрых дел. Поэтому Саит терпел выходки Халиля, терпел, скрепя зубами, не выдавая своего неудовольствия. Лишь наблюдал, как наблюдает иногда лев за норой лисицы.

Но нельзя ослаблять вожжи. Считая себя незаменимым человеком, которому всё прощается и сходит с рук, Халиль стал поговаривать и в адрес Сайта, что, дескать, он делает ошибки, несправедливо делит доходы, себе больше берёт. Даже при посторонних лицах, случается, забывает Халиль прикусить язык. А его приятели, с целью выведать как можно больше интересного, подначивают Халиля, уверяя его в том, что без него, Халиля Нигматуллина, фирма не достигла бы успеха, что всё в ней держится на Халиле, что, если бы не он, давно бы «Игелек» развалился, как карточный домик. А Нигматуллин прельщается этими мыльными пузырями.

Сегодня Сайта, однако, очень удивило, даже поразило то, как легко воспринял Халиль слова о его недостатках, его несдержанности на язык, отсутствии чувства меры.

– Это всё наговоры врагов, Саитжан. Они хотят испортить наши отношения, вбить между нами клин.

– Но я же сам вижу твои выходки, твои выкрутасы. Ни один вопрос ты не торопишься решать, или не хочешь? Сидишь в своём кабинете, как охранник.

Ответ Нигматуллина чуть не лишил Сайта дара речи.

– Не старайся быть крутым, Сайт, у тебя не получится.

Сайт, прошедший огонь и воду, столько раз смотревший смерти в лицо, настолько оторопел, что не заметил, как спросил:

– Почему так думаешь?

Этот нечаянный вопрос мог положить конец авторитету, завоёванному Сайтом с таким трудом.

– Крутым нужно родиться, – продолжил смеясь Халиль. – А у тебя душа мягкая, как воск.

– Халиль, не перебарщивай, и лапшу мне на уши не вешай. Я тебе сказал. И заруби себе на носу: в последнее время, кроме кривляния, ты практически ничем не занимался.

Халиль хорошо знал характер Сайта. Сколько бы он на него ни кричал, ни орал, а с работы не выгонит. Ну, выговорится, обругает прилюдно. Ругань не СПИД, от неё не умирают, дерьмо к золоту не прилипает.

Было бы не совсем правильно утверждать, что Нигматуллин очертя голову влюбился в Фираю. Да, ему нравилась её фигура, движения, походка. Сколько раз во сне он обнимал её. Но в сближении с Фираёй он видел другую, тайную цель, о которой даже себе боялся признаться. Коалиция против Сайта – это, пожалуй, чересчур сильно сказано, и всё же… Не помешало бы Халилю знать денежные и банковские тайны фирмы, её финансовые возможности, диапазон купли-продажи, сакмановскую часть дохода. Вторую ошибку Халиль допустил, подумав, что бухгалтер, будучи в курсе всех финансовых подоплёк, после первой же ночи с ним откроет ему секреты фирмы. Не зря говорят: век живи – век учись.

Сакманов и не знал, что его заместитель и Фирая уже встречались в «укромном» местечке. Нигматуллин снял комнату в гостинице и пригласил бухгалтера «отдохнуть», поболтать. Само собой позаботился о выпивке и вкусной закуске. Посидели, болтали о том о сём, выпили. Но как ни старался Халиль «раскрутить» Фираю, она неизменно отвечала: «Не будем сегодня о делах говорить». Словом, никаких тайн Нигматуллин так и не узнал. Через два часа Фирочка начала восстанавливать на лице румяна, пудру и помаду, слизанные любвеобильным Халилем.

– Извините, Халиль Газизович, я спешу. Муж взял билеты в театр.

– Жалко, – сказал Халиль и пригладил на голове остатки волос. – Учти, что я не тронул тебя. Видишь, какой порядочный я человек.

– Этого я как раз и боялась, Халиль-абый, – сказала бухгалтер, вешая на плечо дамскую сумочку.

Просьбу Нигматуллина о том, чтобы «свидание и всё, о чём там говорилось, осталось в тайне», прервал звук захлопнувшейся двери.

С досады Халиль выдул всё спиртное, щедро им закупленное, и завалился спать при открытом окне.

На другой день в контору пришла его благоверная – Майсара-ханум.

Саит всего несколько раз видел супругу своего друга. А первая и единственная встреча произошла ещё когда он верным псом охранял двери ресторана. Зачем Майсара пришла тогда на работу мужа, Саит толком не знал: то ли соскучилась она по муженьку, то ли проверяла его. Халиль сначала сильно побледнел, увидев жену, но быстро взял себя в руки и шутливо сказал Сайту:

– Знакомься, моя благоверная.

Сакманов внимательно оглядел эту женщину, которая бросила своего первого мужа и с ребёнком ушла к какому-то паршивому участковому менту. Маленькое круглое лицо, розоватая с желтизной кожа, средний рост, ноги короткие – словом, ничего примечательного, обычная татарка. «Зачем нужно было отбивать её у теперь уже покойного мужа? Такую он мог где угодно найти, – подумал тогда Сайт, – погубил человека из-за своей похоти».

Спонтанно, откуда-то изнутри, не подчиняясь разуму, возникло тогда в нём чувство неприятия, осуждения, даже отвращения к тому, что сделал Нигматуллин. И ничего Саит не мог поделать с этим чувством.

Больше они не встречались. Даже на их с Зульфиёй свадьбу не пришла Майсара. Халиль один сидел на почётном месте.

А сегодня Майсара-ханум сама пришла к Сайту. Выходит, понадобился ей Сайт.

Секретарша сказала:

– К вам Майсара Нигматуллина. Она не супруга Халиля Газизовича? Только сам Халиль-абый на работу ещё не пришёл.

Саит попросил своих сотрудников временно покинуть его кабинет и стоя поприветствовал вошедшую женщину. Он уже знал, что Халиль не вышел на работу. «Видно, «перебрал» Халиль, приболел или что-то в этом роде, – подумал Сайт. – А она что, с жалобой какой пришла? Этих женщин не поймёшь».

– Проходите, садитесь, Майсара… Простите, отчества не знаю. Рад вас видеть.

За последние несколько лет «уворованная» жена Халиля сильно сдала, постарела. Появились морщины на лбу, шее, возле глаз, кожа обвисла. И без того маленькие глаза, оттенённые выступающим лбом, запали внутрь, словно стыдясь или боясь чего-то. Словом, и на этот раз хозяин «Игелек» не нашёл черт миловидности в супруге своего заместителя. «Вечно ты подходишь к человеку с заранее готовыми штампами, загодя вынесенными оценками», – одёрнул он мысленно себя и принялся за расспросы:

– Что вас привело сюда, уважаемая? Или Халиль-абый зарплату домой не принёс? Кстати, его на работе сегодня что-то не видно. Уж не приболел ли?

– Да нет. И деньги, и вещи приносит. Тут полный порядок.

– Дочек не обижает?

И на этот вопрос последовал отрицательный ответ.

Нервно перебирая пальцами в дорогих перстнях, женщина старалась подавить внутреннее волнение. Кажется, она уже раскаивалась в том, что пришла сюда. Это обычно для человеческой психологии.

– В чём же тогда дело? Может, чай поставить?

– У меня не было конкретного повода прийти к вам, Саит Яруллович. В волнении, сгоряча пришла я сюда, а теперь… растерялась. Вопрос мой деликатный. Не к кому мне больше идти, вот и пришла к вам. Я хотела поговорить с вами о Халиле. Он очень изменился. И вы, наверное, потакали ему. Слишком возвысили его…

Ничего ещё не понимая, Саит обречённо подумал: «Ну, вот тебе, бабушка, и пироги!»

– Раз уж начали, говорите, облегчите свою душу. Да и мне, может быть, пригодятся в будущем ваши замечания.

Саит старался придать беседе больше непринуждённости. Как и многие другие представители его пола, он не любил объясняться с женщинами на такие щекотливые темы.

– Извините, извините, Саит Яруллович, я вас не собираюсь обвинять. Да и права у меня такого нет. Дело в другом. Говорю же, Халиль очень изменился, испортился. Ведь когда чувствуешь в муже крепкую опору, когда…

«Ближе к делу», – чуть было не сказал Сайт. Хорошо, что удержался.

– Вы знаете, что Халиль ужасно ревнивый человек? Этой своей ревностью он меня буквально до белого каления доводит, всю душу извёл, раньше времени в могилу загоняет… Уж чего я только не пробовала, чтобы отвадить его от этой болезни. И лекарства разные в чай подмешивала, давала ему заговорённые ворожеей соль, фрукты. Ничего не помогает. По-прежнему проходу не даёт.

– Может, с вашей стороны есть какая-то вина? Только ли он виноват?

Тут женщину словно прорвало.

– Поймал он меня хоть с одним мужчиной? Боюсь, в этом деле я вам не помощница. – В глазах Майсары-ханум выразилась боль непонимания, обиды, возмущения. Лицо её вспыхнуло румянцем, даже руки по локоть покраснели.

– Побойтесь Бога, Саит Яруллович. Мне только любовника не хватает. И так живу, как таракан, забившись от света в нору, боясь показаться людям. Да кому я нужна, Господи?! К мужу первому он ревнует. Каждый вечер изводит меня вопросами: «Кого ты больше любишь, кто из нас лучше?» Стараюсь угождать ему ответами, говорю: «Тебя, тебя больше люблю, разве иначе ушла бы от первого мужа!» Так нет, не верит, не отстаёт, доказательств канючит, как ребёнок капризный. Всё пристаёт, душу изводит. – Женщина смахнула рукавом слёзы: – Вы ведь знаете нашу историю?

– Что было, то быльём поросло. О будущем надо думать.

– И не только к нему, – продолжила тему Майсара. – Даже на улице, если взгляну на какого-нибудь мужчину помоложе (я же не слепая), тут же вскидывается, начинает обвинять в том, что у меня на уме один только разврат.

– Интересно… И странно… Никогда бы не подумал, что Халиль Газизович до такой степени ревнивый. Может быть, эта ревность – признак любви?

– Ничего подобного, Саит Яруллович. Если взгрустну, услышав по телевизору какую-нибудь песню, он опять взвивается: «Ты первого мужа вспоминаешь, растаяла, как у него на коленях!» Прямо на глазах дуреет. Не знаю, как себя и вести.

Сакманову нелегко было определить своё отношение к этому конфликту. Он знал, что нет на свете хуже того дракона, что встаёт в отношениях между мужем и женой. Что же он, Сайт, должен делать? Стыдить, упрекать Халиля? Эта женщина пришла искать поддержки, защиты. Да, с возрастом характер человека портится, его духовный мир обрастает разными мерзостями.

– Я понимаю ваше состояние. Трудно жить, когда нет взаимного доверия, – начал он с общих, дежурных слов.

Кажется, Майсара снова не прочь всплакнуть.

– Как мне известно, вы женились по любви, преодолев все преграды, все условности. У вас две дочки. Сейчас уже поздно… Значит, судьба у вас такая.

Не обращая внимания на словесные выкрутасы Санта, женщина продолжала:

– Вы знаете нашу историю? Это необычная история нарастала снежным комом, быстро стала известной.

– Халиль рассказывал.

Но женщину, решившуюся до конца излить свою душу, уже невозможно было остановить.

– Из-за этого милиционера какого святого человека я потеряла. Лежит, наверное, сердечный, в обиде на меня. Бог наказал меня за мою жестокость. Я погрязла во лжи, в грехе. Мне суждено, видно, вечно гореть в аду.

– Теперь-то что толку раскаиваться?

С возрастом женщина всё чаще думает о потустороннем мире, поддаётся чувству раскаяния за совершённые грехи.

– Ночами просыпаюсь, дрожа, как осенний листок на ветру, от того, что снится первый муж. Извелась я. А тут ещё Халиль в печёнках сидит со своей ревностью.

Переживания гостьи, кажется, достигли апогея. Сайту искренне стало жаль её.

– Никто доподлинно не знает о моей судьбе. Ведь он взял меня почти насильно, угрозами, обманом, шантажом.

Вот этому Саит уже не поверил. Он знал, что если женщина не захочет (действительно не захочет, а не для проформы, как та курица, бегущая от петуха и думающая: не быстро ли я бегу?), то взять её невозможно. Её можно избить, изнасиловать, убить…

Но взять невозможно… Может, Халиль нашёл какие-то новые методы?

– О нашей тайной встрече он сам донёс моему мужу. Мы были пойманы самым бесстыдным образом. Последняя часть спектакля вам известна.

Она попробовала улыбнуться, от чего глаза ещё больше ушли в глубь лица. Её маленькое лицо было суровым и печальным.

– Значит, он любил вас.

– Может быть… А может, мстил за то, что я так долго ему не уступала, отталкивала его… Сейчас разные мысли в голову приходят. Его язык оказался длинным, лживым и прожорливым, как у змеи, захватывающей своим языком несчастную жертву.

«Сразу видно – учительница. Говорит убедительно, доходчиво», – подумал Саит и решил вставить своё слово, чтобы не обидеть женщину, как-то поддержать её надломленный дух.

– Так ведь мы ещё не стары!

– Я и сама думала об этом. Да кто посмотрит на женщину, которой скоро пятьдесят стукнет. Сейчас вон какие девахи подрастают, сами на мужиков кидаются.

Сакманов встал, прошёлся по кабинету.

– Может, вы сами слишком много ему потакали, слишком баловали, уступали во всём, словом, под его дудку плясали? То есть не вы ли его испортили?

В этом вопросе была завуалированная и своеобразная похвала женщине, и это сразу было понято и оценено.

– Наверное, и сама я виновата, Саит Яруллович. Халиль ведь в общем-то неплохой человек.

– Мы бы с вами и не говорили тут о плохом человеке. Тем более времени у меня в обрез, ради вас я, как видите, даже совещание прервал.

Саит перевёл дыхание, выдержал паузу, а потом совершенно другим – уже официальным, почти строгим голосом спросил:

– Ну, и что я должен делать? Сделать товарищу Нигматуллину серьёзное предупреждение о его недостойном поведении? Читать ему мораль о такой позорной черте характера, как гипертрофированная ревность? Уговаривать его, чтобы больше не приставал к жене со сценами ревности, иначе выгоним с работы? Так, что ли?

– Нет, нет, что вы! Только ради бога, не говорите, что я была у вас! Не то скандал устроит…

– А раз так, зачем вы мне рассказывали все эти истории? Думаете, мне легче будет жить, если я буду в курсе ваших событий?

Майсара-ханум растерялась. Внутри неё шла какая-то мучительная борьба.

– Просто я хотела, чтобы вы знали: если со мной что-то случится… И… потом… Вообще-то я по другому поводу. Вчера Халиль дома не ночевал. Вернулся только утром, ещё не протрезвевший. Выпил полный стакан водки и завалился спать. Со мной даже словом не перекинулся…

Проводив Майсару, Сайт, поняв подоплёку событий, вызвал Фираю, правда, совсем по другому поводу. Они долго беседовали. Но Фирая ни слова не проронила о вчерашней встрече с Халилем. Казалось, Сакманов вправе был рассердиться на неё за нарушение уговора. Но он, наоборот, лишь ещё более зауважал эту женщину, знавшую себе цену. «Не из продажных. Ей можно довериться».

И всё же, когда она уже взялась за ручку двери, Саит как бы невзначай проронил:

– Кстати, сегодня Халиль Газизович на работу не вышел. Без него как-то неуютно стало…

Фирая спокойно пожала плечами, как бы говоря: «Я то при чём?» Но от внимания Санта не ускользнула лукавая улыбка, тронувшая уголки её губ. И тогда он окончательно всё понял.

В тот день Саит не успел решить треугольник «Фирая – Халиль – Майсара», да и не было, откровенно говоря, ничего особенного в этих банальных ситуациях. «Роман» остался незавершённым…

12

Сидя возле больного, задумчивого и чему-то улыбающегося, Фарида решила, что пришёл подходящий момент деликатно сообщить ему о предстоящей выписке.

– Знаете, Саит Яруллович, мне как-то неудобно говорить, но дело в том, что через три дня вас решено выписать. И главврач, и хирург торопят. Да и эти три дня я сама выпросила.

Хоть и пролились последние слова благоприятным дождём на душу больного, он всё же попытался воспротивиться:

– Зачем же нужно было просить целых три дня для какого-то одинокого вредного дядьки? Неужели ты так привязалась ко мне?

– Я хочу, чтобы вы ушли отсюда самостоятельно, на своих ногах. Хочу видеть результат последних трёх месяцев моей жизни.

И она тут же вернулась к вопросу о выписке:

– Дело в том, что в этой палате обычно лежат пять-шесть человек – больные рабочие, пенсионеры, которые после дачного сезона привыкли здесь набираться сил. Они и шумят, требуют.

– Не волнуйся, Фарида, за всё заплачу. Скажи начальству, что, кроме этого, произведу полный ремонт. Заменю кровлю, чтобы та «хулиганская» жестянка на ветру не стучала. А тебе… Тебе я по гроб жизни обязан. Всей моей жизни, всего моего богатства не хватит, чтобы оплатить хотя бы часть твоих забот…

Саит чуть было не вошёл в пафос, но заметил, что Фарида явно чем-то озабочена. Она сидела, нервно теребя пальцами края халата, даже не замечая, с каким вожделением Саит перевёл взгляд на её круглые, как маленькие мячики, коленки. Нелегко ей было преодолеть смущение и стыд. И всё же она сказала:

– После выписки из больницы вам наверняка потребуется опытная сиделка-медсестра, чтобы окончательно, по-настоящему встать на ноги. А у вас, я слышала, нет жены.

– Одна меня бросила, другую убили.

– Какое ужасное слово – «убили»… Пусть земля ей будет пухом.

– Спасибо за доброе слово.

– Я хорошо знаю все ваши раны, ваше давление, сердце, особенности дыхания и… другие особенности. Словом, я готова помогать вам до окончательного выздоровления. Если, конечно, сочтёте нужным. Не думайте, что напрашиваюсь.

Об этом Саит должен был подумать сам. Вернее, сам должен был начать об этом разговор. Но что-то его удерживало. Что?..

Его квартира стояла пустой. На даче в Матюшине можно жить и зимой. Звали к себе и Ахмадиша-бабай с Хаернисой-апа.

«Слава Аллаху, есть куда человеку приткнуться», – подумал он. И всё же не мог прийти к какому-то решению.

Не заключена ли в робком, стеснительном предложении Фариды собственная, потаённая мечта Санта? Действительно, кто, кроме Фариды, лучше знал состояние Сакманова? Ведь она буквально вытащила его из могилы. Все эти врачи, мимолётно заглядывающие в палату, после операции сами во всём полагаются на опытность медсестёр.

Фарида выглядит искренней. А то, что она оступилась тогда, в случае с ребёнком, можно простить. Её толкнули на такой шаг обстоятельства, бызвыходная ситуация, наконец, уровень нравственности в советском обществе.

И всё же Сайт, привыкший всё взвешивать и во всём сомневаться, заколебался, когда Фарида сама предложила ему свои услуги. Почему именно Фарида Мутыгуллина, которой он причинил когда-то зло, взяла его под своё крылышко, заботилась о нём как о самом близком человеке? Не пригрозил ли кто-нибудь ей? Не заплатили ли ей?

Нет, вряд ли можно проявить такую теплоту, такое милосердие, самоотверженность, даже привязанность, руководствуясь только приказом или деньгами.

Да, многое для Сайта ещё было непонятно. В поведении Фариды, вернее, в её личном отношении к нему тоже много странного. Как только Саит начинает открывать перед ней душу, говорит о любви, она тут же переводит разговор на другое. Хоть и выглядит она со стороны обычной медицинской сестрой, но в душе своей далеко не обычна, не ординарна, словом, не из тех, на ком можно, фигурально выражаясь, воду возить. Видимо, горькие уроки жизни не прошли для неё даром. Обжёгшись на молоке, и на воду дуют.

«Значит, Фарида вырвала его из когтей смерти, выходила. Кроме того, она к нему, по крайней мере, привязана, как она сама недавно призналась. Возможно, она полюбила Санта, хотя и не говорит об этом прямо? Вряд ли бы она так старалась только для того, чтобы заполучить мужа. Мало ли сейчас молодых, здоровых, богатых, горы способных своротить парней?! По сравнению с ними мужская сила Санта больше напоминает, наверное, морковный сок, чем крепкий чай. Хотя, кто его знает…»

Однако нужно было ответить Фариде. Тишина застоялась. В груди Санта колыхался больной вопрос:

– Фарида, скажи, пожалуйста, прямо, без обиняков! Кто приказал тебе ухаживать за мной, просиживать возле меня дни и ночи? Милиция? Мои ребята? Большие деньги предлагали?

– И это верно. То есть просителей было немало. Авторитет у вас, оказывается, высок. Главврачу даже из правительства звонили. Несколько раз звонил полковник… то ли Гаяров, то ли Таиров, то ли Саяров… Говорят, когда он звонил последний раз, то предупредил главврача: «Головой отвечаешь за его жизнь!»

…Но я взялась за ваше лечение не по чьему-то приказу, а по своей воле. Сначала использовала очередной отпуск, потом за свой счёт два месяца взяла…

– Постой-постой!.. Так ты, Фарида, на работе сейчас не числишься? – удивился Сайт.

– Да какой толк от нашей зарплаты. Что получила, что не получила. Всё равно приходится в других местах подрабатывать или на хлебе с молоком сидеть.

– Значит, ты и приработки забросила из-за меня? – задал глупый вопрос Сайт.

– Наше демократическое государство ещё не готово, к сожалению, выделить на каждого больного по медицинской сестре, – резонно заметила Фарида, – но я выкрутилась. Не голодала. Да и ребята ваши помогали материально. И свои сбережения у меня были.

Много ли надо, чтобы растрогать больного человека? Саит взволнованно приподнялся с кровати, взял Фариду за руку, поцеловал её.

– Зачем же такие жертвы, сестричка? Я же тебе такую душевную травму нанёс, а ты… Кто ты?..

– По паспорту – Фарида Мутыгуллина, – лукаво ответила она, лучисто смотря ему прямо в глаза.

– Да на какого чёрта я тебе сдался, старый хрыч, дуб с опавшей корой? Ведь говорили, что я не выживу.

– Я решила оставить вас в живых для себя, если это вас устраивает, Саит Яруллович… Ведь тогда… тогда я так и не получила вашего благословения, – просто ответила женщина.

– Чтобы потом отомстить? – вырвалось у Сайта.

– Об этом мы уже говорили, зачем повторяться. Видно, не раз мы ещё будем натыкаться на эту опухоль. Лишь бы она в рак не превратилась. Саит-абый, мужчины женщин всё равно не поймут, в чём я и убедилась. Даже самые умные и богатые. Такими уж создал нас Всевышний… Вместо того чтобы мстить, мы иногда влюбляемся… Видно, нельзя плевать в старый колодец.

Сайта охватило радостное и в то же время какое-то трудное волнение. Не скрывая чувств, он попытался обнять Фариду за талию, но она мягко, осторожно уложила его на постель.

– Так и быть, раскрою ещё одну тайну. Хотя на этот шаг у меня не было права, но я вынуждена была всем солгать, что вы мой муж. По-другому не получалось.

– Очень правильно поступила, Фарида. Мы этот обман, надеюсь, превратим в правду, вот и всё! – воскликнул Сайт.

Он устал после долгого разговора и нешуточных волнений, но чувствовал себя прекрасно, просто счастливо.

В эту минуту в палату вошёл тот молчаливый рыжий охранник, вышедший было покурить. Медсестра слегка отодвинулась от пациента, взяла его руку и стала проверять пульс.

…В том, что Фарида неравнодушна к нему, Саит удостоверился вскоре после того, как пришёл в сознание. Другие медсёстры подменяли Фариду обычно только тогда, когда большинство больных спали.

Скоро Сакманов стал различать, узнавать богинь в белых халатах, открыл для себя новых людей. И это было признаком выздоровления. В одной из них, кроме красоты, он заметил одну странность. Стоило сказать ей комплимент, восхититься ею, как она тут же испуганно вздрагивала. В её тёмно-зелёных глазах мерещились солнечные лучи, пробивающиеся сквозь густую зелёную крону. Пышные светло-рыжие волосы обрамляли её редкий для женщины широкий лоб, резко очерченные чувственные губы.

тут же сочинил Саит шутливый стишок, который медсестре, конечно, не прочитал.

Кожа её была сахарно-белая и, наверное, сладкая, как сахар, кто знает?

Однажды они разговорились.

– Хотелось бы имя ваше узнать, красавица, а то так и помру, не узнав, как вас зовут.

Девушка отвечала серьёзно:

– Ну, сейчас-то вы уже точно не умрёте, Саит Яруллович. Ваш организм уже научился сам бороться за себя. Как постоянно готовый к нападению зверь…

– Мне нравится такое сравнение.

– Это медики такое сравнение придумали. А зовут меня Лениза. Ночами, когда Фарида выбивалась из сил, я подолгу сидела у вас, хотя вы и не знаете об этом…

Отблески зарниц заиграли в её зелёных глазах.

Оказалось, что она родилась в смешанном браке.

– Мать татарка, но татарский я почти не знаю. А кем был по национальности отец, до сих пор не имею представления. То ли хохол, то ли белорус. Он давно бросил нас. Меня мать одна вырастила.

– Что вы обо мне знаете, вообще, что говорят обо мне?

– Нам не дают сведений о пациентах. Мы должны знать только историю его болезни и следить за его выздоровлением. Методы лечения зависят от нас. Вернее, мы доводим до ума указания врачей.

– То есть время встречи больного с Газраилем фиксируете вы?

– Всё во власти Бога. Мы в этом мире лишь мимолётные гости, – вздохнула Лениза и добавила с какой-то ноткой раскаяния: – Если бы всё зависело только от нас, медсестёр, мы дали бы вам столько жизни, сколько в вас влезет. Увы!.. Что толку сетовать на нас…

Девушка старалась говорить серьёзно, но видно было, что ей трудно даётся официальный «нравственный» тон. Уголки её большого подвижного рта выдавали в ней натуру вовсе не «сухую».

– Ну, если люди вовремя не будут покидать этот многострадальный мир, то скоро от них на земном шарике яблоку негде будет упасть.

Медсестра лишь всплеснула красивой, с изящными пальцами рукой:

– Не об этом речь, Саит Яруллович. Человек живёт лишь треть отпущенного ему времени. Ворона, беркут, черепахи – и те живут дольше. А венец природы – гомо сапиенс – умирает так рано. Почему?

Сакманову понравилось, что девушка так философски рассуждает о жизни. Ведь каждый человек красив и умён по-своему. «Мы представляем себе медсестёр манекенами обученных лишь делать уколы, измерять давление. А они, оказывается, умеют философски оценивать труд».

И всё же Сайту не хотелось углубляться в эту отнюдь не радостную тему.

– А я знаю! – приподнялся с кровати Сайт.

Белая и мягкая, словно лебединая, ладонь Ленизы успокаивающе легла на лоб больного. Сакманов получил от этого нежного прикосновения огромное облегчение, невыразимое удовольствие, по всему телу пробежала тёплая волна, запульсировав в сердце.

– Что вы знаете?

– Знаю, как спрягать по падежам в русском языке, знаю, как найти юг по компасу. При необходимости могу сварить плов из обезьяны.

Изумрудные глаза как-то странно взглянули на него. Была в этом взоре то ли ласковая теплота, то ли какое-то снисходительное удовольствие.

Уголки рта раздвинулись в милой улыбке, но смеха не последовало. Хоть и любила Лениза поговорить, но на дешёвый юмор не поддавалась. Не скрывая своего тёплого отношения к Сайту, она тем не менее старалась держаться сдержанно, ровно, даже строго, хотя это у неё не совсем получалось. Сайту казалось несколько странным такое поведение Ленизы, но вскоре другая медсестра-простушка по имени Гульчачак открыла ему, что причиной такого настроения Ленизы является не кто иная, как Фарида. Оказывается, когда Сакманов пережил кризис и стал по-настоящему поправляться, бойкая Фарида решительно предупредила обеих сестёр, данных ей в помощь: «Девушки, этот – мой! Умерьте свои аппетиты». Сказала, как отрезала.

Поэтому-то и были скованы в отношении с ним эти две девушки, по натуре общительные и разговорчивые.

– Я затронула лишь этот вечный вопрос – почему человек живёт так мало, – сказала Лениза, с опаской поглядывая на дверь. – Не сомневаюсь: вы много знаете, много умеете…

Но идущему на поправку Сайту хотелось шутить, радоваться жизни.

– Если очень хочешь знать, Лениза, людей косит слепая безответная, несчастная любовь.

– Вовсе нет, – встряхнула густыми волосами Лениза. – Человека губит обжорство, пьянство, курение… Нас старит то обстоятельство, что мы не ценим, а зачастую и в грош не ставим друг друга…

Увлёкшуюся Ленизу прервала вплывшая в палату Фарида.

Лениза тут же замолчала, даже неловко заёрзала, будто пойманная на месте преступления. Слово – этот путь в сад наслаждения – было прервано.

Сколько потом ни старался Сакманов, но так и не смог вызвать Ленизу на непринуждённый разговор. Видимо, девушка получила очередной нагоняй от Фариды.

Благодарен был Саит и второй медсестре – Гульчачак. Это была истинная дочь татаро-башкирских степей: среднего роста, смуглая, подвижная, круглолицая, с быстрыми чёрными глазами и маленьким пухлым ртом. Гульчачак считала себя обделённой природой (вон у Ленизы глаза, словно лесное озеро, рот до ушей, а лоб, как у Сократа), хотя и нравилась представителям мужского пола.

«Шоколадным» красавицам следовало бы позавидовать естественному цвету кожи Гульчачак. Её полные ножки, (хоть и были чуть короче туловища), всё же прекрасно гармонировали с крутыми бёдрами, довольно тонкой талией и высокой упругой грудью. Особый шарм придавали ей две маленькие родинки возле глаз.

Словом, у сельской татарской девушки, выросшей на вольном воздухе, натуральных продуктах и естественном сознании необходимости каждодневного труда, несомненно, есть своя особенная стать, своеобразная прелесть. Гульчачак и Саит почти и не встречались. Но даже во время своих редких дежурств Гульчачак своей непосредственностью, природной простотой, прямотой помогла Сайту многое уяснить, многое поставить на свои места. Это случилось за несколько дней до выхода из больницы.

– Сестричка, что-то я не припомню тебя. Первый раз сегодня мне укол делаешь?

– А что, больно сделала?

– Да нет! В мою задницу хоть с шишкой на конце иглу втыкай – всё равно ничего не почувствую. Я к тому, что не видел тебя, кажется.

– Я у вас… Сейчас… Сколько уже будет?.. Уже второй месяц к вам хожу. Дежурю дважды в неделю. Сначала Валя Никитина дежурила. Недавно на пенсию вышла. А потом мне поручили.

– Почему-то я тебя не припомню. Имя твоё, вообще-то, знаю. Лениза сказала. Но и только.

Медсестра задумалась, поджав и без того маленький ротик. Потом лукаво улыбнулась:

– Где уж вам меня помнить. Вы же были сначала таким тяжёлым. В смысле: тяжелобольным. А потом Фарида-апа, поручая нам дежурства, делала вам успокоительный укол и говорила: «Пусть поспит, сил набирается». Так что когда я возле вас сидела, вы всё спали и спали, как грудной ребёночек. Наверное, потому быстро пошли на поправку. Только Фариде не говорите об этом, ладно?

Древние были правы: где любовь, там обязательно и коварство. Когда верх берёт коварство, любовь угасает…

Больному захотелось поднять настроение девушки, с помощью которой он сделал немаловажное открытие. Не зря говорят, что добрый язык свеж, как весна, злой язык – грязен, как осень.

– А я про тебя одно стихотворение знаю, – заинтересовал Саит девушку.

Среди принесённых ему в палату книг была и антология русских поэтов, кажется, её принесла Альфия, жена Мисхата. Сакманову вспомнилось стихотворение Сергея Наровчатова:

Гульчачак, не понимая, обидчиво поджала губы-вишенки. Глаза ещё больше сузились:

– Так он что, над нами, надо мной смеётся?

– Это уж на совести поэта. А вообще-то он пишет, кажется, о ловкости, бойкости татарок.

– Может быть… – протянула Гульчачак, поднимаясь со стула. – Вы уже почти выздоровели, Саит Яруллович, и шрамы меньше заметны, – сказала она с какой-то грустью.

– Как у татар говорят: околеет конь – останется подкова, батыр поправится – останется рана.

– Будьте здоровы, живите долго, – выпалила она и быстрыми шажками выпорхнула из палаты.

Саит любил шутить с медсёстрами. Ведь что ни говори, женщина не прощает мужчину, если тот не обращает на неё внимания. Равнодушный к женщине мужчина может стать её «личным врагом». Боже упаси, только этого Сайту не хватало.

13

Мысли… Мысли… Вы можете обрастать крыльями мечты, давить камнем или быть просто ординарными, будничными, серыми…

Сегодняшние мысли и воспоминания больного Санта – о человеке и событиях из совсем другого, словно позабытого мира.

Саит думал о Вильсуре Садыкове, своём враге.

После гибели Мансура Мавлетова его фирму возглавил Вильсур. Много пакостей было совершено по приказу Садыкова, и всё же Саит долго не воспринимал его всерьёз, и за это чуть было не поплатился жизнью.

У этого бывшего комсомольского вожака давно прорезался зуб хищности и коварства. Бешеным псом накинулся он на Санта и его ребят. Он переманил к себе Гриба, который из-за золотого слитка Рафаэля впал в искушение и предательство, а также Коротышку, сидевшего в тюрьме вместе с Шурупом. Рука Садыкова была видна и в убийстве Рафаэля, которого спутали с Сайтом. И всё же Саит склонялся к тому, чтобы кровавый конфликт с Вильсуром был решён при встрече, мирным путём… В этом был свой резон: нужно было заставить Садыкова заплатить долг и прекратить взаимное кровопролитие.

Ту встречу Саит помнит в мельчайших подробностях. Даже сейчас, лёжа на больничной койке, он с удовольствием улыбнулся, вспоминая детали блестяще проведённой операции.

Была ранняя весна. Зеленели первые побеги травы, разливалось тепло, журчали ручьи. В один из таких чудных весенних дней глава фирмы «Эдельвейс» получил приглашение явиться в администрацию Караваева. Можно было, конечно, и не идти, тем более что с этим районом у Садыкова не было особых торговых операций. Но принёсший повестку омоновец – с редкими, несмотря на молодость, волосами, здоровый бугай – сказал в нос: «Советую прийти вовремя».

У Садыкова, с младых ногтей привыкшего слушаться партию и правительство, не хватило духу отказать. Не без труда нашёл он двухэтажное кирпичное здание на окраине города. Одно крыло здания занимал райвоенкомат, другое было отдано одному из отделов районной администрации.

Вильсур хотел зайти вместе с двумя телохранителями, но знакомый редковолосый омоновец преградил им дорогу:

– Посторонним вход запрещён. Не беспокойтесь, вас никто не тронет.

И сам проводил гостя на второй этаж, открыл дверь в кабинет заведующего отделом и доложил:

– Егор Николаевич, приглашённый Вильсур Садыков прибыл.

Короткого роста, толстый как окорок, с каштановыми волосами завотделом приподнялся с кожаного кресла и поприветствовал Вильсура… на чистом татарском языке:

– Рад с вами познакомиться. По правде сказать, я давно знаю вас. Как-то мы на одном из комсомольских слётов сидели вместе. Только вы наверху, в президиуме, а я, начинающий комсомолёнок, – внизу. Помню ваше пламенное выступление. Тогда ваши волосы были ещё чёрными.

Кабинет завотделом по размеру и роскоши не уступал министерским апартаментам. Мебель была прочная, добротная. Видно, надолго расположился здесь хозяин.

– Это здание раньше было полузаброшенным детским садом. Переехав, мы за два месяца сделали из развалюхи «конфетку», – хвастался хозяин кабинета.

Завотделом любил рассказывать о своём офисе, но Вильсуру было не до его разглагольствований.

– Зачем вызывали? Кажется, у меня нет дел с вашим районом, особенно с вашим отделом?

– Сейчас узнаете. Не спешите. Это… Мы хотели тут провести небольшое совещание. Тут, в соседнем кабинете тоже сидят приглашённые люди.

В ту же минуту где-то в углу огромного кабинета открылась потайная дверь, и появился сначала Халиль Нигматуллин со своей плешью, потом и сам Сакманов. Их лица излучали торжество и чувство полного удовлетворения.

Вильсур узнал своих врагов и растерялся от их неожиданного появления. Он осмотрелся, но заведующего и след простыл, а возле двери стоял тот самый здоровый омоновец.

Вильсур понял, что попался в искусно расставленные сети. Как назло, он согласился, чтобы телохранители остались внизу. Не зря в народе говорят: «Длинная кочерга не даст обжечь руку». Чёрт побери! Зачем он позволил оставить телохранителей у подъезда? И вообще, зачем он сюда притащился?

С омоновцем вряд ли справится. А Сакманов, говорят, мастер рукопашного боя. Даже если Вильсур вырубит омоновца, Сакманов в два счёта его догонит.

Нет, Вильсур не был ни паникёром, ни трусом. Хотя положение его было незавидным, он ничем не выдал, по крайней мере постарался не показать своего смятенного состояния.

Изобразив на лице подобие улыбки, он попробовал свалять дурака:

– A-а, старые знакомые, добро пожаловать! И вас пригласили на совещание? Да вот, запропастился куда-то наш Егор Николаевич. Уж не в преисподнюю ли провалился?

Руководители «Игелек» молча уселись за стол, будто и в самом деле были приглашены. Шаги их были чёткими и уверенными. Вильсур оказался прижатым к стене. Так что и на окна надежда отпала.

– Пли-из, – издевательским тоном произнёс Сайт, жестом приглашая соперника сесть напротив него.

Не дожидаясь, пока Садыков присядет, Халиль поспешил открыть свой бабий рот:

– Мы тебя пригласили не со злым умыслом. Нужно должок возвратить.

Саит жестом остановил словоохотливого заместителя. Слово-стрела должно быть выпущено из тетивы, натянутой Сайтом. Он начал не спеша, издалека, словно рассчитывал просидеть за беседой не один час.

– К чему мы пришли? Люди, бывшие ранее в одной связке, перешли в стан врагов, а те, кто стоял по ту сторону баррикады, стали друзьями. Как же это случилось, дорогой? Помнишь, Вильсур Магсумович, как мы втроём, с нами был ещё Мансур, отстреливались от бандитов, когда везли из Вильнюса мебель, кофе, ликёр? Еле-еле мы отбились от них, а потом, глуша холодную водку, поклялись никогда не бросать друг друга в беде? Не забыл?

«Разве можно забыть такое. Конечно, он помнил это приключение во всех деталях. Но при чём здесь вильнюсские события? Не на вечер воспоминаний собрались».

– Всё помню. Ваша сторона первой нарушила клятву, убив Мансура Мавлетовича, – ответил Вильсур, не зная, куда девать руки и в конце концов опустив их. Голос предательски дрогнул, не подчиняясь воле хозяина.

– Это, наверное, было ответом за Фердинанда Нигметзянова, – сказал Сайт, ничего не беря на себя и в то же время не отрицая категорически своего участия в этом деле. – Земля не принимает крови, пролитой зря, эта кровь остаётся в сердце. Мы собрались в этом кабинете не для того, чтобы выяснять отношения, подсчитывать трупы и обиды. Речь, надеюсь, пойдёт о том, как нам жить в будущем. Продолжать ли тайную вражду, войну до последнего человека, или избрать мирный путь?

– У меня к вам претензий нет, – пролепетал Вильсур, косясь на омоновца, и подумал: «Здесь не посмеют. Не то место. А на улице – мои ребята».

– Это всё слова, которые можно вывернуть наизнанку, как шубу. Я устал от ложных клятв и обещаний, – сказал Сайт, слегка потерев шею тыльной стороной ладони. Жест получился эффектным, угрожающим, хотя и несколько искусственным.

– Понимаю, что не в гости пришёл. Капкан сработан на совесть. Но я пока ничего не понимаю. Что от меня требуют? Жизнь? Или хватит крови?

Поняв, что физическая расправа ему не угрожает, Вильсур осмелел.

– Как принято у деловых людей во всём цивилизованном мире, я требую у тебя возвращения моей доли, – медленно, почти по слогам произнёс Сайт, как будто вёл урок в первом классе.

Он вынул из внутреннего кармана пиджака документ и аккуратно положил его на стол перед Вильсуром.

Беря документ, Вильсур с досадой ощутил предательскую дрожь в руках. Требуемая сумма была очень большой.

– Откуда взялся такой огромный долг?

– Процент с денег, перечисленных за сахар; доход от совместно отправленной партии сухого молока; и пять процентов от дохода, который вы получили с моей помощью за продажу машин за рубеж. В документах всё расписано по полочкам.

– Откуда я возьму столько?

– Остаться без денег – не самое страшное в этой жизни. Можно потерять кое-что гораздо более ценное…

«Попался я всё же», – мелькнуло в голове у Садыкова. Если бы мог, Вильсур собственными руками разорвал бы сейчас этого Санта. «Сакманов оказался хитрее и умнее, чем я предполагал. Придётся принять их условия». Вильсур с ужасом почуял дыхание смерти.

– Я не могу сказать сейчас же. Нужно проверить, подсчитать.

Как и Мансур, он побаивался этого «мента» Санта. Иначе он сказал бы, что долг давно уже погашен смертью Мансура. Но язык не поворачивался сказать это. Да, менталитет раба не приобретается, а рождается вместе с тобой.

– Всё уже подсчитано. Вот эту сумму нужно перечислить фирме «Игелек», а под эти две суммы нужно дать гарантии, – нажал Сакманов, кладя на стол ещё две бумажки.

– Дайте несколько дней срока!

В голосе преобладала просительная, даже жалостливая интонация.

– Поставь здесь две свои подписи! Остальные суммы подождём. Немного… Иначе не мечтай выйти отсюда живым. Не заставляй нас разговаривать с тобой вон в том кабинете!.. Мне лишнего не надо. Я беру только то, что мне положено… Там всё расписано.

Ознакомившись с документами, Вильсур застонал и запричитал:

– Это же бессовестный грабёж! Если я перечислю требуемое, то фирма останется у разбитого корыта.

– Кажется, в Коране сказано, что и в аду жизнь, если хорошо привыкнуть, может показаться раем… Короче, предлагаю решить наш конфликт мирным путём. Считаю, что обоим пора отказаться от насильственных мер.

– Мне нужно посоветоваться с товарищами: взвесить наши финансовые возможности.

– Мы прекрасно знаем, кто полный и безраздельный хозяин «Эдельвейса», – решил-таки вмешаться Халиль. – И не думай надеяться на своих охранников, что внизу остались. Наши ребята их разоружили.

У Вильсура закружилась голова и ёкнуло сердце. Ничего не оставалось, как подписать все бумаги. Саит тут же вынул из кармана фотоаппарат и тщательно заснял на плёнку всю церемонию подписания.

Таким образом, Вильсур лишился последнего шанса к отступлению. В случае его непризнания документов фотографии пошли бы вместе с другими бумагами в арбитражный суд. Такой подлости Садыков не ожидал. «Сволочь, подонок, никогда не прощу!» – ругался он про себя.

Мудрые говорят: в отношениях между двумя мужчинами не должно стоять двух вещей – женщины и документа. Каждое из этих обстоятельств может привести к драме.

Вынужденный подписать бумаги, Вильсур вовсе не собирался расставаться с денежками. Завтра же он с друзьями поедет в банк и покажет, кто хозяин его деньгам.

Но и здесь не успел Вильсур. Пока он приходил в себя после потрясения и собирал друзей на сходку, дело было сделано. В тот же день, едва Вильсур покинул пределы «гостеприимного» Караваева, Сакманов уже «слупил» деньги по первому документу.

Да, в тот день он ловко обвёл вокруг пальца этого Садыкова. Саит понимал, что Вильсур обязательно предпримет «акт возмездия». Ну и шут с ним. Глава «Игелек» раскаивался только в том, что взял с собой этого болтуна и хвастунишку Халиля. О ношения между ними всё больше и больше охлаждались.

В тот день Халиль пристал к Сайту, словно банный лист: «Расскажи о Вильсуре, кто он такой, откуда?»

У Санта хватило ума отделаться общими фразами. Медленно плыли воспоминания. Саит сам до конца должен был понять этого Вильсура Садыкова. Из разных источников, в том числе и от Мансура Мавлетова, он многое узнал о Вильсуре, который оказался настоящим «сыном своего времени».

Пламенная юность Вильсура пришлась на эпоху славного застоя, вонявшего своим ложным интернационализмом, когда создавался так называемый советский народ – нагулянное в блуде дитя коммунизма, языком которого, кстати, был вовсе не какой-то советский, а самый настоящий русский язык со скромной пометкой «межнационального общения».

На пятом курсе химико-технологического института Вильсур неожиданно для всех женился на житомирской дивчине Ларисе Петренко.

Они познакомились на танцах, регулярно проводимых по выходным дням в общаге.

Приняв на грудь бутылку портвейна, Вильсур с Сергеем Фроловым спускались на первый этаж общежития. Были они оба без пяти минут выпускниками, активистами комитета комсомола, словом, людьми известными, компанейскими и общительными. Студенты и, что особенно приятно, студентки помладше курсом поглядывали на них снизу вверх, с понятной завистью.

Только они вошли в зал, как словно по заказу объявили медленный танец. Серёжа кивнул в сторону одной из девушек, разговаривавших у окна:

– Обрати внимание вон на ту рыжую. По-моему, она не из нашего института. А так ничего: круглолицая, гладкая. Пригласи её на танец. Кто знает, может, это судьба.

И судьба Вильсуру улыбнулась. Сергей, как говорится, попал в точку. Садыков пригласил на танец своё будущее счастье.

Хоть и был он опытен в амурных делах, но никогда ещё не держал в объятиях девушку с такими высокими, упругими грудями, с такими лучистыми иссиня-фиолетовыми глазами, с такой пружинистой статью… Темпераментная и подвижная, как молодая кобылица, она любила и умела целоваться так, что дух захватывало. Украинское «Ь» придавало её речи неповторимое обаяние. Словом, парень влюбился.

Лариса окончила в Житомире техникум и была направлена по распределению на один из оборонных заводов Казани. Уже третий год она жила в общежитии и вносила свою лепту в укрепление обороноспособности страны. Скучала, конечно, по своей Житомирщине. Отрабатывать оставалось ещё один год.

– А как вы смотрите на то, чтобы остаться в Казани? – спрашивает разомлевший от близости с ней студент, готовый хоть сейчас пасть к её ногам.

– А что, мне татары нравятся. Трудолюбивый, верный в дружбе народ. Даже внешне вы похожи на украинцев. А моя лучшая подружка – татарочка Диана.

– Я вам, Лариса Харитоновна, всех татар не могу предложить. Полномочий на это нет. Могу предложить вашему вниманию уфимского татарина – Вильсура Магсумовича Садыкова.

Знойной южной дивчине, которой исполнилось уже двадцать четыре года, недосуг было выбирать и привередничать. Да и надоело ей в общаге «куковать». И холостые, и женатые парни волочились за ней сгорая от желания, но желающих вести её в загс что-то на горизонте не наблюдалось. Словом, она согласилась.

Отгрохали весёлую молодёжную свадьбу. Медовый месяц провели на родине Ларисы.

«Ну, ребята, там на вишнёвых деревьях яблоки растут, а на грушевых – дыни, – смеясь рассказывал друзьям Вильсур, – из семян тыквы вырастает арбуз, а из палки, воткнутой в землю и политой водой, получается свёкла величиной с мою башку».

Хотя у родителей Ларисы был свой дом, сад и огород, молодые не захотели там остаться. Только у собаки не бывает родины. Яркая звезда Вильсура должна была зажечься в Казани, и он свято верил в это.

Одобряемые и пропагандируемые в то время интернациональные браки давали благоприятную почву для роста карьеры.

Говорят, что карьера одного из нацменов в Москве начиналась с такого разговора:

– Та-ак… Женат?

– Да, семейный.

– Жена какой национальности?

– Русская… это… украинка… белоруска…

– Хорошо! Откуда она родом?

– Э-э… Из Воронежа… Или из Калуги…

– Утвердить. В будущем держать товарища «под прицелом». С убытием из комсомола по возрасту рекомендовать на работу в партаппарат или КГБ.

Идеологи партии и ответственные за кадровую политику товарищи знали, что выросший в смешанной семье человек никогда не станет радетелем «малой национальности» одного из родителей, напротив, он и его потомство увеличат численность русского народа и внесут свою лепту в его развитие. В трагической истории татар сплошь и рядом встречаются такие примеры.

Словом, есть основание думать, что женитьба Вильсура на житомирской девушке отнюдь не помешала его карьере. Секретаря комитета комсомола химико-технологического института очень скоро перевели в райком, потом в горком, наконец, в обком комсомола. И, наконец, он достиг одного из самых важных постов в Татарском обкоме ВЛКСМ.

Среди комсомольских работников существовали неписаные, но неукоснительно соблюдаемые законы: красиво говорить, подхалимничать перед партийными деятелями и уметь пить чуть ли не на ежедневных пирушках, в саунах и так далее (отказавшийся считался «не своим», «незрелым», а то и «стукачом»). Одобрялась и небольшая доля романтики.

Нераскрытый разврат не считался недостатком, скорее даже напротив.

Если ты не выполняешь этих неписаных законов, не принимаешь условий игры, жди перевода на хозяйственную деятельность, где придётся пахать в поте лица. В таком случае уже никогда не сможешь попасть в группу привилегированных «прожигателей жизни», живущих в своём микроклимате, как у Христа за пазухой. Рядом с молодёжным лидером обязательно должна быть молодая, красивая подруга, которая, впрочем, может меняться, как дорогие лайковые перчатки.

Вильсур не пожелал быть «белой вороной», понимая, что иначе не добьётся высокого положения в общественной карьере. Жену свою Ларису он не бил, не ругал, по-своему любил. Получил престижную квартиру в центре города. Житомирская дивчина ни в чём нужды не знала. Пока жизнь текла именно так, как она желала. Она перевезла в Казань свою мать, оставшуюся одну. Мать помогала ей растить мальчика, которому дали апостольское имя – Андрей, и которого даже тайком крестили в церкви.

И вдруг так хорошо смазанная телега жизни издала первый неприятный скрип. Одна из подруг «по секрету» рассказала Ларисе, что её Вильсура не раз видели с некоей девицей. Вторая подруга подлила масла в огонь, сообщив, что у Вильсура есть любовница.

До Ларисы и раньше доходили кое-какие слухи, но она не придавала им значения, старалась сохранить семью и держать себя гордо, как полагается жене высокопоставленного чиновника. Некоторое охлаждение к жене, предпочтение спать раздельно, в другой комнате, Вильсур объяснял усталостью на работе или «вынужденным» питьём на застольях. И всё же Ларисе не хотелось «за просто так» терять Вильсура.

«Может, это мне только кажется? Служба у него такая ответственная. Наверное, я слишком требовательная», – думалось ей.

Сообщения подруг она восприняла тяжело. Шило прокололо мешок. Какая-то незнакомая доселе горячая волна подкосила ноги, глаза застлал туман. Захотелось убежать, улететь куда-нибудь за облака от этой жизни, полной разврата и обмана.

Она пожалела себя, смотрясь в зеркало: по-прежнему красавица, с пухлым чувственным ртом, выразительными бровями, лучистыми иссиня-фиолетовыми глазами.

А когда подружки сообщили ей имена и места работы любовниц Вильсура, чувства обиды и гордости взяли верх. Она решила немедленно объясниться с мужем.

В тот мрачный для Ларисы день Вильсур снова явился домой, если не пьяным, то явно навеселе.

Лариса сама открыла дверь. Дождавшись, пока муж повесит пальто, она посмотрела ему в глаза и… Лучше бы она этого не делала. Дело не только в том, что в бегающих глазах Вильсура сквозили лживость и измена. Лариса снова ощутила слабость в ногах, увидев на левом воротничке мужа чёткий след помады. Отпечатались даже губы любовницы.

– Что… это? – Лариса ткнула пальцем в след от помады, не узнавая свой голос, дрожащий, как у долго плакавшего ребёнка.

Лариса слышала, что опытные кокотки специально оставляют на видном месте след от помады, чтобы вбить таким образом клин между своим любовником и его женой. Но никак не думала житомирская дивчина, что её муж как ни в чём не бывало вернётся домой с этой «профессиональной» меткой.

Вильсур сразу понял опасность скандала (прокляв про себя ту дуру) и, придав лицу по возможности удивлённое выражение, протянул:

– Действительно, что это такое, жена? Сам не пойму.

Он попробовал холёным длинным ногтем мизинца смахнуть с воротника эту предательскую метку уже опостылевшего ему красного большевистского цвета. Но помада не пушинка.

Вильсур, прошедший в комсомоле отличную школу лицемерия, изворотливости, хитрости и находчивости, словно вспомнив что-то, хлопнул себя по лбу:

– Да сегодня же день рождения комсомола Татарстана! Ну, после торжественной части (кстати, сам Первый был) банкет организовали, танцы. Танцевал я с какой-то комсомолочкой, и не сразу заметил, что она уже пьяненькая была. Музыка кончилась, а она потянулась меня в щёчку чмокнуть, ну и промахнулась, видно, по пьяни. Ты же знаешь, я не дурик, чтобы разной там шушере позволять лобызать себя. Вот зараза, а я и не заметил…

Войдя в роль, он слишком поздно заметил, что она со скорбными глазами по-прежнему стоит перед ним истуканом и не собирается верить ни одному его слову. Он замялся, прошёл в ванну, заперся и стал стирать запятнанную репутацию воротника. И это было его второй ошибкой. Пятно в итоге расползлось по воротнику розовым блином.

Лариса не стала поднимать скандал, биться головой о стенку и звать в свидетели соседей. Она спокойно предложила развестись.

А в партийно-комсомольской среде не приняты были разводы, скандалы до суда. У партийно-комсомольского чиновника должна была быть официальная жена.

Вильсур тут же почувствовал опасность для своей карьеры и пустился на последний, отчаянный шаг. Он упал на колени, прижал руки к груди, раскаялся в грехах и молил простить его. Он в этот момент выглядел настоящим святым. Но жена твердила своё:

– Мы интеллигентные люди. Разведёмся тихо-мирно, без шума. Я не стану ходить к тебе на работу и жаловаться. Но терпеть твои измены ради сытой жизни я не буду. Мне не нужен муж, каждый раз приходящий с чьей-то постели. Ни мужа, ни постель я делить не хочу.

Вильсур продолжал каяться, просить прощения, клясться в любви к ней, сыну, тёще. Он стонал, раздувал ноздри, молил… Но Лариса Харитоновна стояла на своём. Ей не нужен был лживый муж.

И всё же оставались в Вильсуре черты гордости и даже презрительного величия. Поняв бесплодность своих усилий, он успокоился и, обдумав своё решение, сухо сказал Ларисе:

– Ты смотришь на жизнь узко и однобоко. Хорошая жизнь не приходит просто так. За неё надо платить.

За окном брезжил рассвет.

Вильсур прошёл на кухню, выпил холодный чай и вошёл в комнату, где спал сын Андрейка, учившийся в четвёртом классе.

– Сынок, вставай! Нас отсюда выгоняют.

Он растормошил сына, одел его.

Лариса вздохнула в каком-то недобром предчувствии. Она всего ждала от мужа: побоев, угрозы выгнать мать, позвонить на работу, наконец, требования поделить квартиру… Но такого шага, такого поступка она даже не предполагала. Сердце её сжалось, она словно проваливалась в тёмную пропасть. Лариса кинулась к Андрею, но комсомольский вожак преградил ей путь.

– Не приближайся к ребёнку! Тебе – мать, мне – сын. Я воспитаю из него достойную смену.

Заспанный мальчишка захныкал.

– Пошли, – сказал Вильсур голосом председательствующего на собрании.

– Куда мы идём?

– В машину. Будем жить в машине, пока новый дворец не построим.

Обрадованный пацан (кто же из них не мечтает о машине!) побежал к отцу.

Теперь уже Лариса Харитоновна рухнула на пол. Увозили, отнимали её единственную радость, её солнышко! Да пусть муж ходит и гуляет где угодно, пусть хоть пропадёт пропадом, но пусть не лишает её ребёночка, кровинушки родимой!

На том и порешили.

В конце концов Вильсур получил полную свободу. Сын и во время учёбы в школе, и во время сдачи вступительных экзаменов в медицинский институт старался поддерживать с отцом дружественные отношения. От парня – тёплое слово, от отца – деньги.

Он говорил друзьям полунасмешливо-полуснисходительно, но всегда с оттенком уважения:

– Не могу утверждать, что мой отец плохой человек. Хотя он и не идеал, но в число плохих отцов его тоже включать нельзя.

К сожалению, жизнь Андрея оборвалась до обидного рано. В двадцать пять лет он умер от опухоли головного мозга. Порвалась последняя нить, связывавшая Ларису и Вильсура.

Ах, молодость, глупая, яркая молодость! Как короток твой век. Не успеешь оглянуться, а на висках уже седина.

Лариса сохла быстро, как теплолюбивый цветок на морозе. Особенно постарела она, узнав об изменах мужа. Вместо того, чтобы взять себя в руки и бороться за мужа, за семью, она плюнула на всё, отдавая себя исключительно работе, сыну и матери. Она перестала следить за своей красотой, забросила косметику, забыла, что такое мода…

После смерти сына Лариса и вовсе сдала. Как бы укором её былой красоте торчали её крашеные волосы, поблёкшие глаза с покрасневшими белками, выцветшие ресницы, испортившиеся зубы, потрескавшиеся губы, осунувшийся нос, нездоровое опухшее лицо. Её утратившая былые формы фигура уже не могла заинтересовать Вильсура.

Лариса осталась совсем одинокой. Правда, Вильсур в свободное время иногда навещал её, помогал материально. Лариса знала, что у Вильсура от другой женщины есть ребёнок. Ну и что толку, что знала? Локоть не укусишь, сама нашла это «социалистическое счастье».

Далёкую от политики женщину, мечтавшую о простом семейном счастье, ждала одинокая старость. Единственным утешением остался лохматый пёс по кличке Вильсур!

Между тем времена изменились, партия и комсомол рассыпались, как песчаный замок. Заранее предчувствуя это, Вильсур Садыков успел до падения тоталитарного режима немало поскрести по сусекам комсомольского амбара. Наворованного хватило, чтобы часть денег перевести из банка на другой счёт, часть – раздать друзьям «в долг», часть записать на баланс здания одной комсомольской организации (там сейчас находится его офис), а также устроить двух своих верных людей соответственно заведующим отделом снабжения ликёро-водочного завода и главным инженером автопарка.

Так как власть всё равно осталась в основном за прежней партноменклатурой, то и бывшим «комсомолятам» нашлись тёплые местечки. Не забыли и о Вильсуре Садыкове. Он был назначен заместителем директора одного из крупных заводов. Не особенно заботясь о производстве, он, однако, хорошо пёкся о себе. Стал кандидатом наук, а «между делом» браковал большое количество оборудования и стройматериалов, отправляя их своему другу и бывшему однокурснику Мансуру Мавлетову. А Мансур руководил сетью ресторанов, кафе, магазинов, а вскоре и сам выкупил несколько из них в частную собственность. Уходя с завода, Вильсур открыл ТОО «Эдельвейс». Так как коммерция у него шла туго, он счёл за лучшее присоединиться к фирме Мансура. В распоряжении Мавлетова были разнообразные продовольственные товары, широкие связи, влиятельные друзья. Главой новой, объединённой фирмы был единогласно избран Мансур Мавлетов. Вильсуру в утешение приподнесли «хлебную» должность коммерческого директора. Но Садыков прекрасно понимал, кто в доме хозяин. В душе у него копилась обида, зависть, в сердце вгрызался гадкий змей по имени «месть». Тайная, ухищрённая месть.

Его бывалые, матёрые товарищи, прошедшие огонь и воду, опасались доверять фирму Вильсуру, в котором ещё сильна была инерция полусерьёзного комсомольского шоу. Родимыми пятнами торчали на его поведенческом облике беззаботные, шумные комсомольские годы. Вильсур пребывал в приятном для него, но не для окружающих, заблуждении относительно своего таланта красноречия, умения очаровывать, пустить пыль в глаза, выглядеть умным. А если выпивал – то и вовсе становился похожим на комсомольского секретаря. Как ребёнок, он вертелся в своём кресле, так и сыпал секретарскими афоризмами времён благословенного комсомола (когда, хоть и бравировали присказкой «жратва – от пуза, смерть – от Бога», но успешно отдаляли эту смерть ежегодными поездками в Карловы Вары и черноморские здравницы): «Курить – курим, а пить не бросим»; «Грязь бросили, принялись за дёготь»; «Мы хлеб не едим, мы люди трудовые»; «Хочу работать двадцать четыре часа в сутки» и так далее.

На его смех подчинённые обязательно должны были откликаться подобострастным хихиканьем. У Вильсура было несколько дежурных, заезженных анекдотов типа: «Купил я жене дорогую путёвку и отправил в санаторий. И не ошибся». Кто-то должен был спросить: «Что, поправилась?» – «Нет, там и осталась». Громче всех смеялся, конечно, сам рассказчик. А зачастую только он и смеялся.

Не было секретом и то, что Садыков часто не держал своего слова, не считал нужным выполнять обещанное, не спешил делать добро даже тогда, когда сделать это было проще пареной репы; кроме того, он абсолютно не считался со своими подчинёнными.

За глаза его называли «демагогом». До Вильсура эта кличка дошла быстро. Вильсур ни чуточки не ошибался, полагая, что этой кличкой одарил его Мансур. Поэтому, хотя он и организовал пышные похороны Мавлетова, но в душе не особенно переживал его гибель. Скорее, наоборот – теперь он радовался, что стал полным хозяином фирмы.

14

Суета медицинских сестёр не смогла отвлечь Сайта от тяжёлых воспоминаний. Мысль упорно звала его к тем трагическим событиям, что привели его на больничную койку.

Да, Халиль. Тогда, после встречи со своей «пассией», он вышел на работу только через три дня, хотя, кажется, никто и не заметил, что дверь его кабинета была закрыта.

На свете существует такой тип людей, которые не в состоянии сделать что-либо полезное (кроме как для себя) или вредное. В народе о таких обычно говорят: ни рыба ни мясо. Короче, ни то ни сё. Причём такая оценка, даже прилюдная, не мешает её носителям высоко ценить свои выдающиеся способности.

Несмотря на то что Сайта нередко выводили из себя выходки Халиля, его поспешные непродуманные решения, его назойливое любопытство и привычка вечно и всюду совать свой нос Сакманов терпел его из-за уважения к прожитым совместно годам. Когда Нигматуллин протянул ему руку помощи, принимал в нём деятельное участие, вплоть до организации шикарной свадьбы. Кроме того, фирма «Игелек» уже довольно крепко стояла на ногах, и небольшие волны, вызываемые неумелыми действиями Халиля, не могли причинить какого-то ощутимого вреда кораблю Сакманова. Саит не придавал особого внимания охлаждению в их отношениях, ему было просто не до таких мелочей.

После трёхдневного прогула Халиль с лицом цвета застывшей изжёванной жвачки зашёл в кабинет шефа, заранее подготовившись к любым поворотам в разговоре. Протягивая Сайту дряблую влажную руку, он заученно объяснил:

– Я себя очень плохо чувствую. Скоро умру, наверное.

Сайт, пребывавший в хорошем расположении духа, пошутил:

– Ты выглядишь ещё хуже, дружище. Что случилось? Уж не позволил ли ты себе царскую роскошь пропьянствовать три дня подряд, в то время как каждый божий день прибавляет городу безработных?

Вторую часть вопроса Саит произнёс более строго: пусть Халиль почувствует, что шеф сердится на него, ибо ему, шефу, ну никак в эти дни нельзя было обходиться без Нигматуллина. Вроде бы естественно получилось.

– У меня были серьёзные причины. Пусть эти три дня будут за счёт отгулов.

«Каких таких отгулов?» – хотел вскинуться Сайт, но сдержался. Зачем зря нервы себе трепать, время на объяснения тратить?

Но Халилю, видимо, было что сказать своему шефу. Многое, надо полагать, обдумал он за три дня затворничества.

– Саит Яруллович, я очень плохо сплю. Голова раскалывается от разных мыслей. Три дня пластом лежал, болел от этого, – настаивал на своей версии Халиль.

Сакманов начал сердиться. В его планы не входила утренняя перебранка с заместителем. «Бессовестный, извинись да тихонько вали отсюда», – подумал он, а вслух произнёс:

– Сладко спишь, знаешь когда? Когда намотаешься за день, устанешь, как собака, придёшь домой в мыле, как жеребец со скачек, – вот тогда и спишь сладко, без всяких мыслей!

Не услышав слов сочувствия, Халиль выпустил когти:

– Ты всё-таки меня бездельником считаешь! Вот умру, оценишь тогда меня, да поздно будет. Но мысли у меня совсем про другое были!

Саит постарался подавить неприязненное чувство и перевести разговор на спасительную дорожку юмора.

– Ба-а, дружище, и что за мысли тебя гложут? Какие заботы выщипали твои волосы? Или твоя благоверная объятия для тебя закрыла? Или какая красавица порчу на тебя навела?

Однако Нигматуллина не просто было сбить с заранее подготовленной позиции. Он не принял шутливого тона. Видно было, что Халиля действительно «гложут мысли». Но какие?

– Сайт, я знаю, что ты любишь и умеешь шутить. Не сердись! Я сегодня на смех не настроен. Мне не даёт покоя один непонятный вопрос. На каком повороте ты меня обогнал? Вот этого поворота я не заметил.

– Что же, это прямой и, по крайней мере, хороший вопрос. Ты, Халиль, для пользы своего здоровья любишь ходить пешком. Ты сам господин своему времени. Я же, даже мотаясь туда-сюда на четырёх колёсах, не успеваю завершить намеченные на день дела. Видимо, в этом всё дело, – ответил Сайт, всё ещё не совсем понимая подоплёку вопроса.

– Ты же и по знаниям, и по-прежнему авторитету не выше меня был, не выше меня и остаёшься. Как же так… Как же ты умудрился взять всё руководство… всё богатство… полностью в свои руки?!

Вон откуда, оказывается, ниточка вьётся. Вон где, оказывается, собака зарыта. Саит не ожидал такого откровенного разговора. Но хотя и считал ниже своего достоинства пререкаться и объясняться по этому поводу с Нигматуллиным, всё же понял, что на сей раз этот вопрос, эту претензию нельзя оставить без ответа. Каждый человек должен знать своё место.

Горькая, тонкая усмешка скривила губы Санта. «Делая добро, жди зла», – говорила эта усмешка. И всё же Сакманову не хотелось углублять конфликт.

– Ты что, просишь повысить зарплату?

– Да нет! – протестующе выставил вперёд руки вошедший в раж Халиль. – Мы внесли в фирму равные доли. Но постепенно всё богатство перешло в твои руки, на твоё имя.

«Дурачком прикидывается или в самом деле от безделья спятил? А может быть, от страсти к Фирае? Вроде не прикидывается. Неужели он до сих пор пребывает в опасном заблуждении, считая себя обделённым, обиженным, обманутым? Если в человека вгрызается червь сомнения, то от него просто так не отделаешься, это как болезнь. Грызёт и грызёт. Значит, нужно как можно более доходчивее объяснить кто есть кто, а если не поймёт или не захочет понять, отправить его, как принято в правоохранительных органах, «на стройки народного хозяйства».

И всё же Саит вначале задал уточняющий, так сказать наводящий вопрос:

– Если разделим богатство фирмы на две части, возьмёшь себе половину?

Халиль несколько растерялся от прямо поставленного вопроса.

– Ну уж… Если и не половину…

Больше Саит терпеть не мог. Он раскололся гневом, как упавший на асфальт арбуз:

– Ты посмотри-ка, что за мысли государственной важности не дают спать нашему уважаемому, бесценному, незаменимому заместителю! Чтобы не возвращаться лишний раз к этому вопросу, не поленюсь объяснить суть дела. Если же и после этого ты будешь мутить воду в пруду и пытаться ловить рыбку в мутной воде, тогда, извини, нам придётся распрощаться, не подав друг другу руки!

Вспомним только один эпизод из нашей жизни: когда мы вложили в мастерскую «ресторанные» деньги, наши паи были равными. Здесь ты прав. Мастерскую разграбили и разрушили. Кстати, в тот день ты, зная, что я должен был ехать в район за древесиной, почему-то не вышел на работу.

После этого, Халиль-бай, ты надолго исчез с горизонта. Оно понятно: зачем тебе общипанная, разворованная фирма? А я занялся продажей КамАЗов, собрал деньги, встал на ноги, а когда начал заниматься поставкой сухого молока, импортной мебели и легковых автомобилей, тут появился ты, красное солнышко. На готовый пирог пожаловал… Как незваный гость.

До сих пор жалею, что не записал наш разговор на диктофон, но суть беседы помню, слава богу, на склероз не жалуюсь. А ты помнишь?

Припёртый к стенке Халиль вынужден был сознаться:

– Да. Я сказал: «Саит Яруллович, возьми меня к себе обратно, пожалуйста».

– Дальше?

Ещё недавно болтливый Халиль на этот раз предпочёл отмолчаться. Он понял, что у Санта просто так не разживёшься, и даже готов был ругать себя за излишнее словоблудие. Но обида всё равно оставалась – этот червь очень живуч.

– Если забыл, напомню, – продолжил Сакманов. – «Сайт, друг, мне нужно двух дочерей растить, кормить и одевать эту бестолковую жену, из-за которой её первый муж удавился».

Он вспомнил рассказ Майсары, и ему захотелось напомнить Халилю, с помощью какой низости досталась ему чужая жена, но Саит промолчал, не стал опускаться до этого.

– Зная твою леность и нерасторопность, я не спешил брать тебя на работу. И прав был в своих сомнениях: ты так и не смог приспособиться к новому мышлению, к новому образу действий. А вот корчить из себя важного человека – на это ты горазд! Ты опростоволосился даже тогда, когда ходил «с дипломатической миссией» к старушке-хохолке, соседке Ахмадиши-бабая.

Сколько раз я тебя просил: «Найди Мансура Мавлетова, поговори по душам, он тебе ближе, пусть вернёт долг». Но ты и ухом не повёл. А ведь во время службы в ресторане вы были почти друзьями. Глядишь, может, и не вышло бы трагедии. Помнишь, как ты ответил? «Не пристало мне ходить к нему, унижаться. Пусть подавится, пусть наш долг поперёк горла ему встанет».

– Никак ты убийство Мансура на меня навесить хочешь? Не выйдет.

– Не кривляйся! За его смерть я заплатил высокую, очень высокую цену: потерял Зульфию. Сейчас никто не выиграет от копания в грязном белье.

Чтобы больше не возвращаться к этому вопросу, предупреждаю: ты очень ошибаешься, протягивая руку к деньгам «Игелек». Не подстёгивай себя в заблуждении. Или не понимаешь, что, если тебя сейчас уволить, ты нигде больше работы не найдёшь? На это хоть у тебя соображения хватает? Куда пойдёшь? Вышибалой работать ты уже не сможешь. Водки сейчас везде навалом, рестораны перешли в частные руки, так что специализация нашей молодости себя изжила. А ты, получающий за сидение в тёплом кабинете оклад премьер-министра, вместо того, чтобы бить мне благодарственные поклоны, заришься на добро фирмы. А ведь тебя, Халиль-бай, за три дня прогула запросто можно уволить по статье. Если дам задание юристу, он быстро это дельце обтяпает! Хоть и не в моих привычках прощать, но для тебя делаю исключение и последнее предупреждение. Учти!

Нигматуллин, не ожидавший такого резкого и откровенного объяснения, заметно стушевался. «Если действительно выгонит с работы, то уже не пойдёшь, как в прежние времена, в поисках защиты по парткомам и профкомам. Последнее слово за ним».

Сайту в свою очередь стало как-то неловко от своей резкости, и он решил подсластить пилюлю.

– Для тебя я даже главного бухгалтера не пожалел.

Халиль, слушавший отповедь Сайта с деланно равнодушным лицом, при этих словах встрепенулся. Значит, та дрянь всё рассказала шефу, и теперь он знает о его позорном «фиаско».

– Оставь себе этого дьявола в юбке, – буркнул он.

– И чего это ты так переменился? У тебя же слюни текли при виде Фирочки. А я, грешным делом, думал, что чистую любовь нужно беречь.

– Себе оставь этого шайтана в юбке, – упрямо повторил Халиль, чьё достоинство было уязвлено. – Что-то давление у меня поднялось, Сайт, пожалуйста, налей пятьдесят граммов коньяку.

Сайт, втайне переживающий за свою резкость к заместителю и свою бестактность к чувствам влюблённого Халиля, охотно разлил коньяк, разломил плитку шоколада. С возрастом всё больше становится приятелей, всё меньше друзей. Что поделаешь.

Сакманову претила ещё одна привычка Халиля – пускать пыль в глаза. А в народе не зря говорят: кто лжёт – тот и крадёт. Если брешешь – бреши, но чтобы концов не было видно, чтобы даже сам мог поверить.

…Машину Халиля Саит увидел на улице Мусина. Когда-то, по просьбе Халиля, он поставил в его машине телефон.

– Эй, Халиль-бай, как дела? Это я. Чем занят?

– Я на базе в посёлке Северный, работы много, – ответил по радиотелефону Халиль и пошёл в магазин на улице Мусина, которая находится в добрых трёх километрах от Северного.

Саит не стал разоблачать заместителя во лжи, хотя и намотал себе на ус очередную выходку Халиля. Что ж поделаешь – горбатого могила исправит.

Фирма «Игелек», если брать в целом, состояла из единомышленников. Саит подбирал себе людей, близких по духу, деловитых, способных. Халиль составлял единственное исключение, представляя собой своеобразный коммунистический островок со всеми его рецидивами.

Через несколько дней после нелицеприятного разговора с шефом Халиль вполне оправился от шока. В конце недели расфранченный, свежий, благоухающий, он как в ни в чём не бывало зашёл к шефу. Когда такие люди стараются держаться запросто, значит, у них что-то есть на душе. А с мужчиной, который сумел на сто восемьдесят градусов «развернуть» чужую жену, и вовсе ухо востро нужно держать. Он просто-напросто не может быть естественен.

Халиль озабоченно пососал дужку очков (словно мальчишка сосульку) и выдал заготовленную фразу:

– Из Чебоксар не поступают оплаченные товары. – Лицо его приобрело крайне деловое выражение, дабы убедить слушателя в искренности забот о благе фирмы.

Сакманов тоже нарочито серьёзно спросил:

– A-а, мы, кажется, давали заказ чувашским девушкам? Татарские девушки тебе уже надоели, зятёк?

– Тебе бы только смеяться. Они уже давно бензин не дают. Неоприходованной мебели много. Придётся нам самим ехать.

Когда ему очень нужно, Халиль и свинье может сказать: «Здорово, сват!» В таких случаях он цепляется за нужного человека как репей, как банный лист.

– Может, съездим, Сайт? А то давно на людях не показывались.

– В Казани, что ли, негде показываться? Или всех хороших людей в Чебоксары перевели?

Но Халилю не привыкать загребать жар чужими руками.

– Ты же знаешь, моя родная деревня – в сорока километрах от Чебоксар. Заедем к моей матери, в баньке попаримся, расслабимся, покушаем. А то завшивели, заплесневели здесь, – упрямо цеплялся он, как репей.

После смерти Зульфии Саит потерял душевный покой, хотя внешне старался выглядеть бодрым, весёлым, жизнерадостным. По правде говоря, ему давно хотелось развеяться, отвлечься, смягчить свою посуровевшую душу.

Вдруг вспомнилась одна старинная песня, которую часто пел отец:

Целый день ходил он, напевая эту песню, взбередившую его душу.

Чебоксары – невесть какой город. Чуваши – народ простой, привыкший жить и кормиться своим трудом. Что посеет и посадит, то и ест чуваш, не обращая особого внимания на шумиху рыночных отношений, живя так, как велит ему природа. Если что-то ему не понравится, он может и послать тебя подальше со всей твоей рыночной экономикой.

Халилю, несмотря на всю его любовь к матери, не хотелось приезжать одному. Другое дело, когда он приедет вместе с генеральным директором в сопровождении эскорта машин. Пусть видят односельчане, кто приехал!

В конце концов Сакманов поддался уговорам навязчивого Халиля и согласился прокатиться. Нигматуллин, словно только этого и ждал, принялся деятельно готовиться к предстоящей поездке. Он обзвонил всех знакомых и родных в Чебоксарах, районе и деревне, сообщая о своём приезде. Составив список, он бегал по базарам и магазинам, закупая подарки и гостинцы. Майсара-ханум принялась готовить треугольники, перемячи. Нашлась работа и для женщин в конторе.

Словом, информацию о том, что 14 августа в 13.00 глава фирмы «Игелек» выедет из Казани в Чебоксары, мог получить каждый любопытный. Бывший мент не позаботился даже о минимуме секретности.

Если подумать, то Халиль сам навлёк беду на свою голову.

Вместо Замира, переведённого с шофёрской должности в отдел снабжения, временно за руль «Волги» сел пенсионер Анатолий Павлович, хорошо знакомый Сакманову. Хоть и был Анатолий Павлович опытным водителем, но машину осмотрел поверхностно, не подготовив её как следует к дальней поездке. Телохранители должны были сопровождать их на новенькой «девятке».

С утра Саит просмотрел нужные документы, подписал кое-какие бумаги.

Не лежала у него душа к этой поездке. Что-то останавливало его. Будто забыл он сделать какое-то важное дело. Кроме того, перед самой поездкой к его сомнениям прибавилась плохая примета. Её принесла Альфия – жена Мисхата-Миши.

– Я думал, сам ангел спустился ко мне, это ты, Альфия! – по обыкновению шутливо встретил он гостью, обнял её за плечи.

Но тут же он заметил беспокойный взгляд и тёмные круги под глазами Альфии.

– Какими судьбами? Мисхат отпросился у меня на одну неделю. Прошло десять дней, а его что-то не видно. Или в деревне отдыхает?

– Нет, он в другом месте «отдыхает», на нарах в тюрьме, в Оренбурге.

В кабинете воцарилась тяжёлая тишина. Альфия не сдержалась и заплакала:

– В тюрьме Мисхат!

– Как? Почему? Не может быть!.. Рассказывай!..

Спохватившись, Саит усадил женщину, присел сам.

– Я сама толком не знаю. Его апа, старшая сестра, вместе с семьёй живёт в городе Ургенче. Она уже давно писала и слала телеграммы о невыносимой жизни, просила забрать их оттуда, привезти в Татарстан. Мисхат, сами знаете, родственные чувства очень уважает. Собрался и поехал за сестрой на КамАЗе.

Уже не вытирая слёз, Альфия зарыдала:

– Он уже больше недели томится в оренбургской тюрьме.

– Кто сообщил? Откуда узнала?

Неприятная судорога прошла по телу Санта. Он будто наяву ощутил во рту смрад тюремной камеры. «Какую ошибку совершил парень, где оступился? Ведь он уже становился одним из самых надёжных моих сподвижников», – подумал Сайт.

– Я его потеряла. По всем моим расчётам, он должен был вернуться. А вчера пришло вот это письмо, – женщина протянула ему смятый листок бумаги. Там было написано всего несколько строк: «Альфия! Меня в Оренбурге арестовала милиция. ГАИ «поймала» меня с досками. Я поспорил с ними. В общем меня обвинили в попытке дать взятку работнику правоохранительных органов. Дело передали в прокуратуру Степного района. Прокурор – из местных татар, говорят, сволочь отменная. Все деньги отняли. Сижу в СИЗО. Сообщи Сайту Ярулловичу, только он может меня снасти. Не сможешь ли приехать сама? Или пошли с кем-нибудь денег, копчёную колбасу и, особенно, чеснок. Мисхат».

Саит всё понял. Известно, что гаишники как мухи на мёд липнут к «чужим» машинам, проверяют их с особым пристрастием. К таким машинам можно придраться без особой опаски: у них нет надёжного тыла, защиты в этом регионе. Издалека едут и, конечно, с немалой суммой денег. Как можно упускать гаишникам такие деньги?! Мисхат по молодости наверняка сказал им что-нибудь резкое, а может, даже оказал сопротивление. А тем архаровцам только это и нужно. Статью лепят плохую…

– В Оренбург надо ехать, – сказал Сайт. – Дорог каждый день. Тюрьма – как болото, засасывает. Я еду на несколько дней в Чувашию, а потом отправлюсь в Оренбург. А сейчас нужно кому-то отвезти туда вещи, которые просил Мисхат.

Альфия прекратила плакать:

– Я думала, вы сами поедете. Чувствую, что кроме вас, ни от кого толку не будет.

– Я понимаю тебя, Альфия. Сочувствую. Но не могу же я выехать с бухты-барахты. Нужно подготовиться, связаться со знакомыми.

Не мог же он сказать убитой горем женщине, что едет с Халилем в «увеселительную поездку».

– Тебе самой с кем-нибудь из родичей съездить нужно, Альфия. Пока.

– У меня же никого нет. Я сирота.

Сакманов знал об этом, но забыл.

– У Мисхата есть родственники. Может, их попросить?

– Шум выйдет, а пользы – нет, – уныло сказала Альфия.

Саит снова удивился уму этой женщины, привыкшей всё в этой жизни достигать собственным трудом.

– Как не хотела я отпускать его с машиной. Не послушался, – сокрушалась Альфия.

– Я скажу Грише и Замиру. Съездишь с ними на машине.

Умные, чистые, вымытые слезами глаза Альфии словно спрашивали: «Ну, съездим мы, а что толку? Ты уж, Сайт, сам за это дело возьмись».

Сайту стало стыдно.

– Сегодня еду в командировку. На три дня. Потом займусь Мисхатом. А вы съездите пока на разведку.

В тот же день Альфия, Замир и Гриша на «Ниве» уехали в степной город, построенный некогда специально как клин, как водораздел между тюркскими народами.

Они не смогли повидать Мисхата, только передали посылку и вернулись с пустыми руками. Но об этом Сакманов узнает лишь через несколько месяцев.

Жизнь не стоит на месте, она не остановится оттого, что кто-то умер или родился, женился или попал в тюрьму. Колесо жизни не умеет останавливаться ни на полмгновения.

15

Вильсур Садыков, конечно, не мог простить Сайту своего унижения и особенно изъятия со счёта в банке кругленькой суммы. Он хорошо знал тёмные пятна своей биографии и чувствовал иногда, как стягивает его шею чёрная петля возмездия.

На третий день после «рандеву» с Сакмановым Вильсур созвал своих подельников на совещание. Глава «Эдельвейса» выглядел рассерженным, озлобленным и удручённым одновременно.

– Начну собрание без вступительного слова. Время такое. Я как истинный демократ, доверившись вам, отпустил вожжи. Дал вам послабление. Одним словом, передоверился. И совершил тем самым большую ошибку. Вы не оправдали моего доверия, запятнали мою безупречную репутацию.

Сделав многозначительную паузу, он обвёл взглядом своих головорезов и продолжил своё выступление в ещё более резком духе. Парни с мощными плечами, бычьими шеями, маленькой головой и пустыми глазами слушали своего шефа и недоумевали. Никто ещё не был в курсе того, что случилось в Караваеве. Об этом станет известно позднее.

– Кто вы? Инструменты, играющие мелодию по-разному. Флейты, барабаны, скрипки… Но вы должны играть ту музыку, которую заказываю я. Фирма вам хорошо платит. Поэтому вы должны верно ей служить, как лучшая охотничья собака, как пуля в ружейном стволе. Только тогда мы можем победить волчью стаю Сакманова и Вагапова!

Кабанообразные «качки» всё же сообразили, как надо отвечать.

– Правильно!

– Верно.

– Это точно.

– Мы стали жить слишком спокойно, даже беспечно, – нажимал на них шеф. – Когда мужчина привыкает к спокойной жизни, он перестаёт быть бойцом. Издревле мужчина сражается за землю, воду, золото, женщин, погибая или приобретая себе все блага жизни. Мы перестали выполнять свои обязанности. Если вы обратили внимание, в последнее время инициатива уходит из наших рук. Мы всё время опаздываем. Только мы замахнёмся, как сами получаем по морде. Только ударим, как сами откатываемся. Всё потому, что мы остановились в своём развитии, нам не хватает новых методов борьбы.

Кто-то из его «архаровцев», толстый парень с круглой, как футбольный мяч, головой, не удержался от вопроса:

– Максимыч, вы имеете в виду тех ментов?

Даже не поворачивая головы в сторону вопрошавшего, Вильсур поморщился, как от аджики, и потряс в воздухе левой рукой, на которой блеснула золотая печатка.

– Позже будете задавать неуместные вопросы. Речь идёт о банде Сакманова. Сначала они убили Мансура Мавлетовича. А сколько наших верных соратников сгорело в пожаре вместе с Андреем Северцевым?

Вильсур сделал ударение на слове «соратников».

– Я ни на йоту не сомневаюсь в том, что дом подожгли люди Сакманова. Но доказать это мы не сумели. Мы потеряли нашего Оленя – Расиха Идрисовича. Даже труп его так и не был найден. Пропал, как упавший в колодец топор. Вспомните события в ресторане «Подснежник». Среди белого дня застрелили его владельца Ленара Динмухамметова. За рубежом так только президентов или шейхов каких-нибудь отстреливают.

«Зря, конечно, я сравнил этого скрягу Ленара с президентами. Но для эффекта надо, – подумал Вильсур и вспомнил шутливую присказку: «Мы и без хлеба проживём, нам бы работу».

– Дело Динмухамметова сначала вёл наш друг, наша «крыша» – майор Алексей Трофимов. Он вышел на след преступников, наступил было на хвост шайке Сакманова. Испугавшись разоблачения, Гаяров взял это дело в свои руки. Известно, что он сам выезжал в Йошкар-Олу, встречался с женщинами – свидетельницами убийства, кого-то из них припугнул, кому-то, видимо, отстегнул. Словом, спустил дело на тормозах. Те женщины отказались даже от ранее данных показаний. Теперь убийство Ленара списывают на межбандитские разборки. Шито-крыто.

Вновь поднялась «футбольная» голова:

– Пусть Трофимов протестует, к министру идёт!

– Он же не такой дурак, как ты. У него не две головы. Тем более, что только-только получил звание майора. А Гаяров – его непосредственный начальник. Короче, ваши усы перестали чувствовать мышей. Наших косят, как дурную траву, а от вас до сих пор дельного предложения не дождёшься.

– Сакманова надо убрать! – подал кто-то деловое предложение, и осёкся, поняв, что поспешил вызвать огонь на себя. Каждый понимал, что солнце заходит лишь раз в день, что вслед за летом приходит осень, и что деревья зеленеют только раз в год.

У всех вертелись в голове вопросы: как? каким образом? когда? где?

Нелегко было не то что «убрать», а даже выследить Сакманова.

Шеф одобрил предложение:

– Согласен. Убрать! Кто возьмётся за это святое для нас дело? Есть ли ещё среди вас мужественные сердца?

Естественно, что все, в том числе тот, кто крикнул «Убрать!», тут же уткнулись в свои ботинки, не спеша подымать в знак согласия руку. Убить человека – это не премию получить. Сакманов как заговорённый: его простая пуля не берёт, нож мимо летит. А если попадёшься в его руки… Не осмеливаясь поднять голову, головорезы, словно робкая невеста перед грозной свекровью, сидели, потупив взоры. Наступила могильная тишина. Экспедитор Николай Фёдорович по прозвищу Голодные Скулы явно недопонял «святости» предстоящего дела. Он, по обыкновению, выразительно присвистнул и сказал:

– В ментовке быстро выкинут «святость» из этого дела. Да и сакмановские флибустьеры отделают так, что собственное имя забудешь.

Николай Фёдорович был самым старшим из них. Он пришёл в «Эдельвейс» из государственной торговой организации, был опытным специалистом, имел много друзей, знакомых. Вильсур хоть и рассердился на Голодные Скулы за его излишнюю в присутствии молодёжи прямоту, всё же промолчал. «Рано ещё его трогать».

– Николай Фёдорович, вы узко смотрите на поставленный вопрос. При чём здесь убийство, расстрел… У мести есть и другие способы выражения. Месть, как и жизнь, многогранна и многолика. Мы, коммунисты, идём по пути Ленина – Сталина, и продолжим то, что они не успели завершить, – завёлся Вильсур. Его уже понесло, как в прежние секретарские годы.

Кто-то тихо присвистнул:

– Что, и строительство коммунизма на нас навесят?

– Вспомните ещё меня, когда коммунисты придут к власти, а они обязательно придут. Обратите внимание хотя бы на моё имя – Вильсур. Виль – эта аббревиатура означает Владимир Ильич Ленин.

– А «сур»? – поинтересовался какой-то «филолог».

К этому вопросу глава «Эдельвейса» не был готов. Но, чтобы не падать лицом в грязь, быстро выкрутился:

– Это иностранное слово. Означает «ласкать», «любить». Его к моему имени мать прибавила. Однако мы отвлеклись. Коммунисты, открыв непримиримую борьбу против частной собственности, пали жертвами в этой борьбе. Мы должны, взяв на вооружение прежнюю идеологию, прибегнуть к новым, только нам известным методам борьбы…

Не поймёшь этого Садыкова, то призывает «убрать» Сакманова, то зовёт строить коммунизм по-новому. Эка, понесло его…

– Поясню свою мысль. Речь идёт о том, чтобы поджечь базу Сакманова в посёлке Северном или бросить туда гранату.

Лоботрясы, охочие главным образом до денег и баб, снова стали упорно рассматривать паркет.

– Кто хорошо знает те места?

Хоть бы муха нарушила тишину.

Опять вмешался Голодные Скулы:

– Ренат говорил, что хорошо знает эту базу. Может, он возьмётся, тем более, что у него есть свои счёты с Сакмановым.

– Чего это? Как что – сразу Ренат да Ренат! – возмущённо поднялся долговязый чернявый парень. Этот вообще по природе обидчивый джигит действительно имел большой зуб на Сакманова, но страх был сильнее чувства мести. У него в ушах, кажется, до сих пор скрипят тюремные двери, громыхают огромные замки, лают свирепые собаки.

– В меня, что ли, весь белый свет упёрся? Я дорогу покажу, расскажу… Самое главное – отравить его пса Тумана. Это зверь, на куски разорвёт. А на втором этаже у них, говорят, ручной пулемёт стоит.

Кровь прилила к голове Вильсура. Он ударил кулаком по столу и встал, разъярённый.

– Вы, жалкие трусы! Ступайте, прячьтесь под юбки своих жён и любовниц! Чтоб вам всем Сакманов женилки поотрывал да шашлык из них наделал! Вот будет на диво шашлык, мать твою! Разленились, разжирели от безделья!

Выпустив пар, он немного успокоился и спросил уже почти милостиво:

– Роман, может, ты возьмёшься? Всё же ты когда-то охранял эту банду. Попробуй включиться в борьбу против капитала!

– Нет, не выйдет. Мой дед был богатым человеком, имел два каменных дома, пока его не раскулачили. Не хочу осквернять память о деде. И потом: у меня есть своё предложение, о котором скажу позже, – солидно произнёс Гриб-Роман.

– Хорошо, оставим пока этот вопрос. Нужно будет его доработать… Дело в том, что сакмановцы зарятся на деньги фирмы, – намекнул Вильсур. – Кто ещё хочет сказать? Какие будут предложения?

Приподнялся со своего места Васёк, а по-другому Василий Яковлевич, многоопытный бывший зэк – мужик в сером костюме, с острым подбородком и непонятного цвета глазами. Васёк был правой рукой Вильсура в «тёмных» делах. Садыков ждал от него умного слова, но разочаровался, едва начав слушать его. Васёк грыз всё ту же селёдку:

– Надо бы сыскать тех, кто устроил поджог в доме Андрея Северцева. И от пожара остаются следы.

– Так иди, разнюхай, – посоветовал ему Вильсур. – Как ты это себе представляешь?

– Отчего произошёл пожар? Поджёг ли кто-нибудь из чувства мести, или это произошло в результате драки, неосторожности, курения? Надо бы выяснить всё обстоятельно.

– Ну так выясняй, валяй, дружище! Вряд ли ты найдёшь здесь не согласного с тобой. Никого против нет? – привычным комсомольским голосом спросил Вильсур.

Васёк растерялся. Лицо его скривилось, будто он попался под руку какому-нибудь сержанту. По спине прошла горячая волна. Василий, когда волновался, всё время потел. Но он продолжал настаивать:

– Пусть прокуратура выяснит обстоятельства дела. Надо отправить письмо от имени фирмы!

– Что ж, предлагаю уважаемому Василию Яковлевичу подготовить соответствующее письмо, отправить его по назначению и следить за ходом дела. – Против нет? Нет. Воздержавшихся среди нас быть не может. Значит, единогласно.

Вильсур внимательно, словно впервые, посмотрел на Васька.

– На основании решения заседания АО, ты, Василий Яковлевич, завтра же с утра займёшься этим делом. Иди в милицию, подыми шум, обвиняй, требуй справедливости, подкупи, подмажь, словом, действуй! Не мне тебя учить, как с фараонами обращаться, ты целую тюрёмную академию прошёл.

Васёк затравленно огляделся, как попавший в капкан хищник. Он не нашёл ни одного сочувствующего лица, напротив, все вокруг только злорадствовали. Он покраснел до корней волос от досады и обиды. Положение становилось щекотливым. Все здесь знали, что его уже третий год ищет милиция за то, что обчистил квартиру своей бывшей сожительницы.

– Почему именно я? Да ведь я просто так сказал.

– Карты в твоих руках, Яковлевич. Андрея Северцева ты ещё по «Тяп-ляпу» хорошо знал. Кажется, и сидели вместе. Негоже на попятную идти. Впрочем, может, кто-то согласится пойти в милицию вместо Василия Яковлевича? Я не против.

Ответа не было.

– Молчите?

Толстая щека Вильсура нервно дёрнулась. Пахан был недоволен ходом разговора. История с Северцевым уже отшумела. Сколько они ни старались, какие только причины ни подбрасывали следствию, но доказать свои подозрения не смогли. Как будто и не сгорели семь человек в огромном, размером с сельский клуб, доме.

Помрачневшего Василия утешало лишь одно обстоятельство. Завтра же с утра он расскажет Сакманову всё-всё о сегодняшнем собрании, даже от себя малость приврёт. Заодно посоветуется, как обойти стороной опасное задание Вильсура и при этом выйти сухим из воды.

У Садыкова была привычка возвращаться к одной и той же мысли, чтобы усилить её.

– Ладно. Кто-то из вас подал «умную» мысль о ликвидации Сакманова. Будучи человеком воспитанным в советское время, я, конечно, против кровопролития. Кровь человеческая – не водица. – Он снова патетически взмахнул рукой. – Но Сакманов зарвался. Хищным зверем кидается он на честных людей. Пришло время поставить его на место. Хотелось бы послушать мнение людей, которым доверена была слежка за Сакмановым.

– Да, брательника его мы, конечно, зря порешили, – снова встрял Василий, втайне радуясь промашке своих подельников.

– Нечего жалеть. Одна кровь, собаке – собачья смерть, – отрубил Гриб, ещё недавно верно служивший Сакманову.

Здоровенный, среднего роста, с бегающими жёлтыми глазками «качок» встал и сказал:

– Мы своё мнение скажем только вам, попозже.

Обсудив финансово-экономические вопросы, ход торговых операций, выслушав главного бухгалтера (он тоже ещё ничего не знал о потере значительной суммы денег), собравшиеся решили закругляться.

Садыков оставил с собой лишь несколько человек, отпустив остальных. Как ни хотелось остаться Василию Яковлевичу, но и его Садыков попросил выйти. Так что последняя, секретная часть заседания осталась неизвестной Сакманову.

– Ну, Роман, что хорошего скажешь?

По заведённой традиции Гриб отвечал стоя.

– Вот у него, – Гриб взял за рукав того здоровяка с глазами-блохами, – у Кутдуса, есть подруга телефонистка. Она слышала разговор зама Сакманова, Халиля Нигматуллина, с родными в Чувашии и в родной деревне. 14 августа Сакманов, Нигматуллин и ещё несколько человек отправятся в эту деревню в гости. Нигматулла долго разговаривал со своим деревенским братом, сказал, что привезёт «самого генерала», чтобы всё было готово к их приезду: баня, фаршированные курицы, катык. Они планируют приехать в деревню часам к шести-семи вечера. На другой день – в Чебоксары.

Но дальше Вильсур уже не слышал. Он весь подобрался, как ястреб перед атакой, в его глазах зажглась лютая ненависть, отражавшаяся в каждой морщинке его хищного лица.

Наконец-то наступит день возмездия. На этот раз Сакманов не избежит капкана. Вильсур его расстреляет, как самого крупного преступника двадцатого века, а труп сожжёт вместе с машиной.

В его мечтах Саит уже вошёл в список врагов, ушедших из жизни. Хватит, пожил, побаловался, покучерявился, поду хари лея.

Садыков крепко, до боли, сжал пальцы в кулак.

Он обязательно придёт на похороны Сакманова и произнесёт пламенную, как в добрые комсомольские времена, речь.

Вильсур с подельниками тщательно разработал план операции, которую поручил таким непримиримым врагам Сакманова, как Гриб и Коротышка. Гриб посчитал нужным заранее договориться о цене: операция ожидалась опасная и трудная.

– По пять тысяч баксов дам! После. Ведь вы и так получаете зарплату, а предстоящая операция будет для вас как прогулка, – пожмотничал Вильсур.

Гриб с Ренатом, словно сговорившись, вскочили и стали возмущаться жадностью Вильсура.

Пришлось Садыкову надбавить. Гриб, натура которого была ещё жаднее вильсуровской, категорически потребовал аванс. Пахану пришлось открыть металлический сейф и выдать каждому из бойцов аванс, да ещё пожать руку в знак благодарности за согласие. Что ж, за предстоящий праздник нужно платить.

Наконец киллеры выразили удовлетворение переговорами, и вновь приняли послушный и почтительный вид.

Вильсур решил немного попугать ребят:

– Вы понимаете, какая ответственная миссия на вас лежит?

– Ну так. Сами напросились, – равнодушно сказал Гриб. – Если бы не мы, вы, босс, никогда не узнали бы о поездке Сакманова в Чувашию. Скажите «спасибо»!

И он показал свои крупные жёлтые зубы – так выглядел его смех.

Садыков сделал вид, что не услышал намёка. «Не дай бог, начнёт просить денег за добытую информацию».

Он перешёл к главному:

– Не вздумайте обмануть или смошенничать! Не запугиваю, но предупреждаю. Нарушение клятвы поставит под угрозу жизнь каждого из нас. В этом случае даже тюрьма нас не спасёт. – Прозвучало довольно убедительно, впечатляюще. «Кто-то смел сам по себе, кто-то смел своей речью». Выдержав паузу, он добавил: – «Капут» по-латински означает «голова».

Оказывается, ненависть, помноженная на чувство мести, в крайнем своём выражении может резко активизировать работу мозга. Вильсур должен был всесторонне взвесить и высчитать каждую деталь предстоящего акта возмездия. После длительного размышления он пришёл к следующему решению.

Было бы глупо и накладно оставлять в живых исполнителей заказа. Слишком много надо будет платить им. Но деньги – это лишь одна сторона вопроса.

Начнётся следствие. Гаяров перевернёт всё вверх дном, чтобы найти убийц друга. Рано или поздно он выйдет на след киллеров, а захватив их, начнёт допрашивать с таким пристрастием, что… боже упаси! Кто-нибудь из киллеров не выдержит, сломается и выдаст пахана. И колесо начнёт вертеться уже в другую сторону.

Он велел Голодным Скулам подождать его в соседней комнате. Дело в том, что Николай Фёдорович был асом по части изготовления самодельных взрывных устройств и по части искусного минирования машин.

Секретарша Сара вызвала «минёра». Вильсур начал издалека:

– Николай Фёдорович, мы ведь с вами близкие люди, не так ли?

– Не надо, шеф. Говори сразу дело. Я готов. Кого там надо удавить? – Голодные Скулы резко протянул вперёд свои длинные жилистые руки со скрещёнными пальцами. Вильсур даже испугался.

– Нет, нет! Убивать никого не надо. Надо сделать так, чтобы 14 августа часов в шесть вечера мой БМВ вместе с пассажирами произвёл салют и улетел к ангелам.

– Сделаем, – коротко пообещал «минёр» и покосился голодными глазами на сейф.

Вильсуру снова пришлось доставать деньги.

Положив в карман аванс, Голодные Скулы пообещал:

– С удовольствием подниму на воздух твой БМВ. Всё равно мне в нём не ездить.

До середины августа Вильсур Садыков жил надеждой.

16

Воспоминания – главная опора лежачего больного. Они охватывали его всё больше и больше, расширяя свои полноводные берега – берега между прошлым и сегодняшним.

А как хотелось Сайту забыть, вычеркнуть из памяти тот злосчастный, роковой день! Но нет, берега рек воспоминаний круты, из них не вылезешь.

Выехали они точно в назначенное время. Халиль охотно принял предложение «сесть впереди». Любил он эдаким королём мчаться в машине рядом с шофёром, небрежно высунув локоть в окошко. Особенно приятно было, когда на дороге встречались знакомые, а ещё лучше – красивые девушки.

День был отменно хорош, будто специально для такой поездки. Жаркая пора лета прошла, наступили тёплые, «бархатные» дни, когда листва начала подавать первые признаки увядания, а солнце по-прежнему щедро, но мягко поливало зелень.

Приглушённая музыка усиливала праздничное настроение. Собственно, чебоксарские дела не особенно занимали головы мужчин: получится – хорошо, нет – и не надо. Не стоит расстраиваться из-за такой мелочи. Даже если они вернутся с пустыми руками, но отдохнувшие, попарившиеся в баньке, это уже хорошо.

Задним умом мы всё понимаем, всё рассчитываем. Вот и Саит уже в больнице, который раз твердил себе: «Было же у меня недоброе предчувствие, не хотелось мне ехать, ведь это знак свыше был. Не послушался внутреннего голоса».

Неприятности начались сразу же при въезде на чувашскую территорию. Сначала спустило колесо у «Волги». Сменив колесо, Анатолий Павлович едва набрал скорость, как увидел перед собой мчавшийся прямо на него огромный грузовик. КамАЗ стремительно надвигался на «Волгу», даже не думая поворачивать, чтобы избежать столкновения. Все в салоне непроизвольно наклонились. Кто-то вцепился в сиденье, Халиль упёрся руками в бардачок.

– Пьяный, что ли, чёрт его побери! – выругался Анатолий Павлович, резко поворачивая руль. Машина поехала левыми колёсами по самой кромке шоссе, а правыми – по земле. Резко сбавить скорость было нельзя, поскольку правые колёса глубже и глубже входили в землю, а это грозило аварией. Трасса поднята метров на пять-шесть, внизу – ложбина, за которой начиналось поле.

Грузовик издавал вой, подобный звуку пикирующего самолёта. Опытный Анатолий Павлович слышал в этом вое не только звуки мотора. Были слышны какие-то частые металлические звуки, похожие на колокольные. Сакманов первым увидел, что из открытого кузова грузовика на асфальт, на землю друг за другом вываливаются какие-то металлические предметы. Кажется, это были пустые железные бочки. Да, пустые железные бочки «бомбили» дорогу и обочину, издавая невообразимый шум. Грохот падающей и катящейся бочкотары заложил уши.

Грузовик промчался, чуть не чиркнув бортом «Волгу». Видимо, грузовик должен был сбить легковушку, но Анатолий Павлович сумел «выскочить». Одна из бочек с грохотом свалилась на крышу «Волги», не причинив машине особого вреда. По всей вероятности, роль бочек состояла в том, чтобы напугать, вывести из равновесия людей, погасить скорость «Волги» и закрыть дорогу. С этой ролью бочки вполне справились. Когда до грузовика оставались считанные сантиметры, полуоглушённый Анатолий Павлович резко нажал на тормоза, и «Волга» развернулась под косым углом к шоссе, утопая задними колёсами в земле, передними – оставаясь на кромке асфальта.

Как из-под земли появилась вдруг автомашина БМВ, из которой посыпался на «Волгу» град пуль. Первая же пуля навылет пробила Халилю горло, и он свесился на ремнях безопасности, как подрезанная косой былинка.

– Гони машину! В нас стреляют! Дай назад, съезжай вниз, на обочину! – орал Сайт, почти ничего не соображая и тщетно силясь поднять Халиля.

В этот момент он ощутил что-то тёплое и мокрое на правом виске. Перед тем как потерять сознание, Саит успел удивлённо поднять голову и увидел простреленного в грудь Анатолия Павловича, голова которого медленно ложилась на руль. Вырвавшаяся из-под контроля машина взревела, дёрнулась назад, завалилась в ложбину, дважды перевернулась и снова встала на колёса. Мотор ревел, сотрясая металлический короб машины, но «Волга» стояла на месте. И тут мир закрыла тёмная пелена.

О последующих событиях Саит узнал впоследствии из уст нескольких человек, причём каждый рассказывал по-своему, исходя, видимо, из своего видения случившегося.

«Девятка» с вооружёнными охранниками попала аккурат под «бочкопад». Хотя ущерба от метания бочек не было почти никакого, но на несколько мгновений машина снизила скорость. Этих мгновений вильсуровским головорезам хватило, чтобы залить «Волгу» огнём из снайперских винтовок и автомата. Для чёрного дела иногда достаточно и секунды. Безукоризненно выполнив заказ, киллеры затем совершили непростительную ошибку. Возможно, они, пользуясь «бочкопадом», успели бы прошмыгнуть мимо «девятки» и скрыться на большой скорости. Но они, видимо, не были информированы о «Жигулях» с охраной и, соответственно не были готовы к встрече с ней. Вместо того, чтобы мчаться вперёд, БМВ почему-то развернулся и поехал обратно (может, для контрольных выстрелов?). На совесть сработанная германская машина легко выдержала удары катящихся бочек, но скорость снизила. Этим самым киллеры упустили драгоценную для их жизни минуту. Из окон «девятки» высунулись два чёрных ствола. С переднего сиденья выстрелил снайпер, положив винтовку на плечо шофёра, а из заднего окна застрочил крупнокалиберный автомат. Не ожидавшие нападения киллеры растерялись. Долговязый парень на заднем сиденье БМВ с недоумением обернулся, чтобы посмотреть, в чём дело, и это было его последним телодвижением в жизни. «Жигули» быстро нагнали потерявший скорость БМВ. Оставшиеся в живых киллеры легли на пол машины, а коротышка-водитель, пользуясь своим ростом, продолжал управлять иномаркой, то высовываясь для обозрения, то снова сползая на сиденье, так что взять его на мушку было очень трудно. Голова коротышки то появлялась, то исчезала, словно в рисунках для мультфильмов. Первая пуля его не достала. Биатлонист, самый ценный стрелок Сакманова, велел поравняться с БМВ. Этот стрелок действительно когда-то занимался и весьма успешно, биатлоном. Когда голова коротышки на короткое мгновение вновь «выпрыгнула» на уровень руля, Биатлонист мгновенно соединил цель с точкой на прицеле и нажал на курок. БМВ дёрнулся, завилял, но вскоре выровнялся. Видимо, руль взял кто-то другой.

Биатлонист приказал остановиться, но, увидев внизу, на обочине, спокойно стоящую «Волгу», подумал, что «с шефом порядок» и изменил решение, скомандовав: «Догнать! Вперёд! Быстрее!»

В этот момент БМВ внезапно остановился, словно ожидая преследователя. Киллер выскочил из машины, открыл двери, вывалил на обочину трупы, бегом сел за руль и газанул. «Жигули» остановились у трупов. Это были старые знакомые: Гриб и Ренат – тот самый Ренат, что возил когда-то Шурупа, порешил Мансура, а потом переметнулся на сторону врага, недовольный «низкой платой» за убийство. Биатлонист для верности сделал контрольные выстрелы в головы ещё тёплым жертвам.

– Зачем пули оставлять? А если на след выйдут?

– В них так и так мои пули, – закрыл тему Биатлонист.

Он сел в машину и приказал: «Быстро разобрать, обернуть материей и спрятать оружие!

Подъехали к «Волге». Мотор у неё всё ещё работал. Биатлонист просунул руку в окошко и выключил мотор. Наступила оглушительная тишина. Открыв двери, они вынесли и положили на траву тела. Живы? Убиты? Анатолий Павлович признаков жизни не подавал. Саит застонал, обрадовав ребят: значит, жив ещё босс!

Халиля от переломов и травм спас ремень безопасности. Сознание он потерял, видимо, от удара виском о дверь. Из раны на шее вытекло довольно много крови, но, как позднее выяснилось, жизнь его была вне опасности. Словом, Нигматуллину повезло больше других. (Он вышел из больницы уже через две недели, хотя левый глаз его стал хуже видеть. Сам Халиль, однако, считал своё ранение чрезвычайно тяжёлым, а себя – главной мишенью киллеров. После выписки из больницы он не спешил показаться с перевязанной шеей своей пухлой Фирочке. Он больше месяца был на больничном, а потом уехал в дом отдыха.) Даже лёжа раненым на траве, рядом с Сайтом и Анатолием Павловичем, Халиль никак не мог унять свою лживую, двуличную сущность.

«Кажется, меня убили, – думал он. – Да, я уже на том свете. Скоро меня положат в ляхет, засыпят землёй. Сакманов произнесёт на моих похоронах прочувственную речь. Он воздаст, наконец, должное моим достоинствам и заслугам, дрогнувшим голосом скажет: «Пусть земля будет тебе пухом, дорогой товарищ!» Вот когда они оценят меня… Но нет, нет! Ему вовсе не хочется умирать. Ведь у него две дочки…»

Он пробовал позвать на помощь, но… голоса не было, и ни один мускул у него не мог даже шевельнуться. Впрочем, веки ещё поднимались. Он открыл глаза и обнаружил, что видит только одним глазом. Увидев своих ребят, Халиль тотчас закрыл глаза: «Пусть радуются, думая, что я мёртвый».

Впрочем, от мысли, что он может остаться инвалидом, Халиль снова потерял сознание…

После перевязки головы Саит на короткое время пришёл в сознание:

– Как Халиль? Анатолий жив?

Вопрос повис в воздухе. Ни у кого не поворачивался язык объявить их мёртвыми. Да и волновал ребят совсем другой вопрос: что делать сейчас, как вести себя, какие меры предпринять? Кому сообщить? Куда деть трупы?

Биатлонист первым подал голос:

– Двоих я прикончил: Гриба и Коротышку. Оставить их как лежат?

Сайту было не до поверженных врагов. Нужно как можно быстрее покинуть место проишествия! Скрыть все следы!

– «Волга» заводится? Если не заводится, тащите на буксире, прямо из машины звоните в контору, Вагапову, а также полковнику Гаярову. Замир пусть выедет навстречу нам со своей машиной. Быстрее. В Казань…

Больше он ничего не помнил.

Ребята из машины созвонились с нужными людьми. Санта с Халилем (последний выдал себя дрожащими ресницами и подвижными веками), не доезжая до самого города, положили в одну из окраинных больниц, чтобы оказать первую помощь и извлечь пулю из головы Сайта. Для этого были привлечены лучшие врачи и хирурги. Халилю быстро обработали и зашили рану на шее. Сакманову пришлось пройти «капитальный ремонт».

Несмотря на потерю двух верных головорезов и безвинного Анатолия Павловича, оставившего после себя вдову с двумя почти взрослыми дочерьми, Вильсур не достиг главной цели: не смог усладить свой слух пламенной речью на похоронах Сакманова. Раненого «льва» не смогли разыскать и добить ни в больницах Казани, ни в клиниках Челнов, Йошкар-Олы или Чебоксар. Сакманов будто сквозь землю провалился.

С помощью друзей и волшебных рук медсестры Фариды он медленно, но верно поправлялся.

Кровавое преступление, случившееся на территории Чувашии, Салих Гаяров расследовал самолично, взяв в помощники несколько работников правоохранительных органов района. Не было найдено ни существенных улик, ни каких-либо доказательств чьей-то вины. Трупы Гриба и Коротышки исчезли, словно их в одночасье вороны склевали. Прошедший той же ночью тёплый августовский дождь смыл все следы. Практичные жители окрестных сёл мигом оприходовали железные бочки.

Сопровождавшие Сайта ребята честно рассказали о событиях, свидетелями которых они были, упустив, конечно, ту часть рассказа, где речь шла об обстреле БМВ и убийстве двух пассажиров. По рассказам свидетелей выходило, что они – безвинные жертвы шантажа, угроз, клеветы. Свидетели потребовали найти и сурово наказать людей, убивших шофёра и покушавшихся на жизнь Сакманова и Нигматуллина.

Довольно ясно представив себе картину произошедшего, Салих Гаяров отозвал в сторону Биатлониста и по-отечески посоветовал:

– А ты, хлопец, затаись пока. Когда шеф выздоровеет, он сам найдёт тебя, если нужно.

До «жирафа» не сразу дошло.

– Исчезни пока с горизонта, – терпеливо объяснял ему Гаяров. – Забейся в какую-нибудь нору, в берлогу, хоть в тайгу.

Фирма «Игелек» временно осталась без хозяина. Говорят, у бесхозного ножа и ручка дорога.

Халиль был озабочен собственным драгоценным здоровьем. Мисхат Маликов, подававший также большие надежды, ждал своего избавления в душной оренбургской тюрьме. Григорий-Гриша старался как мог, но ему явно не хватало знаний. «Когда два ворона дерутся, добыча достаётся сороке», – говорят в народе. Один за другим повадились в оставшуюся без хозяина и «крыши» фирму разные рвачи. Один требовал вернуть какой-то долг, второй просил подписать документы, третий ссылался на обещание Сакманова.

От разворовывания фирму спасла главный бухгалтер Фирая Симатова. «Ножницы с бумагой не спорят», – решила она и преспокойно подшивала в папку сыпавшиеся на неё требовательные письма. «Подойдёте к директору, когда он выйдет на работу», – говорила она всем, алчущим денег фирмы.

Не убоялась Фирочка и угроз. «Тогда и себе копайте могилу, да поглубже», – невозмутимо отвечала она. Спасибо Замиру – он был опорой и защитником Фиры в это трудное время.

Фирая Симатова почти полностью прекратила платёжные операции. Даже зарплату работникам фирмы (кроме себя) перестала выдавать: «Людям месяцами не выдают».

Словом, благодаря этой внешне не очень привлекательной, но умной и решительной женщине, удалось сохранить почти в неприкосновенности финансовую мощь фирмы.

17

Из больничной палаты Сакманов решил переселиться в дом Ахмадиши-бабая. После обстоятельных размышлений он пришёл к выводу, что лучшего места для окончательной поправки ему не сыскать. Там же постепенно вошёл бы и в курс дел. Его решение одобрили все, кто пришёл встречать его при выписке из больницы – Вагапов, Башорин, полковник Гаяров, Гриша, Замир, Фирая…

«Сколько людей пришло, – по-детски радовался Сайт. – Небось, в случае смерти на кладбище пришли бы в основном мои враги – порадоваться. А сюда пришли мои друзья, соратники, близкие».

На милицейской машине его привезли к Ахмадише. Радостные хозяева хлопотали вокруг больного, не зная, чем ему угодить. Хаернис-апа наседкой вилась вокруг Сайта, угощая его разными домашними вкусностями.

С хозяином дома у Сакманова был особый разговор. Предстояло обсудить только им известные вопросы.

Как и было обговорено заранее, Фарида взялась за каждодневный медицинский уход: очищать и перевязывать раны, делать уколы. Она приезжала сюда на машине Сайта, исполняла свои обязанности, приговаривая что-нибудь вроде: «Ну-ка, посмотрим, как дела у нашего героя. Прекрасно, скоро можно будет в космос лететь. Я рада за вас». После этого она возвращалась домой.

Фарида не приняла от Санта ни денег, ни другого вида благодарности. «Ребята твои и так много дали», – говорила она. Аккуратно навещала выздоравливающего, делала своё дело и спешила домой.

Временами Сакманов даже с тоской вспоминал дни, проведённые в больнице, где Фарида была внимательной, ласковой, заботливой, послушной…

Сейчас он был свидетелем этой перемены в Фариде, которая вне больницы вдруг начала остывать к своему бывшему пациенту. И Саит снова ощутил в себе полузабытую душевную боль. Он начал разговаривать с самим собой, стал рассеянным, невнимательным. Он жал кому-то руки, делал вид, что смеётся над чьими-то шутками, разговаривал, давал советы, подписывал документы, но душой он был не здесь, а где-то далеко-далеко. Он ходил по дому словно пьяный, не зная, радоваться или горевать ему. Надежда и сомнение, радость и горечь – всё, всё это соединилось в каком-то едином, сложном и остром чувстве и терзало его душу, заставляя забыть о боли физической.

«Только этого мне не хватало для полного счастья», – иронически ругал он себя, но ирония получалась вымученной, неестественной. Словом, было и не до смеха, и не до слёз.

Он пробовал стыдить самого себя, вспоминая клятву, данную Альфие, в том, что останется верным светлой памяти Зульфии. Но ничего не мог с собой поделать.

У жизни свои законы. Можно чтить память покойной, читать молитвы за упокой, отмечать годовщины, ухаживать за могилой, поставить мраморный обелиск, но жить со всем этим нельзя. Здоровый, чувственный человек не противиться зову природы, он окунается в мир острых сладостных переживаний, проваливается в «разреженные» ямы весених порывов, вздымается в звёздное небо мечты и… со временем шмякается снова о бренную землю.

Трудной, беспокойной, мучительной получалась любовь Санта к Фариде. Она не Зульфия, она – женщина, прошедшая огонь и воду.

Саит пробовал избавиться, убежать от преследовавших его по пятам чувств – этих опытных охотников, устроивших облаву на его душу. Однако его новое увлечение не оставляло его в покое ни на минуту, вновь и вновь смотрело на него своими чёрными огромными «смородинами».

В её отсутствие он упорно старался найти в ней недостатки и… никак не мог таковых обнаружить. Всё у неё было на месте: пухлые чувственные губы, крутые бёдра, высокая грудь, тонкая талия…

Женщины хорошо знают секреты своей красоты. Камыш не устанет пить воду, красавица не устанет наводить красоту. Одеждой, украшениями она помогает «озвучивать» своё тело.

Сегодня Фарида оделась так соблазнительно, что сердце Санта сильно забилось, по телу пробежала горячая волна. Специально, что ли, она так оделась, чтобы помучить бедного влюблённого?

Узкие короткие чёрные сапожки выгодно подчёркивали полноту и стройность её ног. Белая шёлковая кофта обтягивала её выпуклые груди и подчёркивала волнистые изгибы бёдер. Не зря восточные поэты сравнивали женские бёдра с изгибами рек.

Боясь сказать слово, Саит в немом восхищении смотрел на Фариду. А она как в ни в чём не бывало надела поверх наряда белый халат и стала готовить шприц.

Помощь медсестры и наведывающихся сюда врачей, здоровая домашняя пища быстро поставили Сайта на ноги. Раны его зажили, рубцы сгладились, к нему возвращался прежний цвет лица. Саит даже начал понемногу заниматься физкультурой, благо на первом этаже был оборудован целый спортзал.

Сегодня он решил объясниться с Фаридой, поговорить с ней о будущем.

– Ты совсем забросила меня, Фарида. Два дня машина приезжала пустой: дверь твоей квартиры была заперта. Как это понять?

– Состояние ваше заметно улучшилось. Сейчас уже необязательны ежедневные визиты медсестры.

– Мне трудно. Не бросай меня.

– Пользуясь случаем, я на два дня поехала в деревню, к сестре. Три года не была, – отвечала она, почему-то глядя в окно.

– Ты из какого района? – спросил Саит и тут же прикусил язык, поняв, что сморозил страшную глупость: ведь он сам, будучи участковым ментом, несколько раз писал и в сельсовет, и в колхоз, и в школу той деревни, требуя прислать характеристику на Мутыгуллину.

«Прикидывается, что забыл, – пронеслось в голове Фариды. – Нет, дяденька, те дни не забудешь, они чёрной меткой навсегда зарубцевались в моём сердце».

С трудом отогнала она эту мрачную мысль.

– Вы, кажется, знаете не только мой родной район, но и мой прежний деревенский адрес, – ответила она, пожимая круглым плечом.

– Я бы машину дал.

– Спасибо. Мы привыкли общественным транспортом.

– Ладно… Какие там новости? Деревня на месте? Сестра жива-здорова? – своими вопросами он старался отвлечь Фариду от печальных воспоминаний, вызванных его неловким вопросом.

Женщина на этот раз всем телом отвернулась к окну, стараясь не показать глаз, которые могли выдать её. Ответила она всё таким же неопределённым движением плеча:

– Татарское село очень изменилось.

– В хорошую сторону?

Фарида уже взяла себя в руки и продолжила более спокойно:

– Внешне село похорошело, стало богаче. Всюду большие кирпичные дома, коттеджи. У многих личные машины. Но если зайдёшь в чей-то дом, разговоришься с его обитателями, то рискуешь вовсе остаться без хорошего настроения.

– Почему? В домах нет газа, воды? Живут грязно? Клуб не работает?

– Всё есть, и всё работает, – ответила Фарида явно не одобряя поспешных вопросов Санта.

Чувствовалось, что в мыслях своих Фарида всё ещё находилась в родной деревне.

– В деревне почти исчезли такие понятия, как порядочность, нравственность, скромность, добродетель. Словно калёным железом их выжгли. Всюду слышен мат-перемат, по улицам слоняются пьяные, молодёжь орёт друг на друга прямо на улице, выясняя отношения в присутствии стариков и старух. Такого не было в наше время. Старших уже никто не почитает, на старых плюют. Даже язык татарский испортился, огрубел, оброс какими-то чужими словами, иногда вообще кажется, что это не наш язык. Молодые могут обниматься запросто на улице средь бела дня.

«Да, красавица, раньше, в пору нашей молодости, сельские девчата не приезжали в город для того, чтобы лечь под первого встречного старика-богатея, чтобы «добиться всяческих жизненных благ», – с какой-то бессильной злостью подумал Сайт.

Фарида же, искренне переживая, рассказывала о жизни в селе, размышляла над его будущим. Раскрасневшаяся от волнения, она была поразительно красива в эту минуту. Саит любовался ею. Кровь взыграла в его жилах, он быстро пересёк комнату, запер дверь, вернулся к Фариде и, встав на колени, зарылся лицом в складках её халата.

– Разве мы сможем изменить эту жизнь? Вряд ли. Стоит ли изводить себя напрасно? Не лучше ли подумать о нас с тобой, о нашем собственном будущем, чем витать где-то в заоблачных высях?

Наверное, Фарида тоже ждала этого объяснения. Она положила руку на плечо Санта и прямо сказала:

– Саит Яруллович, вы становитесь для меня очень близким человеком.

– В каком смысле?

– Не могу сказать, в каком… Ну… факт, что вы нужны мне.

– Для чего? – не унимался Сайт.

– Одной мне не победить… Не справиться…

– С чем? С прошлым? С бывшими врагами?

Она чуть было не досказала: «Нет, с моим преступлением…» Но вовремя спохватилась. Она чуть было всё не испортила. Ведь ей и так бесконечно стыдно за своё прошлое.

– Сайт, вы… Ты… Ну, не терзай ты меня…

Незаметно она перешла на «ты».

На этот раз Сакманов искренне спросил:

– Смогу я стать твоей волшебной палочкой?

– У каждого – своё горе, своя беда, своя червоточина. И у каждого – своё собственное прошлое. Лучше, конечно, если твоё будущее будет общим с кем-то. Жизнь проходит, и второй раз не посетит тебя, – говорила Фарида, глядя на Санта своими лучистыми глазами цвета спелой смородины. – Не умирать же вслед за мёртвыми.

Последние слова каждый понял по-своему.

Она немного подумала и добавила голосом, слишком кротким и угнетённым для такой энергичной как она, женщины:

– Судьба достаточно потрепала нас обоих.

Сайт, возможно, должен был укорить женщину за такое сравнение, но не повернулся у него язык. Сколько можно напоминать человеку прошлое, сыпать соль на его раны. И так жизнь человеческая коротка.

И всё-таки в Фариде велика сила человечности, духовной энергии. Многим из нас не хватает этих качеств.

– Саит-абый, ты себе цены не знаешь!

– Человека у нас, Фарида, оценивают после смерти. Мы сами должны знать себе цену, исходя из которой оценят нас и другие.

– Но цены меняются не только на базаре, но и в душе.

«Ты имеешь в виду душу женщин типа тебя, продавших своё тело и убивших своё чадо ради квартиры и жизненных благ?» – подумал Сайт. Но вслух произнёс:

– Что ты имеешь в виду?

– Что?.. Что тебе пора укол в задницу всадить. Поворачивайся.

В тот день Сакманов вернул значительную часть той теплоты, которая была присуща их отношениям в больнице. Он ей нравится. Она открывается порой с неожиданной стороны, расплёскивая свои чувства, словно полное до краёв ведро воды.

И всё же что-то держало его, какие-то внутренние путы не пускали его вскачь, что-то мешало их полному счастью.

Правда, сегодня Саит долго обнимал и целовал её, желанную до помутнения в глазах. Она не осталась на ночь. Объяснила очень просто:

– Тебе ещё рано спать с женщиной. Швы могут разойтись, или осложнение какое произойти. Успеешь. Вся жизнь впереди. Если судьба будет к нам благосклонной, мы своё наверстаем.

Сакманов нехотя согласился с ней.

Но даже чересчур влюблённый человек не может не считаться с реальностями окружающей его жизни. Целиком любовными проблемами заняты только герои дастанов или индийских кинофильмов. У Санта накопилось и немало проблем с фирмой. Нужно было выполнять ранее данные обещания, бороться с врагами. Никто не хочет ждать, пока Сакманов разберётся со своим любовным вопросом.

В тот же вечер к нему, как и было условлено, приехал Салих Гаяров. Звание полковника и должность начальника отдела придали ему чувство уверенности и самодовольства. Он даже внешне изменился: округлился, пополнел, важным стал.

– Работы много, Саит Яруллович, некогда и спину почесать, – пожаловался он.

– Работа не убивает. Провалялся бы ты с моё, три месяца на больничной койке, не так запел бы.

– За всё надо платить.

– Боже мой! Над головой человека нависли тюрьма, долги, болезнь, другие беды, а ты ещё…

Но Салих не обратил на его слова ни малейшего внимания и не выпускал из рук нить разговора. Любил он держать человека в напряжении, подчёркивая своё превосходство.

– Вы сами ищете свою беду. У меня на столе лежат уже три «мокрых» дела с твоим участием.

– Не понял.

– Поясню. Поджог лесного дома, где сгорели люди. Убийство в ресторане Ленара Динмухамметова. И трагедия на чебоксарской дороге.

Тут Сакманов взорвался, вышел из себя. Он напомнил полковнику об убийстве своего помощника Фердинанда, жены Зульфии, шофёра Анатолия Павловича, обвинил милицию в бездеятельности.

– Сдали у тебя нервы, дружище, отдых нужен тебе, лечение, – спокойно сказал Салих.

– Нервы у меня в порядке, – парировал Сайт, постепенно успокаиваясь. – Ладно, извини, малость погорячился. Скажи, чем завершились твои йошкар-олинские похождения. Твой заместитель, говорят, нашел тех женщин, взял у них показания, осложнил наше дело.

– Было… Даже вспоминать не хочется. Помнишь, я одну красотку на танец пригласил, даже в шею её чмокнул.

– Как же не помнить! Твоя донжуанская настырность достойна войти в анналы истории.

Не принимая всерьёз подковырку Санта, полковник улыбнулся своим воспоминаниям и продолжил:

– Нашёл я ту женщину. Как герой сказки, поехал и нашёл свою красавицу.

– Узнала?

– Не то что узнала, сразу на шею кинулась… Да… говорит, никогда ещё так не влюблялась с первого взгляда. Втюрилась, говорит, как семнадцати летняя девчонка.

Саит успокоился. Гаяров балагурит только тогда, когда дело «на мази».

– Значит, нам в этом спектакле плохие роли не дадут.

– Автор пьесы я, – уклончиво отметил Салих. – Успокаиваться ещё рано. Чебоксарские дела я держу под контролем. Сам министр, кстати, заинтересовался. «Надоели нам происки мафии, – говорит. – Надо заняться ими вплотную, пока они не перестреляли друг друга. Слишком много стало «глухих дел».

Гаяров стал рассказывать про недавнее леденящее кровь событие – зверское убийство, а потом сожжение вместе с домом семьи из четырёх человек в посёлке Аметьево.

– Распоясался народ. Жизнь человеческую ни во что не ставит, – посетовал Сайт.

– Тебе, между прочим, благодарить надо этих «распоясавшихся зверей».

– Как так?

– Если бы не эти преступления, которыми нас буквально завалили, пришлось бы нам всерьёз заниматься тобой, Вагаповым, Садыковым.

– Салих, не шути. С такими вещами не шутят.

Он понимал, что Гаяров прав, но ведь дела его были не так уж плохи. Едва оклемавшись от ран, Сакманов перво-наперво испугался возможной ответственности за трупы в БМВ. Но опасности такой вроде не видно. Если бы над его головой висел дамоклов меч, полковник сегодня не приехал бы к нему. Кажется, Салих нашёл себя, реализовался на новой должности. Вообще милиция очень быстро приспособилась и к перестройке, и к демократии, не упуская из рук своего куска пирога.

Сакманов понимал, что Гаяров приехал к нему не лясы точить и не чаи распивать, но спрашивать в лоб не спешил. Пусть полковник сам скажет. Так дешевле обойдётся.

Полковник постепенно переходил на свои личные проблемы:

– Пацан у меня, старший, уже на третьем курсе юрфака учится. Да-а, стареем мы с тобой, брат.

– Надо же, как время идёт, – подыграл ему Сайт. – Кажется, недавно только волновались за Айрата: поступит, нет?

– Вот стервец, машину просит.

– Понятно. Он же сын полковника. Правильно делает.

Теперь Гаяров, по давно заведённой неписаной традиции, должен «схватить быка за рога».

– Ты обрати внимание на его наглость: хочу, говорит, только иномарку. Чтобы, говорит, машину каждый год не менять.

Сайту стало так неприятно, будто он невзначай наступил на дерьмо. Но Сакманов промолчал. Он умел ждать.

– «Джип» мне купи, – говорит. – Вот сорванец, а!

– Ну, что ж. Это одна из самых надёжных машин, – терпеливо заметил Сакманов.

– Дело в том, что их продают только за баксы. Одна фирма просит двадцать три тысячи долларов. Половину я уже собрал. Может, остальную половину в долг дашь, а, Саит Яруллович?

Саит хорошо знал, что долга Гаяров никогда не вернёт, а говорит это ради красного словца. Что ж, за «крышу» во всяком случае надо платить. Можно лишь поторговаться о цене. Как говорится, мечтать не вредно, но вдруг удастся снизить сумму «долга»?

– Дела у меня пока не ахти. Пока я лежал в больнице, почти весь мой энзэ растранжирили, сукины дети. Кроме того, я начал ремонт больницы, обещал помощь представителям конфессий. Налоговая инспекция напирает.

– Знаю, знаю, как любят прибедняться современные нувориши. Речь идёт всего лишь о даче денег в долг.

– Больше пяти-шести тысяч, наверное, не смогу дать.

Однако звание полковника просто так не дают, что и доказал Гаяров, вынув из портфеля диктофон с компрометирующей Сакманова плёнкой.

– Да, чуть не забыл. Я же не пустословить сюда пришёл. Думаю, тебе полезно будет послушать показания официантки, записанные на плёнку. Времени у меня мало. На этой плёнке и я фигурирую, и ты, как говорится, в наличии.

Он нажал на кнопку. Действительно, официантка «Подснежника» дала весьма интересные сведения о трёх мужчинах, сидевших в ресторане, о некоторых подробностях убийства. Не надо быть Шерлоком Холмсом, чтобы вычислить на основании этих показаний истинных участников событий.

Гаяров не стал крутить плёнку до конца. У собеседника должно возникнуть впечатление, что непрослушанная часть пленки таит в себе ещё более опасные сведения.

Полковник встал из-за стола, подошёл к окну, облокотился на подоконник (его любимая поза) и, придав лицу озабоченное выражение, сказал:

– За меня не беспокойся! Плёнка останется со мной. Но мой заместитель Трофимов мог сделать себе копию. Что, если он пойдёт с ней напрямую к министру? Или отдаст её твоему «другу» Габдулловичу? У пенсионера времени много. А организация наша такая, сам знаешь: если потянуть за ниточку, будут тянуть и тянуть… Одно преступление за другим.

Сакманов не стал тянуть.

– Постараюсь найти десять.

Салих замолчал, сел за стол, допил рюмку коньяка и сказал:

– Ну ладно. Я спешу. Завтра к обеду появлюсь. Приготовь. Не сомневаюсь, что тебе можно верить. А то я начал подозревать, что от пули у тебя в голове малость помутилось. Налей-ка ещё одну… Лады, я побежал. Пока.

Хлопнули друг друга по рукам. От судьбы не уйдёшь.

18

Мисхату-Мише, с юности привыкшему к благополучной, «денежной» жизни, даже в страшном сне не приснилось бы, что он попадёт когда-нибудь в тюрьму и почти шесть месяцев будет кормить там клопов. Такого «дорогого кунака» никак не хотели отпускать. «Гостеприимно» распахнули перед ним двери изолятора, где Мисхат оказался шестьдесят третьим обитателем, хотя рассчитана была камера всего на шестнадцать человек. Трудно было понять и объяснить, почему так долго держат его в этом старинном подземелье, где царские палачи остужали горячую кровь «разбойников» из тюркских племён, где кнутом и пряником проводилась политика разделения казахов, татар, башкир, ногайцев, мишарей…

Дело Мисхата было явно спровоцированным. Возложенной на него клеветы и напраслины хватило бы, чтоб толстым слоем размазать их по всей его судьбе. Без суда и следствия томился парень в тюрьме, вынужденный ожидать выздоровления Сакманова.

После изучения всех деловых бумаг фирмы и принятия необходимых решений Саит взялся за вызволение из неволи Мисхата. Верно говорят, что друзья познаются в беде. Саит любил этого паренька, как своего братишку, – чистого и скромного, всегда готового помочь. Правда, в последнее время, женившись на Альфие, он повзрослел, поумнел, стал серьёзнее, солиднее, научился взвешивать свои слова и поступки. Это был уже не тот порывистый и лёгкий на ногу юноша. В свободное время он спешил в спортзал, где самоотверженно истязал своё тело. Очень скоро Мисхат физически окреп, мускулы так и бегали у него под рубашкой. Словом, Мисхат становился одним из самых надёжных сотрудников.

Но, может быть, именно такие качества, как слегка отстранённый взгляд на жизнь, неумение и неприятие подхалимажа (сакмановская школа), привычка держать голову высоко и больше полагаться на свою физическую силу и послужили причиной того, что он попал в такой переплёт. Альфия не любила терять то, что приобрела. Беременная, она появилась в офисе в первые же дни после выхода Санта на работу. Её лицо, когда-то напоминавшее цвет слоновой кости, теперь осунулось, исказилось переживаниями за мужа. Но голос её был по-прежнему мягок, сладок и тягуч, как свежий мёд.

– Саит Яруллович, я ждала вас так, как, наверное, ждут только своего ещё неродившегося ребёнка. Лишь вы можете спасти моего мужа. Ради бога, умоляю, помогите!

Саит не выносил женских слёз. В то же время он понимал, что умная от природы Альфия не ограничится только слезами и причитаниями.

– Мне скоро рожать. Хорошо бы, если Мисхат к этому времени домой возвратился… Если родится девочка, назову её Зульфиёй в память о моей подружке.

– Второй Зульфиёй для меня она стать не успеет, – натянуто пошутил Сайт. Ему очень тяжело было вспоминать покойную жену. – А если мальчик родится?

Альфия удивлённо вскинула на него свои заплаканные, чуть навыкате глаза, словно говоря: «Что за глупый вопрос? И так всё ясно!»

– Если разрешите, назовём его Сайтом. Постараемся воспитать его так, чтобы походил на вас.

Сакманов почесал в затылке:

– Нет уж, пусть он не будет на меня похож, пусть его ожидает лучшая доля. Пусть будет счастливым. Мне, хоть и не по своей вине, пришлось не раз жениться. А самого дорогого мне человека не смог уберечь…

Дав волю своим чувствам, он размяк и вдруг поведал Альфие тайны своего сердца.

Женщина, сидевшая со сложенными на большом животе руками, мягко перебила его:

– Моя бабушка – святой для меня человек – говорила, что каждый из нас имеет право искать свою половину, предназначенную ему Богом. Некоторые находят своё счастье сразу, иные ищут всю жизнь.

– Дай бог не потерять того, кого предназначил тебе Всевышний, – вздохнул Сайт. – Про меня ведь ещё говорят: «Мафиозник, пахан, босс, то-сё». Если и ваш сын пойдёт по моему пути?

Альфия не стала тянуть с ответом:

– Да мы бы только рады были, если б он вырос таким же человечным, как вы. А пока он вырастет, кто знает, может, настанут другие времена.

– Во имя вашего ребёнка, ради рода вашего я обещаю вызволить Мисхата из тюрьмы! – торжественно, даже с некоторым пафосом пообещал Сайт. – Вот налажу кое-какие дела, и через несколько дней поеду в этот проклятый Оренбург.

Альфия встала и, поправив платье, склонила в знак признательности свою прелестную, хитрую головку.

Провожая её взглядом, Сакманов невольно залюбовался её фигурой, даже во время беременности не потерявшей своей привлекательности. А что тут зазорного? Разве заглядывать в меню – грех?

Обещать – одно, а выполнять – другое. Это всё равно, что пообещать мешок муки, а потом этот мешок тащить на себе в гору.

«Не волнуйся, поможем. А ты спокойно готовься к увеличению народонаселения татар», – сказал он ей. Ох, как нелегко оказалось выполнить это обещание.

Дело в том, что между Татарстаном и Оренбургской областью почти нет связей. Работники правоохранительных органов в большинстве своём учились в Екатеринбурге, Уфе, сибирских городах. Трудно найти среди них знакомых. Не поедешь же туда на авось, с бухты-барахты. Поспрашивав, поковырявшись в памяти, Саит вышел наконец на одного казанского бизнесмена, родом из Оренбурга. Специалист по газооборудованию, этот здоровенный оренбургский мишарин Ильдар Хисматуллин вполне благосклонно отнёсся к просьбе Сакманова. Говоря, что «мы, бизнесмены, должны помогать друг другу», что «человека всю жизнь подстерегают с одной стороны тюрьма, с другой – долги», мишарин, тем не менее, не забыл обговорить условия «гонорара».

Из родных мест он приехал обозлённый, усталый.

– До сорока шести лет дожил, а такого упрямого человека не видел, – стал жаловаться он Сайту. – Я прокурора имею в виду. Сам он из местных татар. Но к себе и близко не подпускает. Был бы на его месте кто помоложе, я понял бы: парень карьеру себе делает. Но этому до пенсии осталось полтора года. Ну, зверь! Хуже зверя. Я ему по-нашему, по-мишарски талдычу, а он только по-русски отвечает, стервец. Махнул я на него рукой и нашёл одного приятеля, который тоже здесь, в Казани, учился. Он принял меня нормально, познакомил с работниками милиции, суда. Те не стали ломаться, как тот чокнутый прокурор. Назвали сумму. Якобы не для себя, а чтобы передать. Чё я, не понимаю, что ли? Хоть чёрту, говорю, передай, а парня выручи. Короче, бери эту сумму и езжай прямо к нему.

Ильдар выложил все набранные им сведения, сунул «гонорар» в карман шевиотового пиджака и с достоинством, как будто выполнил важное государственное задание, попрощался с заказчиком. Теперь Сакманову нужно было выезжать самому. Сидя в посёлке Северном, этот трудный вопрос не разрешить.

Саит нашёл и вытащил из «норы» Биатлониста, взял ещё Гришку, посадил за руль Замира и отправился в треклятый степной город.

Оренбург встретил их пронзительным осенним ветром, песчаными бурями. Словом, погода наипаршивейшая. Отопительный сезон только-только начался, дома не успели ещё набрать тепла. Хотя самые лучшие, на солнечной стороне, комнаты гостиницы были давно оккупированы узбеками и «лицами кавказской национальности», для Сакманова и его друзей нашлись неплохие апартаменты. Далеко не всякому сейчас по карману гостиница, поэтому и стоят полупустые российские отели.

Саит не стал понапрасну крутиться возле тюрьмы, а послал своих ребят за покупками. Для начала нужно было запастись коньяком, фруктами и так далее. Сам остался звонить по телефону. Приятель Ильдара нашёлся быстро. Это был чиновник областной администрации Владимир Степанович, когда-то выпускник Казанского авиационного института.

– Есть небольшое дело. Вы не сможете меня принять? – спросил Сайт, не вдаваясь по телефону в подробности.

Владимир Степанович оказался моложавым, разговорчивым, открытым человеком, готовым помочь «человеку из Казани, где прошли его незабываемые студенческие годы».

Долго они пировали в гостинице, обсуждая вопросы предстоящего дела. Владимир Степанович не особенно тяготился тем, что «Сакманову нельзя пить», и свою рюмку не забывал наполнять. Довольного, с подарками, его отвезли на машине домой.

На второй день Степаныч принёс довольно много сведений о «деле Маликова».

– С прокурором, ведущим дело Маликова, не сговориться, хоть он и татарин. Ему скоро на пенсию, вот он и дрожит за своё кресло, старается «не запятнать честь». Говорят, что он за лишнюю звёздочку на погонах мать родную может в тюрьму упрятать. Ваш брат-татарин таков: если упрётся – его и танком не сдвинешь. Вы уж не обижайтесь, я татар знаю, шесть лет в КАИ учился. Словом, с прокурором валандаться – время терять. Лучше обратиться к следователю, что ведёт это дело, и к районному судье. Об этих отзывы самые хорошие. Могут оказать помощь. – При слове «помощь» в его глазах появилась хитринка. Ясное дело, что за «помощь» нужно платить. Но сколько?

На этот вопрос Степаныч протестующе поднял и скрестил в воздухе руки.

– Нет, нет! О взятках и не думай. Ведь и парня твоего обвиняют в попытке дачи взятки, ты знаешь?

– Ну… Тогда можно роскошный пикник организовать. С шашлыками, на природе, с разными прибамбасами.

– Может, и это понадобится… Позднее, – уклончиво ответил чиновник.

Сакманов ничего не понимал. «Как это так – освобождать арестованного без взятки? В его время такие серьёзные вопросы не решались без пачки «хрустящих». Взяточничество – это естественное состояние российского бытия. Этот земеля что-то мудрит, мозги пудрит. Или я за несколько больничных месяцев так сильно отстал от жизни?

Владимир, однако, не стал испытывать терпение, и сразу внёс ясность:

– Мои приятели не те люди, что поддаются на такие дешёвые уловки. Речь может идти лишь о том, чтобы выпустить Маликова под залог, или, возможно, осудить условно.

Сакманов быстро понял суть дела. «Какой хитрый, беспроигрышный ход нашли! Под залог… И шито-крыто. Никаких взяток. Хотя, как говорится, сало, оно и в Африке сало, разве что по-другому готовится. Словом, никто взяток не берёт, по крайней мере, открыто кладя себе в карман. А этот милый Степаныч – всего лишь посредник, согласившийся помочь из-за сострадания к невинно осуждённому. Да, советская система открыла столько возможностей для лёгкого и безнаказанного добывания денег! А мы, бессовестные, смеем ещё ругать эту систему. Под залог – и дело с концом!

– Владимир Степанович, вы сами отнесёте этот… гм-м… залог или меня с кем-то познакомите? Пусть они хоть бы приблизительно определили сумму залога. Парень мой человек не очень состоятельный. Он из бедной, многодетной семьи. Недавно женился. Жена ребёнка ждёт. Да и намерения у него были самые благие: вызволить сестру из бедственного положения в Ургенче. По идее, Маликову за такое богоугодное дело надо орден милосердия давать, – начал было объяснять Сайт, но увидел, что его «жалостливые слова» совершенно не трогают порозовевшего от дорогого коньяка собеседника.

– Уместный вопрос, – только и сказал Степаныч.

Он не спешил с ответом. Сакманова же беспокоила не только сумма, но и гарантии в этом вопросе. Сейчас не то время, когда пустые слова и пущенные на ветер деньги были рядовым явлением. Конечно, никто не выдаст ему бумажку с печатью, где будет написано, что такой-то освобождён из СИЗО за такую-то взятку. Для завуалированной взятки нашли «потайную дверцу». Комар носа не подточит. Владимир познакомил Сакманова с тем самым майором, а сам вышел из машины под предлогом «покурить».

Полный, с ямочкой на подбородке человек лет сорока оказался компанейским, понятливым собеседником.

– Я родной дядя Мисхата Маликова. Кроме меня ему некому помочь. В своё время я тоже работал в милиции, так что можете говорить со мной откровенно.

Майор кивнул головой, обнажив ровные белые зубы:

– Да чего там? Я Степанычу верю! Он с кем попало меня не познакомит. Что от меня требуется?

– Освободить парня. За ценой не постоим.

– И вы, как Маликов, пытаетесь всучить мне взятку? Как это говорят? «Моя коза мяса не ест!»

И он с удовольствием засмеялся. Майор был, видимо, из тех людей, кто даже в очень трудное время умеет жить легко, весело.

– Кому-то нужен был этот показательный процесс. Парню не повезло. Короче, к пуговице пришили пальто… Ну да ладно, что было, то прошло. Сейчас речь идёт о том, чтобы Маликов вышел сухим из воды. Мне сказали, что можно выпустить под залог, но сначала нужно признать факт взятки и подписать соответствующие документы.

– Об этом я поговорю. Он согласится, – пообещал Сайт.

Однако любой разговор упирался в деньги. Нужно выяснить сумму. Но оба выжидают. Плохо думать в плохую погоду, когда ветер швыряет в небо пригоршни снега пополам с песком. Нелегко переходить от слов к делу.

Первым молчание нарушил майор:

– Сорок «лимонов» просят, причём сразу в пересчёте на баксы. Я подсчитаю сумму и передам Владимиру Степановичу, а он отдаст кому нужно.

«Тот чиновник то же самое талдычил. Следы прячут», – усмехнулся про себя Сайт. Не всё равно ли ему, кому дать в лапу? Лишь бы парня выпустили. Однако нужно поторговаться».

– Сорок – это многовато. Даже если мой парнишка продаст всё своё имущество вместе с женой, и то не наберёт такую сумму.

Майор поджал губы:

– Я лишь посредник. Остальное – ваши проблемы. Мне назвали эту сумму. Если не согласны, пожмём друг другу руки и попрощаемся. Разойдёмся, как в море корабли, а?

– Не надо нагнетать обстановку. Как говорил Сталин: «Есть человек – есть проблема. Нет человека – нет проблем». Парень сидит безвинно, и вы это знаете. Ему надо помочь. Будем снисходительны и милосердны к этому молодому человеку.

– Так разве не из-за него я сижу в вашей машине и говорю с вами? – несколько смягчился майор. Незаметно он пощупал кармашки сидений: вдруг там диктофон?

Саит поспешил успокоить мента:

– Не бойтесь, нет там ничего такого, о чём вы подумали. Мы же серьёзные люди. Хватит вам половины требуемого? Парень-то ни за что страдает, учтите.

– Поговорю. Но меньше тридцати не попросят. Я лишь функционер-посредник. Как скажут – так и будет.

Подошёл и сел в машину Степаныч – ещё один «посредник», на лбу которого словно было написано: «Я тут ни при чём, моя хата с краю».

– Ну, Сайт, дружище, – по-простецки воскликнул он, – если у тебя есть коньячок, давай малость на грудь примем, и – аля-улю! Спешу, времени нет.

Коньяк, конечно, нашёлся, и шоколадка к нему впридачу. И только майор отказался от спиртного, боясь, наверное, захмелеть и «по доброте душевной» снизить сумму.

А чиновник, выпив и закусив, прошептал Сайту в ухо:

– Я этих фараонов уломаю на тридцатник, но меньше и не проси.

Обо всём более-менее договорившись, Сакманов вернулся в Казань, взял необходимую сумму, поменяв «деревянные» на «зелёненькие», и отправился обратно в завихрённую пустынную степь.

Оставалось, как говорится, преодолеть второй горб верблюда. Но тут и началась самая что ни на есть канитель.

Казалось бы, что тут непонятного? С одной стороны – дают, с другой – берут. Но что-то есть в этом, напоминающее отношения палача и жертвы. Никто напрямую деньги брать не решался, не хотел «светиться». Нужно было передать сумму через какое-то третье лицо.

Они снова разместились в гостинице. Переговоры затянулись и продолжались уже третий день. Наконец позвонил Владимир Степанович:

– Сегодня вам разрешено встретиться с Маликовым. В десять часов ждите возле тюрьмы. Я подъеду к вам вместе с майором. Приезжай один! Лишних вопросов не задавай. Когда останешься вдвоём с офицером, можешь поднять тот вопрос. И запомни: я об этом ничего не знаю! Понял?

Договорённость была выполнена почти полностью. Сакманову после снежно-песочной метели пришлось немного подышать и затхлым воздухом каталажки. Он встретился с Мисхатом.

Саит шёл на свидание со смешанным чувством: ему хотелось сначала дать хороший нагоняй парню, так глупо попавшему в тюрьму. Но едва он увидел Мисхата, как сразу же позабыл о своём грозном намерении и проникся острой жалостью к этому несчастному, заросшему, исхудалому, затравленному человеку.

Ещё недавно крепкий, здоровый, бодрый, энергичный, он буквально за несколько месяцев превратился почти в доходягу, в забитого зэка с потухшими глазами и безвольно опущенными плечами, торчащими, как у огородного пугала.

В его облике было что-то от Шурупа. Сколько ни говори о генах наследственности, всё же нельзя сбросить со счетов и фактор окружающей среды, круга общения.

Да, россиянин никогда не сможет мыслить, как англичанин или француз. Гоголь, Достоевский, Толстой не могли родиться где-нибудь на итальянской или испанской земле…

Они на мгновение остановились друг против друга. У Сакманова заныло сердце от боли за этого парня. Позднее Мисхат будет хвастаться: «Я решил не выходить из тюрьмы до тех пор, пока Саит-абый не выздоровеет и не заберёт меня отсюда сам». Но это ребячество будет потом. А сейчас перед Сакмановым стоял худой, подавленный, поникший зэк.

– Саит-абый, – прошептал Мисхат, шагнув к нему.

Сакманов обнял Мисхата, ощутив всю худобу его тела.

– Как дела, Мисхат? Что случилось? Как ты попал сюда? Что они с тобой сделали?

– Пока не могу ничего ни понять, ни объяснить. Били меня сильно. Синяки до сих пор не проходят. Как там Альфия?

– Жива-здорова. Ждёт тебя. Рожать собирается.

– Я то что… Главное – вы остались живы, выздоровели. Слава богу. А сюда я попал по глупости. Издевались надо мной очень.

Мысли его были хаотичны, слова – путаны. От радости так растерялся или после побоев ещё не отошёл?

– У Альфии срок, наверное, уже подошёл?

– У неё срок известный. А у тебя – нет. Времени мало. За что, по какой статье тебя сюда сунули?

Немного помолчав и собравшись с духом, Мисхат рассказал:

– Обвинили в том, что дал… вернее, пытался дать взятку. Толком и не проверяли, два раза водили к следователю, один раз – к прокурору, и всё на этом. В нашей камере без суда и следствия по три года сидят. Один дед украл у соседа овцу, и сидит за это уже второй год. Говорит, что спутал, принял овцу за свою. «Обидно, – говорит, – что и мясца вдоволь поесть не успел…»

– О себе говори!

– Я и говорю, что обвинили в попытке дать взятку. Говорят: «Признай этот факт, и мы суд устроим так, чтобы тебе срок условно дали. Выйдешь на свободу». Я им не верю. Боюсь попасться в ловушку. Подпишу, а меня вдруг упрячут лет на пять-шесть? По этой статье, оказывается, можно и на восемь лет посадить.

Мисхату хотелось облегчить душу, выговориться, но для Сайта дорога была каждая минута. Он прервал горячие излияния парня.

– Мисхат, слушай меня внимательно, не будь дураком, постарайся понять. Придётся тебе подписать все бумаги, согласиться со всем, что они тебе подсовывают.

– Согласиться с клеветой? Возвести на себя напраслину? Так ведь это верный путь в тюрьму!

– Ещё Пушкин говорил, что не меняется только круглый дурак.

– Но я не давал взятку! И даже не хотел давать. Неужели и вы хотите помочь им заманить меня в ловушку? – обидчиво вскинулся Мисхат.

Объяснять всё подробно не было времени.

– Факт дачи тобой взятки гаишникам нужен для правоохранительных органов области. За последние три года не задержали ни одного человека по этой статье. Москва недовольна. Так что твоя подпись, твоё признание в даче взятки… для них сейчас как манна небесная. Усёк?

Чтобы сломать упорство молодости, Саит привёл последнее доказательство. Правда, это был удар ниже пояса, но Саит пошёл и на это:

– Ты ведь однажды подписал показания, признав факт дачи взятки. Чего же сейчас хорохоришься?

Мисхат вздохнул:

– Было дело. Сильно били меня. Всё в глазах плыло, во рту горело. «Воду дадим», – сказали. Всё равно обманули. Потом я отказался от подписи.

– Несерьёзно это. Сейчас ты должен подписать показания, хоть это и против твоей совести. После этого тебя сразу выпустят под залог, и мы поедем домой. Альфия тебя уже заждалась.

– В самом деле? Без суда?

– Я не знаю, будут они ломать комедию или нет, но сумму просят большую. Часть выплатит фирма. Если бы ты ехал по делам организации, мы взяли бы на себя все расходы. Но ты ехал по личным делам. В фирме не согласятся оплатить всю сумму.

Мисхат начал понимать, в чём дело.

– Сколько просят?

Сакманов показал четыре пальца.

– Четыре миллиона? – обрадовался Мисхат. – У Альфии есть такие деньги.

– Сорок, – тихо сказал Сайт. – Разве будут они мараться с какими-то четырьмя «лимонами»?

Он не стал объяснять, что и эти сорок миллионов требуют в долларах.

Маликов тут же нашёл выход:

– Машину продам. Пока пешком похожу.

– Свидание закончено, – прервал их охранник.

– Я тебе всё сказал. Кстати, необходимые бумаги со мной. Ты сейчас подпиши их. Ну, может, чуть-чуть поерепенься для виду, но подпиши всё. Терпи, Мисхат, немного осталось тебе мучиться.

После того, как деньги наконец были переданы, двери тюрьмы открылись словно по мановению волшебной палочки и вытолкнули из своего убогого чрева на белый свет исхудалого, измученного, но счастливого узника. Все показания, протоколы и другие «бумажки» отдали в руки Сакманова: дескать, делай с ними, что хочешь, хоть сожги, хоть пропей, хоть на лоб приклей.

Проблема закрылась вместе с тюремной дверью. Но кошмары каталажки ещё долго будут сниться Мисхату. Да, узилище – это не дом отдыха. Мисхат сделал для себя выводы. Если ты не утвердишься в этой жизни, не займёшь свою нишу в обществе, тебя могут запросто растоптать. Если не протянуть куда надо руку, чтобы вырвать себе жизненные блага, то придётся, возможно, протянуть ноги.

На улице уже хозяйничала зима, белыми звёздочками кружились в воздухе крупные снежинки. Мисхат с удовольствием подставлял лицо этим вестникам свободы. «Это для меня снег идёт!» – радовался он, по-мальчишески ловя руками тающие в ладони снежинки. Ветер нёс и нёс снежинки навстречу Мисхату, и вскоре он предпочёл укрыться от них в машине. «Не знаем мы цену свободы, каждый миг которой не променять и на шесть месяцев тюремной баланды», – подумал он, смотря в окно на танцующие снежинки.

Домой приехали благополучно. Наконец, Мисхат заключил в объятия любимую свою супругу. Глаза его загорелись прежним огоньком. Он очень, очень любил свою Альфию. Целуя её, он бормотал:

– Альфия… Альфиюшечка… Милая… Я так соскучился… Мне и там… И там тебя так не хватало…

Глядя на похудевшие, острые плечи мужа, Альфия улыбнулась:

– Ну, так надо было в тюрьму и меня забрать, раз уж так тебе меня не хватало. И в тюрьме дети рождаются.

Но Маликов был ещё не в состоянии воспринимать шутки.

– Я нуждался в твоих умных советах. Впрочем, там я всё время разговаривал с тобой. В тюрьме ведь нельзя выбирать друзей по желанию. Кого запихнут в камеру, с тем и общаешься. Кого только не было там, Альфия. Жуть… С ума сойти можно. И что интересно: «свежий» арестант первое время ещё отличается от других, как гадкий утёнок отличается от других своих собратьев. Но уже через пару месяцев он становится таким же зэком, как и сотни, тысячи других, таким же чёртом вшивым, бесом одержимым, шайтаном злым…

– Ты говоришь так, будто сам видел этих шайтанов.

– Ну, думаю они очень похожи на меня в том виде, в каком я сейчас.

Мисхат пытался шутить, но глаза его увлажнялись всякий раз, когда накатывали мрачные тюремные воспоминания. Ему становилось и больно, и хорошо. Хорошо – потому, что было кому пожаловаться, поплакаться. Он говорил Альфие:

– Меня били, очень били. А я тяжело переношу боль. За это меня прозвали «интеллигентом». Привык к этому прозвищу.

– Мои поцелуи исцелят твои раны, дорогой. В моих объятиях ты позабудешь своего «интеллигента».

– Когда меня повели на допрос к прокурору, вся спина моя и бока были в синяках. Я пожаловался: «Меня милиция чуть до смерти не избила». – А прокурор так и взвился: «Не выдумывай, никто тебя пальцем не трогал, – говорит. – Ты ещё на наших ответственных работников, на областную милицию клевещешь? Провокатор, сексот!»

От обиды у меня даже дыхание перехватило. Я даже в открытое окно хотел выпрыгнуть. Кабинет был на третьем этаже, а внизу острая железная ограда. Думаю, прыгну, и конец моим мучениям. И тут я твой голос услышал: «Мисхат, дорогой, не глупи, – шепчешь ты мне в ухо. – У тебя есть я, Альфия. Я люблю тебя. Не оставляй сиротой ещё не родившееся дитя!»

И твой голос меня словно отрезвил. Решил я терпеть до конца, жить, чтобы победить, чтобы сделать жену и ребёнка счастливыми.

Рванул я перед прокурором рубаху, чтобы он синяки мои увидел. Вскочил прокурор, заорал:

– Уберите этого хулигана! Проучите его хорошенько! И больше не приводите ко мне!

Поволокли меня в милицию, снова избили, дубасили так, что сами, сволочи, устали. Вернее, остановились они тогда, когда изо рта у меня белая пена пошла. Всё тело горело, как в огне, как в аду. Голова что чугунный колокол. Живого места на мне не было. Страшно пить хотелось. Воды попросил у извергов. «Сначала подпиши эти бумаги, потом получишь целый графин холодной воды», – говорят. Лёжа на полу, охая от боли, еле-еле нацарапал я на бумагах что-то, похожее на мою фамилию, и тут же потерял сознание.

– Воды хоть дали? – тихо спросила Альфия.

– Не помню. Наверно, обманули. Самое интересное, что и тот гаишник, и прокурор оказались татарами.

– Из Татарстана, что ли?

– О гаишнике не знаю, а прокурор, сказали, родом из южного Оренбуржья. По-татарски знает, но не говорит. Длинноногий такой, как журавль, голова что котёл, из рукавов волосатые, красные руки торчат, глаза, как у кота, с прищуром, косые. Невзлюбил я его сразу.

– И правильно сделал, – успокаивала его жена мягким голосом. Понимая, что Мисхату нужно выговориться, выплеснуть накопившуюся горечь, Альфия ласково пообещала:

– Я этой сволочи косоглазой, уроду лохматому, упырю чугунноголовому покажу ещё кузькину мать! Пусть только в мои руки попадётся.

Мисхат, снова не вникнув в шутливо-дразнящий тон жены, подтвердил:

– Вот-вот. Он точно такой, каким ты его описала. Правда, его лицо я не очень запомнил.

И на душе у обоих полегчало, будто они и в самом деле отомстили своим кровным врагам. Альфия ласково улыбнулась, слушая завершающую часть мисхатовской «эпопеи».

– А потом приехал Саит Яруллович, да благословит его Господь. По его просьбе подписал я те проклятые документы. Он меня выкупил. Сколько дал, как, кому, где – ничего об этом не знаю.

– Всё хорошо, что хорошо кончается, Мисхат. Надо быть молодцом в любых ситуациях. Упаси бог, конечно, снова оказаться в подобной ситуации. Лучше быть смелым в другом месте, – заключила Альфия, обретая прежний, уверенный и поучительный тон, за который её нередко называли «старостой».

– Не зря говорят, что каждый куёт свою судьбу собственным лбом.

– Хороший лоб людям даётся поштучно, дорогой, его нужно беречь и носить гордо, – заключила тему «староста».

Мисхат опустился на колени и с благоговением приник губами, а потом ухом к выпуклому животу беременной жены.

– Что там услышал? – улыбнулась Альфия, перебирая пальцами длинные мягкие волосы Мисхата.

– Дрыгнул ножкой, а я ему сказал, чтобы сидел смирно: ему и так места мало.

– Ври больше, – просияла довольная Альфия.

– Честное слово!

– Господи, ты так исхудал, кожа да кости.

– Я выжил только благодаря твоим продуктам и деньгам. Зубы стали шататься. Твой чеснок помог: я его каждый день по дольке жевал.

– А как твой желудок? У тебя же гастрит.

– Гастрит у меня, видимо, от хорошей жизни был. А там он ни разу не дал о себе знать. Хоть в этом смысле тюрьма на пользу пошла.

Альфия лукаво поджала губы, провела ладонью по лицу, и потом предложила:

– Ну, что ж. Значит, будем считать, что ты ездил в Оренбург лечиться от гастрита. Так и скажем нашему ребёнку?

Мисхат улыбнулся, почесал голову и согласился со своей умной женой.

19

Мудрый Ахмадиша-бабай многому научил Сайта. От него Сакманов перенял философский взгляд на жизнь, умение принимать действительность такой, какая она есть, и довольствоваться тем, что имеется. А ещё Саит научился ценить своеобразный деревенский юмор Ахмадиши-бабая. По-детски наивные глаза деда, его меткий и острый язык, весёлая речь, несмотря на все повторы, неизменно улучшали настроение Сакманова, укрепляли его дух.

Звоня в посёлок Северный, Саит всегда спрашивал: «Это кто?», хотя прекрасно знал, кто на проводе.

тараторил в трубку дед-весельчак.

– Всё, небось, на топчане валяешься, лежебока-старина?

– В последнее время так и тянет меня на топчан, что муху на мёд. То ли старость, то ли лень заела, Сайт.

– А что у тебя, стульев нет посидеть? Всё лучше, чем бока отлёживать.

– Я уже отсидел и за себя, и за многих других, чего и врагу не пожелаю.

Саит не обижался на «колючий» язык старика.

– А что касается стула… Тут твоя уважаемая тётушка Хаерниса так мной командует, что даже присесть времени не хватает. Ты бы хоть о моём здоровье справился, негодник!

– Как ваше здоровье, почтенный, уважаемый Ахмадиша-эфенди?

– И не спрашивай…

– Да я, собственно, просто так звоню… Узнать, как вы живёте.

– Не люблю слово «узнать». Хм-м… Э-э… Учись сразу говорить о деле, сынок, не тяни кота за хвост…

Любил старик языком почесать, особенно по телефону. Но времени на пустословие далеко не всегда хватало.

– Мы тут с друзьями приехать хотели. Не сможет ли Хаерниса-апа баньку затопить да котелок с кашей на костёр повесить?

– Котелок у нас всегда наготове. Для хороших людей и на снегу мясо зажарим.

– А банька?

– Баню я беру на себя.

Действительно, Ахмадиша в грязь лицом не ударил, но и гостей встретил не очень-то приветливо. Сакманов это заметил.

– Как дела? – спросил он по возможности бодрым голосом.

– Хвала Аллаху, чай с хлебом в горло пролезают, а что ещё нужно старику для счастья?

– Ты не заболел, случаем? – поинтересовался Салих Гаяров, протягивая старику руку для приветствия.

Дед уклонился от прямого ответа, и стал рассказывать о том, как отравили его любимого пса Тумана.

– Отравили лиходеи моего Туманушку, погубили пса, злодеи. Как мучительно он умирал! Бедняга, так и глядел мне прямо в глаза, моля о помощи. Ох, горе, горе! Похоронили мы его у подножия горы, посадили на могилу деревце. Ведь он был почти как член семьи. Он даже подпевал мне, когда я песенку какую-нибудь мурлыкал. Охо-хо…

– Потомство хоть оставил?

– Должны быть у него потомки. Надо будет поспрашивать людей: какую сучку наш Туман потомством осчастливил? Должны быть, должны…

– Я привезу нового щенка, постарше. В МВД помогут.

Полковник снова справился о здоровье старика.

– Да ничего, не жалуюсь, – ответил Ахмадиша.

– Чего-то осунулся ты, похудел, смотри, не захворай, – предостерёг его Гаяров.

В середине богато накрытого стола красовался начищенный до блеска самовар.

– Чай жидок у тебя, старуха, Москву на донышке видно, – по привычке забурчал дед, хотя чай на самом деле был отменной крепости. Хаерниса научилась заваривать такой крутой чай ещё на торфозаготовках.

Проводив гостей в баню, Саит уединился с дедом и долго с ним разговаривал. Каждое слово, каждая мысль мудрого старца западали в душу.

– В нехорошее, грешное время живём, сынок. По законам совести, по шариату сейчас любого человека можно посадить, а некоторых – и вовсе расстрелять. Но не признают, не хотят признавать своей вины отпрыски Адама.

– Ты что имеешь в виду, дед? Что-то уж слишком суров ты к нашему времени.

– Я имею в виду зависть, которая держит в своих лапах людей, порождая в них злобу, коварство, жестокость. А может быть, наоборот, зло рождает зависть? Кто-то, ослеплённый завистью, много лет тому назад написал на моих родителей донос, унёсший их в могилу. Из-за чего у них родилась зависть? Из-за так называемого «богатства», которое по нынешним временам и яйца выеденного не стоит? Душа у них была чёрная, а чёрную душу мылом не отмоешь.

– Пусть земля будет прахом вашим родителям, безвинно погибшим в застенках ГУЛАГа, – выразил сочуствие Сайт. – Врагу не пожелаешь того, что они вынесли.

– А может, на нашей семье, на нашем роду и вправду какой-то грех?

– Разве нажитое своими руками добро – грех?

– За ошибки отцов и дедов часто расплачиваются их дети, внуки. Может быть, моим родителям досталось и то, что должно было остаться на долю других? Может, они использовали свои ум, сноровку, хватку лишь в собственных эгоистических целях?

– Большевики с пеной у рта призывали людей посвятить себя народу. Неужели и ты поверил в их лживые призывы?

Ахмадиша предостерегающе поднял руку:

– Погоди. У них, большевиков, – другое. Они хотели жить припеваючи и катались как сыр в масле за счёт оболваненных, одураченных людей. Много ли надо для самообмана человеку, за всю жизнь не слыхавшему ни одного нежного слова, не накопившего за всю жизнь денег и на собственные похороны? Большевики отняли у детей будущее, лишили их счастья…

– Если на то пошло, то и мы, значит, влезли в чью-то долю, построив этот особняк? Какой тяжести грех мы взяли на свою душу?

Хотя с годами Ахмадиша становился всё более набожным, но не до такой степени, чтобы превратиться в благочестивого дервиша, который гордится, что у него ни кола ни двора. Бывший «сын кулака», «кулацкое отребье», «подкулачник», Ахмадиша прошёл суровую школу жизни не затем, чтобы остаться без угла. Слава Аллаху, он добился своего, наладил жизнь, построил дом, накопил кое-какое добро и ни во что слепо не верил.

Дед с видом многоопытного наставника поднял свой толстый, огрубевший в работе указательный палец, больше похожий на древко детской лопатки.

– Я понимаю, что ты хочешь сказать, Сайт. Во-первых, этот дом я начал строить, а ты – закончил. Значит, часть греха падает и на мою плешь. Во-вторых, наш пророк Мухаммед, милостивый и милосердный, положительно относился к торговле, считая, что это занятие расширит связи между народами, поможет распространить ислам, свет которого может охватить самые дальние варварские племена.

– В таком случае нам уготовано тёплое местечко в раю.

Ахмадиша поморщился, обозначив на лице борозды, которые пропахала на нём жизнь.

– Врата рая легко не открываются. Как бы не войти нам в другие ворота – адовы. Нужно побольше творить добра, оставить достойный след на этой многострадальной земле. Говорят же: тот, кто чтит свой народ, не попадёт в рабство к народу другому.

Глаза старика затуманились, и Саит предпочёл остановить беседу, помолчать.

Ахмадиша не спеша совершил омовение-тахарат, расстелил привезённый из Турции молитвенный коврик и принялся совершать намаз. Сакманов с уважением смотрел, как отрешённо, углубясь в себя, забыв обо всём на свете, молился этот чудаковатый старик. Видимо, общаясь с Всевышним, человек вбирает в себя небесную энергию.

Гости всё ещё наслаждались баней. Поняв, что они ещё долго будут париться, Ахмадиша-бабай снова подсел к Сайту.

– Я знаю, о чём ты подумал. Человек, милый мой, похож на завод. Если пристанет какая хворь, то болит всё тело, вся душа ноет. Главная беда нашей страны в том и состоит, что она пытается латать свой «завод» то там то сям вместо того, чтобы разломать его к чёртовой матери и построить новый, как это сделали японцы.

– Я не согласен с твоим сравнением, – возразил Сайт. – Как можно сравнивать человека с заводом? Человек – венец природы, он думает, радуется, любит, горюет. Наконец, он продаёт и… И продаётся. Словом, живёт.

Дед снова назидательно поднял свой толстый указательный палец:

– Поясняю: у человека есть ещё одно сходство с заводом. Наряду с хорошим оборудованием он выдаёт и брак. На тропе жизни человек оставляет как добрые, так и недобрые дела. Кто-то делает больше добра, а кто-то, напротив, приносит зла больше, чем добра. Первых называют хорошими, вторых, соответственно, плохими людьми. Но дело-то в другом. Дело в том, что ни один из людей не относит себя ко второй категории. Все хотят числиться в «добреньких». Но для всех места в раю не хватит. Вакансий там немного.

Старик прервал свою речь, чтобы промочить горло глотком чая. После некоторого колебания он продолжил:

– Жизнь клонится к закату. Масло в лампаде неумолимо убывает. Сумерки не за горами. И приходят в голову, Сайт, совсем не житейские мысли. Сколько добра ты сотворил? Много ли людей обидел? Немало ты помог мне, Сайт, немало мы с тобой и погрешили в своё время, и всё же хочу сказать, что не нравится мне, как ты живёшь.

– Можно спросить, почему? В чём моя вина?

Саит сдерживал своё волнение, понимая, что сейчас упадёт и в его огород несколько немаленьких камешков.

– Как тебе сказать, Сайт… Само время подтолкнуло вас к такому образу жизни. Ты боролся, чтобы выжить, чтобы отвоевать у жизни побольше благ. Да, ты выжил.

– Однако, по-твоему, получается, что я живу неправильно.

– Не только ты. Многие сейчас избирают скользкий путь. Кто-то добивается успеха, кто-то оступается и падает. Человек, разбогатевший за счёт других, верит, что его дети и внуки будут жить безбедно.

– Если все стремятся к богатству, к свободе, и если я среди них… Всё-таки, в чём моя вина, где я ошибался?

Саит чувствовал, что втягивается в заведомо бесконечный спор о проблемах нравственности.

– Ты не делал ошибок. Но на твоём пути остаются кровавые следы.

Кровь ударила Сайту в голову. Он вскочил со своего места, как ужаленный, пометался по комнате и снова плюхнулся на стул.

– Правда глаза колет, – отрезвили его спокойные слова старика.

Первой мыслью Сайта было прекратить этот дурацкий спор. Потом ему захотелось разругать в пух и прах «выжившего из ума» деда, но Саит сдержался. В эту минуту он остро позавидовал Гаярову и его друзьям, блаженствующим в бане. Забраться бы сейчас на полок и стегать себя берёзовым веником, растапливая на горячем пару Джомолунгму переживаний!

Но где-то в подсознании не переставая вертелась мысли: «А ведь старик прав, если копнуть глубже… Кровавые следы… как кровавые тамги… На его пути…»

– Перед глазами всё время стоит, как живая, Зульфия, – вдруг всхлипнул старик и тихо заплакал.

То ли он хотел ослабить возникшее напряжение, то ли хотел что-то объяснить… Кто знает… Во всяком случае, Ахмадиша понимал, что Сайту сейчас в сто, в тысячу раз труднее, чем ему.

– Если я не отомщу за жену, не будет мне никакого прощения в этом грешном мире. Забыть о мести? Не-ет, это уже ни в какие ворота не лезет…

– В этом ты прав. Хотя месть и не относится к выдающимся достижениям человечества, но она досталась нам от предков. Дикий обычай… И всё же… Поменьше бы этих кровавых дел.

– Хочешь сказать, что и мне придёт время ходить в мечеть и отбивать поклоны?

– В мечеть и я хожу не так часто. К праведности идут разными путями. Правду может говорить только человек несведущий, а ложь – только тот, кто знает правду. Так-то, сынок, – сделал своё заключение этот странный старик Ахмадиша.

Видимо, он давно уже готовился к этому разговору, искал нужные слова, вынашивал свои потаённые мысли.

Тишину нарушила компания Гаярова, внеся в дом запах бани, здоровья и веселья. Старик ушёл в свою комнату.

…После этого объяснения с Ахмадишой прошло уже четыре месяца. После вызволения Мисхата из оренбургской темницы Саит решил перебраться на городскую квартиру. Узнав об этом, Ахмадиша загрустил. Он зашёл в его комнату, грузно сел на диван, тяжело вздохнул. В глазах блестели слёзы.

– Покидаешь нас, Сайт. С тобой как-то надёжней было.

– Я буду часто навещать вас, Ахмадиша-бабай. Да и телефон всегда под рукой.

Сакманов чувствовал, что дед зашёл с другой целью. Что на уме у старого чудака? Этот дед с мощными руками богатыря и морщинистым лицом философа никогда без «домашней заготовки» к Сайту не заходит. Ахмадиша был дорог Сайту. Дорог и близок, как отец. После гибели Зульфии старик стал особенно внимательным к Сайту, готовый в любую минуту примчаться к нему на помощь. Именно Ахмадиша разнёс Сайта в пух и прах за то, что тот перестал обращать внимание на свою одежду, внешность, стал опускаться.

– Посмотри на себя, сынок. Что у тебя за одежда? – отчитывал он его. – А рожа? Такая щетина к лицу разве что нищим мексиканским рыбакам, которые верят в сказку о том, что борода и усы приносят рыбаку удачу. Дескать, рыба только и мечтает, как бы попасть в сети любимого ею бородатого человека, чтобы ублажить собой его бездонный желудок. Может, и тебе хочется наловить вонючей рыбки и запить её… Ф-фу! Ты опять выпил?.. Не слишком ли ты сдружился с зелёным змием?..

Старик и на этот раз первым нарушил молчание:

– Постарел я, Сайт…

Он помолчал, словно прислушиваясь к разыгравшемуся за окном бурану, провёл ладонями по морщинистому лицу, погладил аккуратную бородку.

– Лицо моё что сеть рыбака. Глаза ослабли. Стал тугим на ухо. Зубы сгнили. Мозг иссушается, будто мумия. Количество прожитых лет переходит в качество… В никудышное качество дряхлости… Кажется, ещё вчера суетился в ресторане, а ведь после этого уже восемь зим прошло.

– Почему только зим?

– Весну, лето, осень я не считаю: они проходят быстро. Года два назад мы с тобой запросто могли «уговорить» две беленькие, да при этом по душам покалякать. А сейчас? Тебе временно нельзя пить. И попариться в баньке пока ещё нельзя. Но это временно. Болезнь пройдёт, и ты своё наверстаешь. А моё солнце уже угасает.

– Не говори ерунды, Ахмадиша-бабай. Что за уныние? Что за пессимизм? Ты же только-только начал жить по-человечески, всё у тебя есть… И нисколько ты не постарел, всё такой же, как забальзамированный, – попробовал утешить старика Сайт.

«Сын кулака», конечно, не верил ни одному слову Сайта, но всё равно испытывал благодарность за тёплые слова. Человека до последнего мгновения питает надежда.

– Когда с задницы падают штаны, а с языка – слова, это и есть настоящая старость. Смерть не страшит, ведь от неё всё равно нет спасения. Обидно то, что весь мой опыт, всё моё мировосприятие уйдут со мной в могилу. Допустим, душа не умирает, но память? Память смертна.

– И мы, молодое поколение, завоёвывая свои высоты, вынуждены повторять ваши ошибки?

Старик гнул своё:

– А с другой стороны, кому нужен мой опыт, мои уроки и мои выводы? Кому интересно, что я думал в гиблых болотах или глухой тайге, что чувствовал я, терзаемый укусами комаров или злющих овчарок? Как говорится, кому бублик, а кому дырка от бублика.

Ахмадиша снова тяжело вздохнул.

– Сайт, сынок, скажу прямо. Жизнь хороша, мир прекрасен, но какой мне сейчас от этого толк? Меня хоронить тебе, Сайт, от этого никуда не денешься. Дети мои едва ли успеют приехать к похоронам, да и пользы особой от них на смертном одре моём не будет. Дети бывают близки и дороги, когда малы или когда живут постоянно рядом с тобой… Поэтому обращаюсь к тебе с последними моими земными просьбами.

В тот день, когда я говорил, что масло в моей лампаде убывает, помнишь, я ничуть не шутил. Сдаётся мне, что рак грызёт меня. Грызёт и грызёт, словно колорадский жук картофельную ботву. Пища почти не проходит.

– Хаерниса-апа знает?

– Нет.

– Решил не говорить? Значит, болезнь твоя несерьёзная, а? Типа «воспаления хитрости»? – пытался ещё шутить Сайт, чтобы хоть как-то поднять настроение старика.

– Боюсь, что начнутся ахи-охи, жалостливые причитания, вызовы родственников. Вернее, не боюсь, а просто не люблю всего этого.

– Ахмадиша-ага, ты, оказывается, очень хитрый человек. Я и раньше это знал, но… чтобы так… Не думал.

– Зачем меня обижаешь?

– Затем, что ты сложил ручки и даже не думаешь бороться за жизнь.

– Когда пища не проходит через горло и вкус еды забывается, всякий интерес к жизни пропадает.

– Ты же никогда не сдавался без борьбы, Ахмадиша-карт! Что с тобой? Вспомни туфановского Альмандара из знаменитой пьесы – вспомни, как он не поддавался ангелу смерти Газраилю.

– И что? Результат один и тот же. Сколько ни тщись, а дольше отмеренного Богом не проживёшь.

Казалось, что старик не особенно удручён случившимся.

– Болезнь, беды, несчастья, страдания приходят к нам, как и смерть, в виде платы за совершённые грехи и ошибки. Словом, я готов покинуть этот мир, Саит Яруллович. Есть у меня к тебе две просьбы. Первая: не бросай Хаернису. Она ходила за мной, как тень. После меня, думаю, долго не протянет, особых хлопот не доставит.

– Не беспокойся, за Хаернисой-апа буду ухаживать.

– И похороны её возьмёшь на себя. Вторая просьба несколько деликатного свойства. Нашему огромному дому нужна будет хозяйка, как нужен святой обители благочестивый настоятель. Ты понимаешь, что я имею в виду. У тебя кто-нибудь есть на примете?

Саит не был готов к этому вопросу. Он привык к тому, что Ахмадиша-карт из породы людей, которые в огне не горят, и в воде не тонут. И вдруг такое несчастье. «Железный» старец приготовился уйти в мир иной.

– Об этом ещё не думал. Обсудим вопрос попозже.

Сакманов чувствовал, что дед хочет сказать что-то ещё, и терпеливо ждал.

– Ты, сынок, не обижайся. Всё-таки в этом доме есть и доля моего труда, частица моей жизни.

Сакманов вправе был и упрекнуть старика. Дело не только в том, что он фактически содержал семью Ахмадиши. За землю Саит заплатил сполна. Вместо старой хибарки, которую снесли, купил ему квартиру в центре города. Деду городские удобства, видимо, не понравились, и он вернулся в дом, предоставив квартиру своей двоюродной сестре.

Старик ещё раз вздохнул, махнул рукой:

– Не слушай меня, старого дурака. Извини, я очень устал.

И поплёлся в свою комнату.

Позднее Ахмадиша всё же признался, что мечтает поселить в доме своего сына, живущего в Магнитогорске.

– Не могу я быть безразличным к судьбе Гусмана. Правду о нём только я могу сказать. Хаерниса ни слова упрёка о сыне сказать не даёт. Наши отношения не могут быть двусмысленными. Не пристало мне лгать на смертном одре. Знаешь, Сайт, оказывается, яблоко может далеко укатиться от яблони.

Словом, старик рассказал Сайту о своём сыне всё. Конечно, Гусмана особо хвалить было не за что. Сакманов не смог ослушаться Ахмадиши-бабая.

– Цену солнца узнаёшь лишь на закате, – посетовал старик и ушёл в свою комнату. Навсегда. Больше с постели он не подымался.

Хаерниса-апа ненадолго пережила его.

А огромное хозяйство действительно нуждалось в умелой женской руке.

Насчёт «яблока» старик говорил верно, как в воду глядел. Гусман не только не смог заменить Сайту покойного Ахмадишу, но и причинил немало хлопот. Горький пьяница, он к тому же был отъявленным лгуном, и даже когда Саит отшатывался от его перегара, не переставал уверять и божиться, что выпил «всего-то кружечку пива».

Выросший на далёкой чужбине, Гусман, привыкший к ежедневной борьбе за существование, был человеком замкнутым, немногословным. Саит почти не видел его улыбающимся. Напротив, глаза его были грустными и печальными, как у коровы. Оставаться с ним в доме наедине было сущей пыткой для Санта, привыкшего к общению с такими отзывчивыми людьми, как Ахмадиша, Зульфия, Халиль, Мисхат, Гаяров…

Сакманов выполнил просьбу старика, не прогнал из дома беспутного Гусмана, терпел его, скрипя зубами, даже признавал за хозяина дома. Но в доме этом навсегда погасли глаза балагура Ахмадиши, улыбка Хаернисы-апа, исчезла та особая аура, когда домашние понимали друг друга с полуслова.

Неуютно, холодно стало в огромном доме.

20

Придя в себя окончательно и отдохнув в лоне семьи, Мисхат обрёл способность проанализировать все свои оренбургские перипетии. Саит чувствовал, что парень что-то недоговаривает, скрывает. Видимо, Мисхат всё ещё не верил до конца в своё освобождение, боялся, что за ним приедут и снова «возьмут». Да, глубокую душевную травму получил Мисхат.

В основе оренбургской «одиссеи» Маликова лежал, казалось бы, обыкновенный жизненный конфликт, но в результате головотяпства и мздоимства он вылился в трагедию.

Послушав свою сестру, просившую привезти её семью из Ургенча, Маликов отправился в путь, что называется, с самыми благими намерениями, хотя в душе у него копошилось и желание «показать себя» перед родственниками: дескать, смотрите, кем стал Мисхат!

Маликов принял к сведению и совет сестры привезти машину досок, ибо этот товар в Ургенче пользуется огромным спросом. «Их продажей можно будет окупить всю дорогу, да ещё и останется», – писала сестра. «Что ж, деньги нам с Альфиёй не помешают», – рассудил Мисхат, забыв, что лёгкие деньги не раз были причиной разных бед и несчастий у многих людей.

Маликов купил доски, загрузил ими грузовик и выехал в путь. И зачем он так спешил? Ведь знал, что спешка до добра не доводит. Неприятности начались с того, что вместе с хорошими досками ему подсунули немало и гнилья. Потом подвёл шофёр КамАЗа Гамир, пришедший в день отъезда пьяным вдупель. Он не был в состоянии даже объясниться и извиниться. Пришлось Мисхату самому сесть за руль, предоставив Гамиру «право» отсыпаться. Тот отсыпался аж целых двенадцать часов, почти до самого Оренбурга.

Плохое начало вряд ли подразумевает благополучный конец. В этом Мисхат убедился на собственной шкуре. Проехав посты дотошных татарстанских гаишников и посты соседней области, он, в конце концов, «попался» на выезде из Оренбурга. Толстый, широкомордый сержант остановил машину и потребовал документы. Мисхат растолкал толком не проснувшегося шофёра, взял у него документы. Сержант представился:

– Постовой ГАИ, сержант Давлетгареев.

«Татарин или башкир? – подумал Мисхат. – Во всяком случае, вряд ли он станет приставать к соплеменнику».

– Документы в порядке, товарищ сержант. Еду в Ургенч, к сестре, – сказал он по-татарски.

Сержант сделал вид, что не понимает по-татарски, и приказал на «великом и могучем» языке пройти на пост ГАИ. В кабинет они вошли вдвоём, напарник сержанта остался на улице. Давлетгареев тщательно проверил документы.

– Та-ак, значит, доски купили в сельсовете деревни Кырындык? Интересно, откуда у них доски, да ещё сосновые?

В сердце Мисхата уже началось вкрадываться недоброе предчувствие. Если гаишник не вернул ему документы сразу, значит, жди какого-то подвоха.

– Это их дела, откуда брать. Я лишь покупатель. Всё оформлено документально.

– Я не могу вас отпустить. Нужно пересчитать доски, проверить. Да и машина не на ваше имя записана.

– Пожалуйста, считайте. Если найдёте лишние доски, можете оставить себе, – ответил Мисхат, чувствуя, как нарождается в нём глухое раздражение против этого мордастого сержанта. – А шофёр в кабине, отдыхает. Если он нужен, позову.

– Мне десять досок оставите. Не мне самому, а госавтоин-спекции, – уже примирительным голосом попросил сержант.

– Берите сами, сколько нужно, – ответил на свою голову Маликов, с отвращением отворачиваясь от постового. – Они очень туго перевязаны железной проволокой.

– Нет, сам возьмёшь и дашь! – последовал приказ.

– Не получится! Вам нужно, вы и берите.

Глаза и даже оттопыренные уши сержанта налились кровью.

– Я вынужден препроводить вас в город. Дайте ваш паспорт.

Дрожа от обиды и гнева, Мисхат стал вытаскивать из брючного кармана бумажник, в котором лежал паспорт. Из открытого бумажника на стол посыпалась денежная «мелочь»: пятёрки, десятки. Вот, наконец, и паспорт. Только хотел Мисхат отдать сержанту паспорт, как тот вцепился в его правую руку. Опешивший Мисхат инстинктивно отпрянул, но тут же получил удар кулаком в грудь. Возмущённый, он даже не заметил, как попался на провокацию и ответил сержанту ударом в челюсть. Хотя в удар не была вложена вся сила Мисхата, тем не менее мордастый сержант покачнулся.

И тут в кабинет ворвался с улицы, словно ждал этого случая, второй милиционер, с ходу набросившись на Мисхата. Опомнившись, Маликов не сопротивлялся. Путь к сестре был заказан.

Приехала патрульная машина. Ослиноухий сержант предъявил выпавшие из бумажника Мисхата деньги:

– Он пытался мне взятку всучить! Вот его деньги! Пересчитайте, составьте протокол. Кроме того, он руку поднял на меня, представителя госавтоинспекции!

Конечно, никто не сомневался в «виновности» казанца. Тут же был заполнен «по всем правилам» протокол. Несмотря на то что Мисхат отказался подтвердить факт взятки, его повезли в город, в один из отделов милиции, и капитально «обработали». Надо сказать, работники правоохранительных органов «творчески» подошли к вопросу. Несчастного Мисхата заковали в наручники, подвесили к потолку и дубасили вчетвером до полного изнеможения. Кто – резиновой дубиной, кто – кулаком, кто – ногой, а кто и руки не жалел, отрабатывал приёмы карате. Били со знанием дела, по почкам, печени, селезёнке, не трогая лица: ведь подследственного предстояло показать начальству. Особенно изгалялся в битье тот самый ушастый «соплеменник» Давлегареев. Он бил Мисхата с особой злобой, остервенением, мстительным наслаждением. Нежная, упругая кожа Мисхата во многих местах покрылась синяками, кровоподтёками.

Он проснулся на каменном полу, не чувствуя ни ног, ни рук, только всё тело горело. Мозг не воспринимал действительность.

Как только он очнулся, палачи подсунули ему протокол для подписания. Получив отказ, они снова коршунами набросились на жертву. Мисхата пинали, истязали, с перерывами на «перекур», до тех пор, пока он, находясь в полубессознательном состоянии, как во сне, как в мираже, с усилием вывел на протоколе закорючку своей фамилии. Ему смертельно хотелось пить, но палачи, добившись своего, самым бессовестным образом обманули жертву и кинули его, умирающего от жажды, в тюремную камеру.

Мисхат снова потерял сознание. Он пришёл в себя от недостатка кислорода: камера битком была набита арестантами, как бочка селёдкой. Кто-то лежал на нарах, на полу, а кто-то топтался на холодном бетонном полу. Видя, что Мисхат очнулся, над ним склонился один старик. «Ну и отделали мальца, сволочи, – посетовал он, вливая ему в рот холодный чай из кружки. – Такого зверства я ещё не видел».

Сквозь пелену медленно возвращавшегося сознания Мисхат услышал тюремный разговор.

– За что его так отмутозили?

– На обычного вора не похож. Лицо интеллигентное.

– Может, за изнасилование?

– Наверное, милиционерам перечил.

– Взятку маленькую дал.

– Посмотрите у него в карманах: деньги есть?

Свой бумажник Мисхат успел кинуть шофёру. В карманах брюк нашлась лишь мелочь, которую тут же отдали «пахану» камеры.

На другой день Мисхат уже был в состоянии рассказать свою историю. Его случай не отличался оригинальностью, да и сам он, будучи без денег, без родных в Оренбурге, не вызывал никакого интереса. Его можно было разве что пожалеть. И на том спасибо: хоть не тронули, не издевались, оставили его в покое. Видимо, действительно пожалели.

В первую неделю его никуда не вызывали, никто им не интересовался, словно его вообще не существовало. Лишь дважды в день приносили поесть. Утром – два куска чёрного хлеба, каша без масла, чаеобразная жидкость. В обед давали овсяную баланду, сдобренную кусочком испорченного маргарина, тёплую воду с картофелинами, солёную капусту или какое-то непонятное месиво под названием «каша». Молодой, выздоравливающий организм Мисхата требовал много пищи, но его желудок, привыкший к казанским разносолам, не принимал грубой тюремной кормёжки. Сердобольный старик помог Мисхату отправить на волю записку к жене. Отрезвевший шофёр Гамир тоже несколько дней провалялся в СИЗО и отведал ментовских «гостинцев». Наконец, с него содрали штраф, а самого отпустили восвояси. Так записка Мисхата и попала в руки жены.

Маликова вызвали к районному прокурору. На двери висела табличка: «Хасаншин Марат Харитонович». Глупая надежда вновь посетила Мисхата: «Не все же татары бесчувственны, как тот Давлетгареев. Может, этот Хасаншин со странным отчеством поймёт его?»

Прокурор приказал двум охранникам выйти в коридор, а затем вонзился тяжёлыми глазами в измученное лицо арестанта.

– Так… Так-та-ак… Кто это у нас?.. Маликов… Ты что же, думал, взятка тебе поможет? Наши гаишники не такие. Осечка вышла, дорогой. Кстати, какую сумму ты предлагал?

Не ожидавший такого резкого разговора, Мисхат растерялся, не зная, что сказать. Он ждал расспросов о Казани, его работе, семье и так далее. Ожидал сочувственного вопроса о постигшей его беде, наконец, какого-то взаимопонимания. Ведь перед ним всё же сидел не какой-то там сержант паршивый… Но, увы… Надежда юношей питает.

Мисхат попробовал объясниться в очередной раз, по-татарски:

– Нет, абый, я ничего не предлагал. Всё это неправда.

– Никакой я тебе не абый. Тамбовский волк тебе абый. Перед тобой сидит государственный прокурор Российской Федерации.

Нежелание прокурора разговаривать на родном языке разрушило в Мисхате последние надежды на взаимопонимание. Более того, когда арестант начал лепетать оправдания на родном языке, прокурор инстинктивно оглядывался: уж не слышит ли кто его «варварский» язык? В кабинете прокурора должны изъясняться только на государственном языке России. И вообще, прокурор терпеть не мог «кучку татар», кричащих о суверенитете и возрождении. До революции было всё понятно и чётко: вот тебе Оренбургская губерния, вот – Казанская, вот – Чувашская… И никаких проблем. А национальность, нация – это всего лишь фикция, обман. Некоторые с пеной у рта заверяют, что любят свой народ, а вот он, Хасаншин, любит, например, красивые каменные здания – в них есть что-то от вечности, истории. Человек должен бороться за личную свободу, за то, чтобы вкусно поесть, сладко поспать и быть погребённым в конечном итоге на престижном кладбище… Скажем, его отец Хисматулла в тридцатые годы пас овец в казахских степях, а его сын нынче – прокурор. Правда, после смерти отца Марат по совету жены изменил своё отчество на «Харитонович». И правильно сделал: за проявленное чувство интернационализма его повысили в должности и прибавили звёздочку.

Прокурор Марат Хасаншин размышлял: «Конечно, Маликов влип по глупости. К его несчастью, в области за последние три года не рассмотрено ни одного дела по взяточничеству. Недовольная Москва погрозила области пальцем: «Смотрите, или вы сами взяточники, или ни черта не делаете…»

А тут кстати свалился на их голову молокосос из Казани. Такому хоть что клей – всё сойдёт, всему поверят. Тем более, что татарин. Только скажи: «Татарин сунул нашему сотруднику взятку, хотят купить нашу доблестную милицию», и сразу все поверят. Безоговорочно. А если, например, на защиту этого татарина встанет прокурор-татарин, может выйти большой скандал. Тем более до пенсии полтора года…

– Маликов, советую говорить всю правду, без утайки. Правда, что ты предложил взятку?

– Это ложь.

– В протоколе написано иначе, гражданин Маликов.

– Протокол не соответствует истине. Позовите гаишников, я им всё в лицо скажу.

Прокурор поиграл лежащими на столе очками, косясь своими кошачьими глазками на стул с подлокотниками в углу комнаты. «Усадить бы его на этот стул, да ток подвести. Небось, во всех смертных грехах сознался бы».

– Ошибаешься, Маликов. А ещё с высшим образованием. Историк. Стыдно.

– Когда я доставал из бумажника паспорт, на стол выпала какая-то мелочь.

– У меня нет ни желания, ни времени выслушивать сказки. Если подпишешь этот документ, через месяц выйдешь на свободу, – сказал Марат Харитонович, умело придав голосу уверенную и в то же время официальную интонацию.

– Я не признаю обвинение. Это всё ложь, клевета, – ответил Мисхат, с горечью понимая, что ему не дождаться помощи от этого непробиваемого оренбургского татарина.

– Маликов, это ваша подпись? – спросил прокурор, отрывая от кресла свою без пяти минут пенсионную задницу. Кошачьи глаза выразительно царапнули подпись.

– Моя, – был вынужден признать Мисхат.

– Ну, так что же ты мне голову морочишь? – неожиданно ласковым голосом протянул Марат Харитонович.

– Я сейчас всё объясню. – Мисхат явно обрадовался перемене интонации в прокурорском голосе. – Меня сильно избили в отделе милиции. За руки подвесили к потолку. Мучили, пока я не поставил подпись. Я был в полубессознательном состоянии, когда ставил эту подпись. Ну, как в кошмарном сне. А сейчас я категорически отказываюсь от этих показаний…

Прокурор вдруг выбежал из-за стола и затряс пальцем перед опешившим парнем:

– Ты что же, клевещешь на правоохранительные органы Оренбурга? Бессовестный! За клевету тебе ещё года два-три надбавят, Маликов. По моему требованию…

Внутри у Мисхата словно что-то оборвалось и похолодело. Нет, его не хотят здесь ни понять, ни даже выслушать. Даже вот этот татарин, вернее, прокурор с татарской фамилией.

Он посмотрел на открытое окно. Третий этаж. «Если выпрыгнуть из окна, возникнет скандал, шум, может быть, и прислушаются тогда к его словам, проверят дело досконально… Впрочем, ему уже до этого никакого дела не будет – ведь он наверняка разобьётся насмерть. Ну, отвезут его на родину, организуют пышные похороны… Не-ет, не то… Нужно показать этой прокурорской крысе моё тело, на котором живого места нет от синяков. А то сидит и талдычит своё: «У нас в милиции не бьют», хотя прекрасно осведомлён об этом».

– Смотрите, если не верите. – Он рывком поднял рубаху, поворачиваясь спиной к прокурору.

Видимо, такое представление не входило в планы прокурора. Он подбежал к двери, распахнул её и закричал охранникам:

– Возьмите этого бандита и больше не показывайте мне его!

После этого Мисхата словно забыли. Никто его не вызывал ни на допросы, ни в суд. Отрапортовали в Центр, что такой-то, имярек, осужден и сидит за попытку дачи взятки, и успокоились. За бдительность и верную службу гаишник Давлетгареев получил денежную премию, а на погоны – ещё одну лычку.

И только еврей-адвокат изобразил кое-какую деятельность, с кем-то встретился, куда-то ходил. Однако конфликт между Маликовым и законом должен был разрешиться единственно надёжным «адвокатом» – деньгами, причём это должно было выглядеть в форме эдакой «официальной» взятки. Но об этом Маликов узнает позже.

21

Очарованный её взглядом – таким близким, живым, тёплым, женственным и в то же время таинственным, Саит взял в свои руки горячую ладонь женщины, чувствуя, как вливается в него ручеёк чувственного огня.

– Ты очень красивая, Фарида, знаешь?

– У женщины нет надобности быть слишком красивой.

– Почему так думаешь?

– Красота женщины – это начало всех её несчастий. Красота нужна лишь на свадьбе. Некоторые мои подружки, обделённые красотой, повыходили замуж и живут себе припеваючи, крутят мужьями, как хотят. А большинство красоток, в юности гордившихся своей неотразимостью, остались сейчас, извини, в моём положении.

– Ты себя не кори! Чувствую, что ещё станешь одной из самых счастливых женщин на свете, – многозначительно пообещал ей Сайт.

Фарида, чувствительная к такого рода обещаниям, вскинула на него чёрные смородины своих прекрасных глаз. Однако ресницы дрогнули, не слушаясь хозяйку, и затрепетали, словно крылья порхающей бабочки. Изящно выгнутые брови сыграли как бы роль посредника между чуть наморщившимся лбом и смущёнными глазами. И только нос и губы остались равнодушными к этой игре.

– Когда-то я думала, что внешняя красота женщины, её ослепительная оболочка – это своего рода счастье…

– Для мужчин, спящих с нею, – шаловливо закончил Сайт.

Он решил несколько расширить вопрос красоты и женственности:

– Лучшие из татарских женщин достаются не татарам, словно их ложе – вся Земля. Наверное, это потому, что не хватает татарам гордости, национального самосознания.

– По-моему, дело в другом, – возразила Фарида. – Женщины ближе к природе, они более мечтательны. Семья, первые шаги малыша, грядки моркови, свёклы и лука в домашнем огороде для неё более близки, чем понятия национального единства или, наоборот, различия. Мы, стало быть, с рождения интернационалисты, рабы своего пола, своей натуры.

Сайт, никогда не одобрявший смешанные браки, рассердился:

– Татарская девушка бросается в объятия жениха, не разбирая его национальности, а потом всю жизнь вынуждена быть на стороне мужа, зачастую шовиниста, а стало быть, и на стороне своего уже не татарского ребёнка. В одной только Казани столько высокопоставленных шовинистов, которые днём на работе топают в гневе на подчинённых им татар, а ночью, дома «топчут» подчинённую ему жену-татарку. Даже если в некоторых из таких жён и живёт ещё что-то татарское, они всё равно подчиняются судьбе. Таким жёнам присущ страх, преклонение перед силой. А всё это происходит от неразвитого или вовсе отсутствующего чувства национального самосознания. В этом, кстати, я вижу и причину многовековой угнетённости, исторической трагедии татарского народа. Будущее нации решается в лоне матери. Каким будет её сын?

Сайт, ещё недавно бывший на волосок от смерти, а теперь разглагольствующий о судьбах нации, вдруг понял, что, как бы они ни возмущались, сколько бы ни говорили об этом, всё останется по-прежнему. Ничего не изменится. Зухра, ставшая Зоей, завтра выскочит замуж за Ивана, какая-нибудь Нафиса повиснет на шее у Андрея, а Гузель после очередной вечеринки попадёт в жёны Сергею…

– А вот я, – как ни в чём не бывало улыбнулась Фарида, – чувствую себя рядом с тобой такой счастливой, что даже ревную. К кому думаешь? К себе самой…

Саит рад был избавиться от «серьёзной темы» и с готовностью принял игру.

– Скажи-ка, Фарида, ты когда-нибудь влюблялась до потери сознания, так, что готова была прыгнуть хоть в омут, хоть в пропасть?

– Да, – шевельнулись её губы, раскрасневшиеся от поцелуев.

– И кто же был тем счастливчиком?

– Ты, – снова шевельнулся бутончик губ, – если уж так хочешь знать. Может, я не права в своей излишней искренности?

– Почему это не права?! Уж не жалеешь ли ты об этом? – тут же прицепился Сайт.

Фарида выстрелила в него смородинами:

– Любовь – как очаг, хорошо горит только от сухих дров.

– Нельзя всю жизнь только и заниматься тем, чтобы поддерживать огонь в очаге! – заволновался он.

– В крайнем случае на углях картошку испечём, – поставила Фарида точку в споре.

– Трудно спорить с тобой, дорогая. Ты – великий политик.

– А ты ещё болен. Поэтому я стараюсь не задавать тебе сложных вопросов. Излишние думы, как и чрезмерное волнение, преждевременно старят человека, в конце концов, убивают его.

– Не согласен. Человека убивает человек.

– И человек же его вылечивает, – напомнила Фарида о своей профессии. – Трудно понять суть человека. Он умеет глубоко прятать эту суть.

– Это критика в мой адрес?

Ответ был неожиданным:

– Нет, в мой…

Уставший от спора Саит предпочёл заключить Фариду в объятия.

По мере сближения с Фаридой Саит стал обнаруживать в ней всё больше и больше черт, напоминающих ему покойную жену Зульфию: манеру держаться, молчаливую преданность, желание угодить ему и в то же время внутреннюю самостоятельность, умение сохранить своё «я». Говорят, что любое сравнение хромает на одну ногу. Сходство рождается, исчезает и снова возникает незаметно, подобно едва ощутимому переходу летнего дня в ночь, ночи в рассвет, ветра – в пляшущую тень свечи… Подобно мареву, миражу… Обе эти женщины похожи какими-то неуловимыми чертами божественной красоты. Эти круглые колени… «Ущелье» страсти, разделяющее груди – эти холмы любви… Эта грациозная талия, не подвластная ни трудностям жизни, ни сладостям еды… Это изящество и отточенность движений… И в то же время эти женщины различны между собой, как небо и земля. На фоне голубовато-зелёных глаз Зульфии блестящими угольками выделяются иссиня-чёрные смородиновые глаза Фариды. Различия усиливают и непокорные, жёсткие волосы Фариды, её чуть смуглая кожа цвета слоновой кости.

Саит обнаруживал сходство в каждой своей влюблённости. Влюблялся он неистово, горячо, без остатка. С женщиной он никогда не знакомился и не спал ради своей выгоды. Хотя ему казалось, что неистово, слепо он любил только Зульфию, но постепенно он полностью утонул в горячем смородиновом омуте глаз Фариды.

К тому же Фарида, как и Зульфия, любила и умела поговорить на темы нравственности, морали, поспорить, выяснить отношения. Правда, она не принимала излишне «солёного» юмора, и не была такой легковерной, бесхитростной, как Зульфия.

– Что мы знаем о наших близких, родных, о нас самих? Какие мечты нашей юности воплотились в жизнь?.. – любила спрашивать Фарида, разговаривая словно сама с собой. Подобные вопросы навевали на её лицо такую красивую печаль, что Сайту хотелось тут же расцеловать её всю без остатка.

Он пользовался иносказаниями, шуткой. Ведь шутка помогает снять напряжённость, обойти какое-то препятствие. Иногда сам донимал её разными вопросами.

– А можно ли узнать, когда цветёт, когда отцветает, усыхает, от чего ломается дерево любви?

– Я точно знаю, что нельзя любить по расчёту. Знаю на собственном опыте.

– Но по расчёту можно отдаться чужому мужчине, – не удержался он от замечания.

– Скажи, Сайт, может ли любовь уподобиться весеннему половодью, сметающему перегородки условностей; половодью, перед которым не устоит разум? Веришь ли ты в существование такой любви?

– Такая любовь вполне возможна лет в семнадцать-восемнадцать. Ну, и… в романтических произведениях.

– Ты… Говорят, что ты именно так любил свою покойную жену…

Саит невольно рассердился, сверкнув на Фариду белками глаз. Никому не разрешалось притрагиваться к его ещё не затянувшейся душевной ране. Не хотелось спорить или что-то доказывать на эту тему. Лучше наложить на неё табу.

– Любовь может принести человеку счастье. А может и омрачить его жизнь.

Фарида поняла, что задала бестактный вопрос. Спасибо Сайту за деликатный ответ. Легко беседовать с умным человеком.

– Любовь – это когда признаёшь любимого человека как личность, уважаешь все его качества, данные Богом, находишь сексуальное взаимопонимание, умеешь прощать. Любовь – это взаимосвязь душ, – постарался ответить Саит одновременно на все вопросы женщины.

Фарида решила «сменить пластинку».

– Вчера я, придя домой, долго не могла уснуть. Только на рассвете задремала, измаявшись, как тесто на дрожжах под крышкой. И приснился мне сон…

Сайт, довольный уходом от трудного объяснения, подхватил новую тему:

– Прежде, чем истолковать сон, можно задать один вопрос?

– Пожалуйста, мой господин.

– Ты знаешь, что утренние сны сбываются?

– Знаю.

– Если ты видела меня во сне плохо, лучше не рассказывай.

– Я слышала, что сны сбываются с точностью до наоборот, – возразила Фарида. – Так вот. Иду я вдоль полноводной реки…

– Одна или от меня бежишь? – перебил Сайт.

Он любил дразнить подобными вопросами Зульфию. Она обижалась, дула губки, капризничала. Но у медиков нервы, видимо, спрятаны поглубже. Фарида и глазом не моргнув, продолжала:

– Смотрю, в воде чья-та голова плывёт. На волосах – белый-белый песок. Скоро и туловище стало видно.

– Это был я, да? После кончины в больнице?

– Просыпаюсь со страхом. Одеваюсь, беру машину, приезжаю к тебе. Ты спишь себе в удовольствие, сладко так храпишь. Отлегло у меня на сердце. Обрадовалась я, что… что тем трупом был не ты. Поняла я, как ты мне дорог, дороже всех на свете. Страх обостряет чувства, как бы объясняет их…

Саит молча встал с постели, подошёл к Фариде, сидевшей на диване «по-турецки» с видневшимися из-под зелёного халатика круглыми коленками, и ткнулся лицом в её руки, разметав «белый песок» своих волос.

– Хочется жить, Фарида. С тобой…

Фарида обняла руками его горячее лицо. В полузакрытых мужских глазах, в его чувственных губах, даже в морщинах плескалась волна таких сильных переживаний, такой глубокой печали, такой тонкой нежности, пылкого сердца и сильного тела, что вся немалая воля и гордость женщины готовы были сломаться перед ней. Фарида понимала, что вряд ли она сможет властвовать над этим человеком, не знающим, что такое подчинение. Она любила этого сильного и нежного мужчину, склонившего ей на колени свою поседевшую гриву. Любовь её так горяча, что брызжет чувствами, словно масло на раскалённой сковородке. Лишь бы он сумел оценить её любовь.

Саит устал от холостой жизни. Скоро уже два года, как он овдовел. Нужна стоянка. Жизнь идёт.

– Не пора ли нам по-настоящему начать жить вместе?

– Мне тоже хочется стать супругой, хозяйкой, растить детей. В нашем царстве-государстве незамужняя женщина считается испорченной, безнравственной, чуть ли не проституткой. То обстоятельство, что обзаведение семьёй зависит не только от неё, не учитывается.

Саит по-своему истолковал уступчивость Фариды. «Ты, дурак безмозглый, ничего не понимаешь. Бабе просто хочется выйти замуж. С этой своей бабьей целью она и выходила тебя, поставила на ноги. Сейчас ты – её собственность. Осталось только приватизировать».

Вспомнились слова главврача, сказанные при расставании: «Фарида очень много сделала, чтобы поставить вас на ноги».

Хоть и раздирали его душу противоречивые, сложные чувства, он не стал идти на попятную. Это было бы по крайней мере несерьёзно.

– Когда же, Фарида, ты ко мне переселишься? Если хочешь, распишемся сразу.

Медсестра поднялась и подошла к окну. Она любила принимать серьёзные решения «на свету».

– Я не могу сейчас переехать к тебе. Не сердись, нам ещё рано соединяться.

Саит не понял. Он ждал чего угодно: жеманства, юмора, набивания себе цены, но…

– Что такое? В чём дело?

– Ничего, ничего… Позже… А теперь – тебе пора проверить мягкость постели, а мне – домой.

Даже после такой нежной встречи, после того, как Саит позвал её жить вместе, Фарида не спешила дать положительный ответ. Сайт, чувствующий, что между ними лежит какая-то тайна, какая-то преграда, старался почаще встречаться с Фаридой. Тем, кто плохо знал её, она могла показаться женщиной замкнутой, даже в чём-то «деревенщиной». Но то ли у неё характер такой, то ли судьба её так потрепала, но Фарида была не из тех болтушек, что открываются первому встречному. Каким образом и насколько человек входит в твою ауру – таким образом и настолько нужно его воспринимать.

По правде говоря, Фарида оказалась в сложном положении. Она жила, словно между двух огней. Только она сама знала об этом. И не с кем было посоветоваться. Если бы можно было загасить или хотя бы сбить пламя с одного огня, или перепрыгнуть через него, пусть и обожжённой: ничего, до свадьбы зажило бы.

Ах!.. Ведь она полюбила Санта, как ни странно, через ненависть. Она поставила его на ноги «для себя», для мести. Их отношения развились, однако, на удивление многим, в настоящую любовь. Если бы между ними не стояли Нургали Вагапов и рыжий охранник, Фарида давно бы ушла к Сакманову. Рыжий охранник – этот дьявол, исчадие ада – всегда появлялся тогда, когда ему было нужно. Появлялся, словно символ чёрной судьбы, знак злого рока… В тот день он спас Фариду от рассвирепевшего водителя, но сам… сам остался ночевать у неё.

В тот же день, когда полумёртвого Сакманова привезли в больницу, Рыжий встал «на вахту» у его дверей. Несколько раз, находя разные предлоги, он приходил к Фариде и почти силой брал её. Он не считался ни с желанием, ни с чувством, ни тем более с отпором Фариды. Ему нужно – и всё, баста…

Сначала Рыжий сам приказал ухаживать за тяжелораненым, но, узнав о её чувствах к Сайту, стал угрожать медсестре. Видя их поцелуи, он багровел, сопел. Норовил не пропустить Фариду в палату. Когда Саит дотрагивался до колен Фариды, он начинал кипеть изнутри, словно десяти литровый самовар.

Фарида была совершенно равнодушна к Рыжему. Её душа и тело тянулись в одну сторону, а ветер относил её лодку к другому берегу. Она не решалась резко оборвать отношения с Рыжим: боялась не столько за себя, сколько за Санта. Однажды Рыжий встретил её возле дома и пригрозил: «Если не бросишь его, изменишь мне, убью и тебя, и его».

Словно дьявол, выскочивший из-под земли, он преследовал её. Словно неумолимый червь, он грыз изнутри дерево её счастья.

Она была в смятении. Сакманов ничего не понимал…

22

Альфия поняла, что действительно любит Мисхата лишь после свадьбы, когда забеременела. Любовь эта возникла и заполыхала постепенно, от искры к огоньку, от огонька к пламени, которое, наконец, охватило всю её сущность. В то же время она отнюдь не была похожа на тех влюблённых, что любуются луной и считают звёзды. Мечтательность в ней была застёгнута на крючок реальности. Всходы надежд она спешила пересадить с духовной почвы на землю действительности. И если её надеждам не суждено было сбыться, она умела не только сожалеть о постигшем её фиаско, но и легко забыть его и строить новые хрустальные замки. Целенаправленная натура, гордый характер, тяга к осмысленной жизни толкали её вперёд и вперёд, а куда именно – она толком и сама не знала.

Её «принцем из сказки» оказался Мисхат-Миша. Был он поначалу как воск, из которого можно лепить какую угодно фигуру. Сначала Альфия в своих мечтах «лепила» из застенчивого, тонкокожего, как девушка, Маликова, мужчину типа Сакманова. Вот её Мисхат, окинув мир жёстким, независимым взглядом, одетый в чёрный костюм и белую рубашку, садится в роскошный «Мерседес». В карманах – толстенные пачки денег… Словом, он глава безжалостной мафии… Нет, это не пойдёт. Иначе её саму в этом случае может ждать судьба бедняжки Зульфии…

Сжалось от страха сердце Альфии. Нет, нет, этот путь не для него.

Она придумывала для него всевозможные пути карьеры, но не остановилась ни на одном. Возобладал трезвый разум: её Мисхат должен стать учёным…

Её грёзы прервала оренбургская эпопея Мисхата. Когда он вернулся из негостеприимных степей, Альфия твёрдо определила его жизненный путь: он поступит в аспирантуру. Почему бы нет? Он учился неплохо. Профессор, под чьим руководством он писал диплом, хорошо к нему относился. В случае чего, поможет, направит. Надо не мешкая пригласить его в гости на татарские перемячи с бульоном. Ничего пока не просить, просто угощать, общаться, поблагодарить за чуткое руководство дипломной работой Мисхата. Говорила же бабушка Альфии, что люди должны почаще встречаться друг с другом в этом грешном мире.

Прежде чем поведать мужу о своей задумке, Альфия долго ласкалась к нему, ухаживала, откармливала его, осунувшегося и посеревшего после тюремной баланды. Словом, вела себя даже искуснее, чем лиса с вороной, коей в клюв, как известно, Бог послал кусочек сыра.

– Послушай, мой дорогой. Мне как-то неудобно, даже стыдно говорить такие слова, и всё же… Ведь ты для меня – не только звезда, счастье моё, ты – бог мой…

Ещё ничего не понимая, «бог» сидел, выпятив грудь и млея от удовольствия.

– Спасибо, Альфия. Только чего же здесь стыдиться?

– Тебя мне послал Всевышний, чтоб я и ты стали счастливы.

– Да… И послал меня ещё в эти проклятые оренбургские степи, чтобы испытать нашу любовь.

Альфие пока не хотелось опускаться с заоблачных высот на грешную землю.

– Я хочу, чтобы счастье наше было полное. Ты, мой бог, должен выполнить мою просьбу!

Разомлевший от ласковых слов Мисхат готов был исполнить любой каприз этой нежной, но резвой горной козочки.

– Ты поступишь в аспирантуру, будешь выдающимся учёным!

Поворот получился неожиданным, и на этом повороте Мисхат чуть было не выпал из золотой кареты своего счастья.

– Альфия, – попробовал он сопротивляться. – Но я не могу сейчас бросить Санта Ярулловича. Я ему по гроб жизни обязан. Ты ведь знаешь, как много он на меня потратился.

– Дурачок ты мой. Кто же заставляет тебя бросать его? Не говори напраслину.

– Ну, как же… В аспирантуре другой мир. Архив, книги, работа ночи напролёт. И всё такое…

Альфия догадывалась, что её «бог» в действительности опасается науки, что все «пятёрки» в его дипломе «дутые», что, наконец, он просто боится затеряться, застрять в этих пещерах науки.

– Мы с тобой вдвоём, Мисхат, всё преодолеем, всё победим. А у Сайта Ярулловича ты будешь по-прежнему работать. Трудно ведь жить не то что на аспирантские, но и на кандидатские деньги. Так и решим.

Через два дня Альфия родила дочь, которую, как и было обещано, назвали Зульфиёй. Вскоре на день рождения новой жизни были приглашены Саит Сакманов и профессор Рамиль Валишин.

Познакомить их друг с другом взялась, конечно, сама Альфия.

– Саит Яруллович, будьте знакомы, это научный руководитель Мисхата, известный учёный, профессор Рамиль Каримович Валишин.

Не обращая внимания на выспренний стиль представления своей персоны, учёный муж нехотя сунул Сайту руку для приветствия и прошёл в зал, где стол ломился от дорогой выпивки и деликатесов. Валишин справедливо полагал, что не стоит торчать на полынной окраине леса, когда есть возможность углубиться в него.

Вокруг стола счастливо хлопотала Альфия, помолодевшая после родов, с налитой грудью, пахнущей новорождённым ребёнком. Она была настолько поглощена мыслями, что не обращала внимания даже на Мисхата, от смущения и радости не знавшего, куда деть свои руки. Словом, душой застолья была хозяйка, молодая мать. Уделяя внимание профессору, впервые их посетивш му, подчёркивая его безусловное значение, она не забывала и о том, кому они были и будут обязаны материальным достатком.

– Саит Яруллович Сакманов – близкий, дорогой нам человек. Мы ему очень благодарны. Он многому научил Мисхата в этой трудной жизни. Саит Яруллович был мужем моей лучшей, безвременно умершей подруги.

Профессор, слушавший её с полузакрытыми глазами, поднял веки и повернул, наконец, голову в сторону Санта, словно видя его впервые. Даже спросил не у него, а у Альфии:

– Его супруга умерла от болезни?

Хозяйка ушла от прямого ответа, принявшись хвалить достоинства усопшей, и в заключение сказала, что новорождённую они назвали в память о Зульфие – прекрасной женщине и под-руге.

Не дожидаясь приглашения к столу уже отведавший несколько деликатесов, маститый профессор, не отличавшийся особой утончённостью манер, спросил напрямик:

– Так вы и есть знаменитый мафиози Сакманов?

– Слово «мафия» пришло к нам, как известно, из Италии, и выдумали его журналисты, которым, наверное, не о чём было тогда писать. Говорят, что умные люди и в аду умеют жить неплохо. Только и всего… Можно переписать как угодно историю, но законы жизни не изменить, – сказал Сайт, избежав таким образом прямого ответа.

Но профессор и в ус не дул:

– Слышал, что о вас говорят как о самом богатом, неофициально, конечно, человеке Казани. Это правда?

Саит не обиделся. Чем больше человек читает или живёт, тем больше он становится похож на дитя. Сакманов спокойно объяснил:

– Богатство сегодня есть, завтра – нет. Вспомните строки Дэрдменда – поэта и золотопромышленника:

Если бы я имел неплохое наследство и жил в стране с будущим, то и держал бы себя по-другому: ходил бы, например, в накрахмаленной рубашке с бабочкой, смотрел бы на всё сверху вниз и давал бы умные советы. А у нас, на фирме, которую я возглавляю, приходится руками сеять, мешками собирать. Если хочешь жить более-менее прилично, то копошишься, как муравей, и часто забываешь даже о сне.

Кажется, профессору понравился ответ. Больше он к этой теме не возвращался. Но тем не менее оказался весьма любопытным человеком.

– Как вы думаете, в чём внутренняя свобода человека?

– В ощущении того, что живёшь, не опасаясь за завтрашний день.

– Это большое счастье – быть самому себе хозяином. А для этого опять-таки нужно, чтобы за твоей спиной стояло богатство, – подытожил Рамиль Каримович, и перешёл на более «криминальные» вопросы.

– Только ли ради богатства стремится человек к тёплому месту, во власть?

– Всё в руках Всевышнего. Трудолюбивых не минует милосердие Господне, – ответил Сакманов, невольно подражая Ахмадише-бабаю.

– Я имел в виду власть и карьеру. Возможно, я не очень точно выразился. Захмелел немного. Давно не пил.

Профессор задвигал густыми бровями, потёр себя по округлым щекам.

– Мы – на стороне правительства, власти. Они и сами живут, и другим жить дают. А коммунисты больше заботились о себе.

– Саит Яруллович, ты… извини, что перешёл на «ты», как-то язык не поворачивается на «вы»… Ты, видимо, дока в государственных делах. Задаю последний вопрос… Легко ли попасть в мафию?

– Заявление писать не пробовал. Думаю, не труднее, чем на юрфак вашего университета. Слышал, что на исторический факультет поступить легче.

Профессор громко засмеялся, отчего мелко задрожал стол, зазвенели бокалы и, кажется, даже люстра на потолке. Альфия, хоть и слушала разговор открыв рот, всё же успела закрыть двери детской, где спала виновница торжества.

– Ха-ха-ха… Ну, подцепил меня… 2:1 в твою пользу.

Он подошёл к Сайту и молодецки ударил ладонью о его ладонь.

«А дяденька пижон, – подумал Сайт, удовлетворённый таким началом вечеринки. – Всё ещё молодится, под современного косит».

– Альфия давеча не решилась сказать правду. Мою жену убили. Из мести. И остался я бобылём.

Он вздохнул, словно уставший от плача младенец. Профессор с неожиданной для его тучного тела лёгкостью встал со стула и положил руку на плечо Сайта:

– Извини, друг.

– У каждого своя судьба.

– Древние говорили: «Люди ничуть не хуже людей, и только счастье им даётся по-разному».

Подал голос Мисхат:

– Правильно. Ну, давайте, что ли, поднимем ещё по бокалу за здоровье нашей дочурки, явившейся на этот свет.

Профессор нашёл эту мысль очень правильной и своевременной. Откровенно говоря, ему не по нраву были излишние переживания.

Пили за здоровье маленькой Зульфии, говорили о будущем Мисхата, и вдруг где-то в разгар застолья Саит узнал профессора. Когда-то он встречался с ним в бане, в сауне, где они мылись вместе с московскими и донбасскими татарами. В то время Рамиль Каримович держал себя замкнуто, с подчёркнутым достоинством. Словом, не спешил откровенничать. Но сейчас оказалось, что на самом деле он был настоящим мужиком, открытым, умным собеседником.

Профессор чутко реагировал на всё, что так или иначе влияло на судьбы татарского народа. Ещё во время той, «банной» встречи он удивил Санта хлёсткой метафорой:

– У нас свобода намотана на ус дьявола…

Рамиль Каримович попытался спросить, как и за что убили жену Санта, но Сакманов отделался общей фразой:

– Прошлое каждого человека – словно одеяло в заплатах. Оно только его. А будущее неопределённо.

Валишин понял, что Саит не хочет отвечать на этот вопрос, и больше не настаивал.

– Каждый по-своему приходит к пониманию смысла жизни. Он сам должен сбить в кровь ноги о булыжники, сам должен давиться косточками, прежде чем проглотить истину и к чему-то прийти, – философствовал профессор. – Вашу… м-м-м… – Он хотел сказать «мафию», но не решился —…Общность людей считают низшей кастой, своего рода беспородными богачами. И всё же в последнее время отношение к вашей, скажем так, касте заметно улучшается…

Сакманов иронически улыбнулся: дескать, плевал я на чьё-то там отношение…

– Вы тоже так думаете?

Вошла Альфия с подносом горячих перемячей и решила «сменить пластинку»:

– Ешьте, гости дорогие. Разговорами сыт не будешь. По мне, так сегодня всё решается деньгами.

Хотя Альфия имела в виду прежде всего силу тех денег, что выдернули бедного Мисхата из объятий тюрьмы, тем не менее своими словами она подняла мужской разговор на качественно новую ступень.

Несмотря на свой пожилой возраст и солидную учёную степень, Рамиль Каримович оказался компанейским и разговорчивым человеком. Пропустив ещё по маленькой, они с Сайтом принялись чесать языками.

Сакманов взял, что говорится, быка за рога и кинулся в политику:

– Вот вы скажите, профессор, какое государство мы строим в России, в частности в Татарстане – в этом «аппендиксе» империи? Верите ли вы в так называемое светлое будущее, о котором премного талдычили большевики?

Глубоко посаженные глаза Валишина недоумённо вскинулись: он, кажется, никак не ожидал, что бизнесмены способны интересоваться большой политикой, и подумал, что Саит шутит.

– Не всё ли нам равно, дружище? Лишь бы нам кое-что перепадало. Бог пока не оставляет нас. Вот мой ученик пригласил меня на день рождения дочери, сейчас мы ещё и спляшем…

Но Саит не унимался:

– Я, например, отношу Россию к странам среднего уровня развития. Неизвестно, какую роль она будет играть в мировой политике. Вся наша надежда была в вооружённых силах, в атомном оружии. Испачкавшись в Чечне, Боснии, Таджикистане, мы весьма уронили свой авторитет. С точки зрения силы мы уже не имеем для Америки такого же значения, как бывший СССР. Увы, не всё в мире зависит от нашего желания. Нынешним российским политикам не хватает трезвости…

– Трезвости и нам не хватает, а с другой стороны, всё время трезвым ходить тоже надоедает, – снова попытался пошутить учёный муж, который от политики и на работе уставал до чёртиков.

– К тому же некоторые горе-экономисты и квасные патриоты-политики вдалбливают в головы обывателей, что у России свой, особый национальный путь, своё, православное, лицо.

– Это, дружище, всё фразеология, болтовня, всё равно, что толочь в ступе воду. Если мы хотим приобщиться к демократии и свободному рынку, нам не избежать пути, по которому уже прошли Америка и Германия, Франция и Япония. Смысл любого рынка одинаков: он состоит из двух дураков, один из которых продаёт, другой – покупает…

Профессор засмеялся, довольный своим сравнением, уже видя в Сайте не просто бизнесмена, но и оригинальную личность, зрелого политика. Удав дискуссии заглатывал и его.

– У каждого государства, даже у каждой эпохи бывает свой идеологический символ, своего рода маяк. До 1985 года бороду Ивана цепко держала колючая проволока марксизма-ленинизма. Как только подняла голову гидра перестройки, мы, дети наивности, стали мечтать о победе демократических ценностей, – развивал свою мысль Сайт. – Однако наши надежды разбились, как сердце девушки, вышедшей замуж за нелюбимого человека. Чтобы не допустить окончательного распада державы, вытащили из загашников и пытаются реанимировать идею «единой и неделимой»… Национализм, чувство национальной гордости, если только они не направлены против интересов других народов, не страшны сами по себе. Они заложены в основу легитимности многих народов, добившихся независимости… – продолжил Сайт.

Валишин поднял толстый палец, прося слова.

«Ты смотри-ка, и не подумаешь, что он мафиозник, – думал профессор. – Свободно рассуждает о многих сторонах жизни, интересуется судьбами татарского и других народов России. Задам-ка я ему вопрос «с нагрузкой».

– Как ты думаешь, возможно ли глубокое взаимопонимание в многонациональных странах, где нет единства этнического, языкового? Не рвут ли там по частям общее государственное богатство, стремясь отхватить себе лучший кусочек?

Саит по-своему понял вопрос.

– Речь о другом. Как свидетельствует история, которой я, в общем-то, симпатизирую, татарский народ в эпоху Булгарского и Казанского ханств так и не успел оформиться как самодостаточная, самостоятельная и сознательная нация. Времени не хватило, может быть, даже совсем немного. Поэтому Казань и проиграла войну. Русский народ, прежде чем оформиться как нация, тоже был насильно включён в состав империи. И в этом его трагедия. Теперь нашего старшего брата поддерживает выдуманный державными властями миф о его исключительности, величии исторической миссии. Ситуация превосходства применяется в отношении малочисленных народов, как шариков в лотерейном барабане. Национализм великодержавного, шовинистического толка – это, пожалуй, единственная опора нынешнего руководства. Державность лежит…

– Стоп, постой! – перебил его профессор, поразительно легко для своей тучности вскочив со стула. – Что означает слово «держава»?

– Где-то я читал, что слова и понятия «держава» нет ни в одном языке, кроме русского и украинского. Говорят, что оно даже не переводится на другие языки.

– Вот… Вот… В этом, может быть, и заключается национальная особенность России.

Профессор снова засмеялся, довольный своим «открытием».

Обоим, как оказалось, нужен был именно такой искренний, нелицеприятный разговор без обиняков, напрямую, начистоту, и оба нашли друг в друге достойного собеседника.

– Другой идеи, перед которой преклонялись бы в России, пока нет. И не скоро ещё будет. Трудно избавиться от старого образа мышления, и понятно стремление чиновников не упустить жирный кусок от общего пирога. Государство живёт сегодняшним днём, тот, кто попал в аппарат, неважно какой, стремится воспользоваться этим и обогатиться. Конституция не может защитить человека, народ.

– Так разве и мы не мечтаем попасть в обойму избранных?

«Ты, дяденька, хоть и не богатый, но имеешь профессорское звание, что даёт тебе более-менее устойчивое положение в обществе, и ты меня с собой не равняй», – невольно подумал Сайт, но вслух выразил это несколько по-другому.

– Между нами большая разница. Мы, например, обречены вечно спешить, успевать и не успевать, обманывать и обманываться, извиваться змеёй, разрываться на части. А государственные чиновники устроены поудобней, поспокойней. В их руках сосредоточены несметные богатства, за их спинами – правоохранительные, правозащитные организации. Воровство можно узаконить, даже ввести в ранг добродетели, чуть ли не доблести.

– Но ведь и за вашей спиной кто-то есть, как вы говорите, «крыша», – ринулся в атаку профессор.

– Здесь лежит невидимая глазу черта. Если нам кто-то помогает, им движет определённая цель. Тут не может быть обязаловки. Стоит перекрыть денежный ручеёк, как «благодетель» тут же отвернётся от тебя и даже на улице не поздоровается. Совершенно другие отношения между властью и правоохранительными структурами. В частности, та же милиция обязана служить власти и даже выслуживаться перед ней. Поэтому и держат милицию на хорошем «пайке».

– Не могу с тобой согласиться, – мотнул головой Валишин, опрокидывая в рот очередную рюмку. – Правительство – это всё же нечто иное, это… к примеру, как обслуживающий персонал, только, конечно, на гораздо более высоком уровне.

Валишин сунул свои мясистые руки в немного потёртые карманы брюк, задумчиво походил туда-сюда по залу и вдруг засмеялся:

– Всё же вы не очень-то правительство трогайте, там много моих знакомых или бывших студентов. Они на дух не переносят критики.

Профессору, можно сказать, полюбился «капиталист Сайт». Он даже колко пожурил его за критиканские настроения.

– Если вы недовольны жизнью, системой, измените её. Если хотите, я могу устроить вас на завод.

От густого профессорского смеха снова зазвенела сервировка стола.

– Многие ещё считают нас, дельцов и бизнесменов, чем-то вроде пиявок на теле народа, – заметил Сайт, стараясь не замечать колкости оппонента.

Гость понял, что зашёл слишком далеко, и резко переменил тему, радушно пригласив Сайта «попариться на следующей неделе в баньке». Помолчав, он добавил:

– По правде говоря, ваше занятие вечно, как сама жизнь. Вы останетесь, даже если солнце остановится, даже если земля вздыбится. Вы покорите даже пылающие огнём горы и продолжите ваше вечно древнее и вечно новое дело.

Довольно улыбнувшись, профессор погрузил толстые пальцы в свою шевелюру, словно выдавливал из головы мысли получше. И выдавил-таки:

– Я тебя, Саит Яруллович, уважаю. Умный ты, скажу я, человек. Но вам не хватает артистизма, выпендрёжа, словом, умения пускать пыль в глаза. Мисхату тоже понадобятся эти качества. Нельзя открывать всю свою подноготную, выворачивать себя наизнанку, выражать свои истинные взгляды. Никогда нельзя до конца быть откровенным. Мозг должен уметь держать себя на замке, как старый бабушкин сундук с пересыпанными нафталином вещами. Учитесь жаловаться! Этого нет, того не хватает, банк денег не даёт, налоговая инспекция пиявкой присосалась… Богатство нужно беречь, дорогой, всем не угодишь…

Заметив, что Альфия слушает их из кухни, он нарочито громко добавил:

– Вот и женщина, не берегущая своё главное богатство, данное ей от природы, быстро увядает и стареет.

– Трудно игнорировать человека, которого сам же, что называется, пригвоздил живьём к стене, – вздохнул вдруг Сайт.

– Если кто-то кирзой наступил тебе на босу ногу, значит, сам же ты и виноват, – по-своему оценил философию Санта профессор. – Значит, ты достоин этого. Грызи ногти, но иди вперёд, не останавливайся. Жизнь – это не голливудские фильмы, где герой-супермен непременно побеждает зло. Эти фильмы я воспринимаю то как пародию на жизнь, то как уход от действительности. Они надоели мне своим однообразием.

– Жизнь меняется быстро, Рамиль-ага. Вчера ещё, кажется, шёл дождь со снегом, а сегодня – хоть загорай.

– Вам-то что? Сели на самолёт да рванули в Каир или в Арабские Эмираты… У нас зима, там – лето…

Снова громыхает профессорский смех. Но Сайту не до смеха:

– Вчера мы бегали за джинсами, кожаной курткой, золотой цепочкой, мечтали разбогатеть за счёт разных МММ, а в итоге в большинстве своём остались у разбитого корыта. Сегодня мы пытаемся залатать свои дыры за счёт других стран. А там, как известно, дураков нет… Что дальше?

Но профессор явно не спешил спускаться с космических вершин философии. Оно понятно: учёный человек, он и в Африке учёный.

– Давеча мы затронули вопрос отношения национального фактора к миру действительности. Нужна ли татарину разработка данного вопроса? Ещё в начале века один татарский писатель задавался вопросом: жива ли нация, умерла она или просто спит? Кто-нибудь ответил на этот вопрос?

Саит задумчиво отхлебнул чай:

– Подобный вопрос, думаю, волнует каждого человека, относящего себя к носителю определённой нации и уважающего своих предков. А вы бы как на него ответили?

– Давай поищем ответ вместе. – Профессор поудобнее устроился на стуле, скрипнувшем от ощутимо возросшей тяжести почтенного едока.

– Предполагаю, что у национального чувства, впрочем, как вообще у такого рода благородных чувств, существуют два выражения, две «Мекки». Одна «Мекка» – это самоотверженная борьба за национальную независимость, за свободу народа, за его светлое будущее. Большинство национально ориентированной интеллигенции именно в этом видит смысл жизни. Идея свободы должна двигать и высшими кругами, теми, кто в ходе национально-освободительной борьбы приходит к власти. Но если национальные чувства пронизаны ощущением превосходства над другими народами, это может привести к тирании, монархии, тоталитаризму. Классические примеры того – большевистская Россия и фашистская Германия…

Послушай, Мисхат, плесни-ка нам «огненной водицы». Для такой серьёзной темы необходим допинг…

Он пригубил рюмку и продолжил:

– При небольшом напряжении мозговых извилин понимаешь, что посредниками, связующим звеном между режимом и народом должны быть депутаты…

– В депутаты свободомыслящих людей не пропускают. Список заранее составляется и утверждается там. – Саит ткнул пальцем в потолок, сделанный из звуконепроницаемых материалов.

Мисхат, слушавший разглагольствования своих старших товарищей раскрыв рот, решил вклиниться в разговор:

– А куда же смотрят народные депутаты?

– Как куда? Свою выгоду смотрят. Ха-ха-ха… Дело, Мисхат, в том, что в нашей стране так и не смогло образоваться гражданское общество. Появилось мультиэлитарное правление.

Валишин снова повернул дискуссию в своё русло:

– На какое-то время, скажу я вам, устремления общества, народа и правителей могут совпасть или сблизиться. Но такая искусственная дружба не может продлиться долго, пути временных союзников неминуемо разойдутся, как в сказке, в три стороны. Одни богатеют, строят коттедж за коттеджем, оформляя их на разные имена, открывают счета в зарубежных банках… Чернь оказывается на грани нищеты, за неимением закуски занюхивая дешёвый суррогат водки засаленным рукавом поношенного костюма…

– Думаете, правительственные круги так дружны между собой, что их не разлить вовек?

Вопрос подоспел вовремя.

– В том-то и дело, что хотя правительственные круги, на радость нищенствующей интеллигенции и злорадной общественности, вечно грызутся между собой, в трудную для них минуту они соединяются и выступают единым фронтом. Все их противоречия становятся не принципиальными, на уровне чуть ли не дружественной перебранки соперников по одному и тому же виду соревнований, например, конному забегу. Все понимают: не корова же придёт первой в конном забеге… Ну, ладно, хватит об этом.

Как-то по-свойски, по-простецки профессор заметил:

– Тебе, Сайт, нужно изменить биографию.

– А что в ней плохого? Отец – инвалид Великой Отечественной войны. Дед по отцу – расстрелян как кулацкий элемент, то есть как хороший хозяйственник. Дед хорошо знал и русский язык, а во время Первой мировой войны попал в плен и неплохо освоил немецкий. Сам я – человек военный. Служил в милиции, был изгнан за излишнее рвение в поисках справедливости там, где ею и не пахнет. Судьба отняла у меня самого дорогого человека…

Профессор возмутился, как ударившаяся о берег волна:

– Мужчину губит страсть к богатству! В погоне за деньгами вы истребляете друг друга!.. Вот, скажем, у тебя богатый жизненный опыт, умная голова на плечах. Ты бы мог украсить наш депутатский корпус.

– На кой чёрт мне излишние хлопоты! – возмутился в свою очередь и Сайт, но, переведя дух и подумав, он тихо спросил:

– Да кто же меня туда выберет?

Разгорячённый профессор с лёгкостью швырнул обещание:

– Мы выберем! Я, Альфия, Мисхат!.. Позже – Зульфия.

Этой новой мыслью, новой оценкой его личности Валишин как-то враз смутил Санта, заставил его задуматься над теми ценностями, которые до этого были как бы спрятаны от него.

– К тебе подобным народ пока ещё относится с подозрением. Но посуди сам – если ты пройдёшь в Верховный Совет, то не будешь зариться, подобно другим «слугам народа», на привилегии и разные преимущества. Тебе не нужны ни машина, ни квартира, ни жирные пайки, до которых так охочи другие депутаты. Ведь именно из-за этих подачек «представители народа» теряют свою независимость, попадают в кабалу к власти. Дав депутату из коммуналки благоустроенную квартиру в центре города, власти покупают его свободу и вешают замок на его рот…

Валишин вконец разговорился, ударился в патетику, словно читал студентам спецкурс по основам демократии. Сайту едва удалось вклиниться в словесный поток учёного.

– От бизнесменов постоянно ждут чего-то нового, каких-то резких перемен, «жареных» фактов типа убийства, стрельбы, любовной связи, тюремных нар, драки улицы на улицу, столкновения «Мерседесов»… А мы, напротив, стремимся к максимальной простоте, к скромности в высоком смысле этого слова, к богатству духовного мира, – отчётливо выговаривая слова и сопровождая их взмахами руки, изложил свою точку зрения Сайт. – Жизнь заставляет нас постоянно меняться. Взять, к примеру, ту же коммерцию. Сейчас никто не будет покупать КамАЗы за прежние цены. Теперь деньги можно делать через банки, «крутить» их, сотрудничать с зарубежными фирмами, наконец, самому что-то производить… В своё время я открыл было цех по изготовлению мебели, производству небольших ремонтных работ. Его разгромили, деньги украли. Таким, как Мисхат, придётся заново строить подобные цеха… Но производить другие товары. Скажем, полюбившиеся всем омоновские «штормовки».

Никто не знает, что ждёт нас в будущем. Большинство из нас заняты поиском вины в ком-то или чём-то. А вина, грех заключены в нас самих, в нашем характере, в наших мозгах…

Страна расколота надвое – на тех, кто обвиняет, и на тех, кого обвиняют, или, по другому говоря, на «святых» и «неправедных»! Недостатка в обвиняемых нет, не видно только тех, кто взял бы на себя ответственность за содеянное. Скажем, кто-нибудь был привлечён к ответственности за пролитую в Чечне кровь? Можно сказать однозначно, что нет.

Оглянись: рядом с чистотой, высокодуховностью соседствуют грязь и варварство. Всё это происходит от неуважения человеком самого себя. Каждая перемена во внешних отношениях, политике, экономике как в зеркале отражает соответственные черты человеческой натуры. Может, не режим создаёт человека, а человек создаёт режим?

От такой длинной речи Санта профессор даже устал: он любил больше говорить, чем слушать.

Впрочем, ему понравилось своеобразное видение жизни Сайтом Сакмановым.

– Последний вопрос, если можно. Каким образом отражается на деятельности бизнесменов современная политика, сегодняшнее падение нравов, обмельчание человеческой личности? Хорошо это для вас или плохо?

– Организациям, людям, оказавшимся между властью и народом, приходится предлагать свои правила игры, то выдвигаться вперёд, подобно хоботу слона, то прятаться. Главное условие: чтобы тебя до конца не поняли. Чтобы даже твоя обычная жизнь показалась им таинственной. В народе это называется: «пустить пыль в глаза».

Оперирование высокими материями ничуть не мешало активному пищеварительному процессу. Накрытый Альфиёй богатый стол напоминал сейчас остатки крушения, последствия крошечной атомной бомбы. Но Саит не был пьян. Нужен ли был такой серьёзный, откровенный разговор? И что он даст?

Они простились очень тепло. После этой «исторической» встречи Саит ещё не раз встречался с профессором. Сакманов подарил его факультету несколько компьютеров, оказал другую материальную помощь. А Мисхат стал одним из самых способных аспирантов.

Сакманов чувствовал, что его всё больше влечёт политика, он уже не мог, как раньше, оставаться равнодушным к происходящим в стране событиям.

Наконец он дал согласие баллотироваться кандидатом в депутаты. Даже успешно прошёл первый тур. Но нашлись силы, сдёрнувшие его с седла в разгар скачки. Беда пришла с неожиданной стороны, вспорхнув напуганной дикой птицей прямо из-под ног…

23

Он пришёл в офис рано, ещё до дворников, но день начался неудачно. Переговоры с Вильнюсом не удались. Из-за повышения Россией пошлины литовская сторона приостановила отгрузку мебели. Об этом сообщил Сайту его давний и надёжный партнёр. В своё время торговые операции с Вильнюсом приносили очень хороший доход.

Улицы пустынны. Над городом навис почти лондонский туман. На душе было тошно от тяжёлого разговора с налоговыми инспекторами. «Старею, кажется», – с грустью подумал Сакманов. Но особенно предаваться грусти ему не дал телефонный звонок. Трубка прогудела странным голосом, похожим не то на вой шакала, не то на завывание неисправной печной трубы в ветреный день. Сомнения не было: такой голос мог принадлежать единственному в мире существу – незабвенному Нургали Вагапову.

– Да будет твоя жизнь полной и громкой! – прогудел он вместо приветствия. Пауза как будто давала время для подготовки ответа, хотя Саит знал, что Вагапову совершенно наплевать, какой ответ будет у абонента.

– Уж не хотите ли вы сказать, Нургали-ага, что считаете меня достойным человеком?

– Не спеши приписывать себе чужие качества, браток.

– А что остаётся делать в этой жизни? Гремим, звучим потихоньку. Горим, палим…

– Сейчас подъеду. Ставь чайник.

Не успел Сакманов приготовить чай, как Нургали ввалился в офис вместе с рыжим охранником. Ввалился шумно, как неудержимый тайфун. Казалось, ничто на свете не может остановить его. Создавалось впечатление, что он целую неделю готовился к этой встрече. Расставили на столе принесённые водителем бутылки армянского коньяка, водки «Родник», красную и чёрную икру, вяленое мясо, фаршированную курицу. Сайту стало стыдно за свои скромные закуски – сыр, солёную рыбу, колбасу салями. Да ещё эта дурёха секретарша выложила на стол солёную капусту. Стыдоба! Вагапов, хоть и неохотно вынимает деньги из своего кармана, но любит, чтобы стол накрывали щедро. По его мнению, обильный стол – это знак внимания, уважения.

Поговорили о том о сём, о торговле, прибылях и расходах, вообще «за жизнь». Вагапов пожаловался, что жизнь становится всё труднее, что «народ борзеет», не иначе как светопреставление не за горами. Саит знал, что дела вагаповской фирмы, сидевшей на татарстанском и тюменском сырье, хоть и не так сверхприбыльны, как в первые годы «свободного» рынка, но всё же очень даже неплохи. Что делать, татарин любит поплакаться в жилетку, пряча таким образом конец удавки.

Хозяин позвал гостей к столу, говоря: «И мне, что ли, с вами рюмочку пригубить для аппетита?»

Кит-Вагапов качнул своё огромное тело и по привычке продолжал стонать: «Ох, мотор стучит, печень болит, в почках колет, в боку давит, сегодня не будем пьянствовать, пропустим по одной, а потом на чай перейдём».

Сайту давно знакомы эти повадки. Он доподлинно знал, что скорее солнце утром не встанет, чем Кит не выдует за «чаем» минимум бутылку коньяка.

– Невежливо игнорировать твоё приглашение, Саит Яруллович, – прогудел Вагапов, подвигаясь поближе к столу.

Отдав дань чревоугодию, «новые баи» осторожно вернулись к теме «трудной жизни».

Вагапов умел вовремя вставить в разговор меткое народное выражение, наблюдение, пословицу, придать взгляду душевную теплоту. В такую минуту даже двойной подбородок его куда-то исчезал. И только при наклоне головы второй подбородок отвисал, и тогда Вагапов выглядел старым, обрюзгшим.

– Глупо бороться с правительством. Его можно «сковырнуть», но победить нельзя. Там тоже полно тёмных, скользких личностей.

Саит ещё раз пропустил через мозг слова, сказанные Китом с какой-то беззаботной лёгкостью, и удивился, насколько они соответствуют истине.

– Правительство – это организация, чтобы служить нам. А мы – люди подпольные, то есть вышли из-под земли, чтобы быть истинными её хозяевами. Запомни это. Наше влияние не должно торчать повсюду, как рог бодливой коровы, но ощущаться постоянно и везде, во всех сферах, – развивал свою мысль Вагапов.

– А что делать, если наши с властью пути пересекутся, если правительственные чиновники перекроют нам доступ к кислороду? – спросил Сайт, и тут же получил исчерпывающий ответ, словно подготовленный заранее:

– Нужно по возможности жить в мире, в дружбе. Не со всеми, конечно. Нужно дружить с теми, кто может что-то присвоить, чем-то поделиться, что-то продать. Такая дружба, браток, не очень обременительная, от неё грыжа не выскочит, а если и выскочит, то одна на двоих, это и называется, между нами говоря, «татарской грыжей».

– А если они не захотят? – спросил Сайт, даже не успев ощутить всю наивность своего вопроса.

На этот раз Кит от прямого ответа ушёл. Зачем всё объяснять? Не любит он дотошных людей, кем бы они ни были. В такую минуту Вагапов натягивает на лицо маску такого постного безразличия, что кажется, он принял целую пригоршню снотворных таблеток. Мировоззрение, мышление, даже манера разговора определяются у человека наличием крепкого тыла за спиной, надёжной опоры под рукой. Вагапову богатство идёт в руки без лишних усилий, без большой нервной нагрузки. Система отлажена, и из её жёлоба пусть тоненькой, но беспрерывной струйкой текут деньги, вливающиеся в обширное озеро.

Как ни крутился Сакманов, как ни бегал с утра до вечера с высунутым языком, как ни стегал своих «нукеров», но прочного и стабильного положения ещё не добился. Бывало, что дела его фирмы висели на волоске. И в то же время среди организаций с ограниченной ответственностью сакмановская фирма считалась далеко не последней. Финансовая мощь росла, проценты шли. Но нет-нет да царапало его душу давнее желание выйти на нефть, синтетические добавки, каучук, чтобы дела при помощи постоянного источника сырья скорее стабилизировались и денежки текли себе, как у Вагапова. Несколько раз он пытался нащупать почву в этом направлении, но Вагапов и близко его не подпускал к своим источникам. Поэтому Саит сегодня чувствовал себя напряжённо, готовясь вновь затронуть эту тему. Но заговорить об этом никак не удавалось, вернее, Нургали сам не позволял этого, постоянно меняя тему, выставляя, словно учуявший врага ёжик, иголки слов: не взять голой рукой.

К тому же Нургали после принятия «на грудь» неудержимо тянуло на вокал, в особенности на старинные протяжные песни. Особой музыкальностью он не обладал, но голосище имел ужасающий. Нисколько не заботясь об эстетических чувствах слушателей, он тешил своё «артистическое» тщеславие собственными громоподобными руладами. Пел он самозабвенно, зажмуривая от удовольствия глаза, помогая себе головой, плечами, даже спиной, воображая себя, наверное, эдаким татарским Шаляпиным. Страсть к песне помогала ему уйти от ненужных, неудобных разговоров. Как только наступало время затронуть вопросы бизнеса, «Шаляпин» отделывался прибаутками типа: «Было весело у вас, пригласите ещё раз», после чего поднимался из-за стола. Было ли это у него от ума или хитрости, а может, от того и другого вместе, неизвестно, но даже пьяный в дугу, еле двигая челюстью, Кит никогда не пробалтывался о важных для него вещах.

Саит знает источник, но не знает тайну на удивление безбедного и безмятежного существования Вагапова. Поэтому ещё сильнее ему хочется попробовать запретный плод. Сильно искушение бесово.

В наше время хозяином положения становится тот, у кого в руках нужная информация. У Сакманова, например, нет по-настоящему верных ему агентов в структурах госсобственности. При получении известий, скажем, о продаже на бирже аптеки, бензоколонки и тому подобных прибыльных «контор», Сайт, несмотря на оперативную высылку своих эмиссаров, как правило, опаздывает: объекты уже закупаются тем же Вагаповым или Бабуриным, Халябовым и иже с ними. Сакманов уже устал ломать голову над способом решения этой непростой проблемы, как вдруг неожиданно для него «помощь» пришла сама. Видно, судьба… Произошло то, что ввергло его в пучину новых забот и новых трудностей.

Однажды Нургали Вагапов пришёл на встречу не один, а со своим главным инженером Мустафой Гад елевым, – небольшого роста, но высокомерным человеком. Только глаза его показались Сайту странными – не то испуганными, не то просто подозрительными. Спиртное он любил так же, как его шеф, но в отличие от него быстро пьянел и хвастал своими связями во многих властных структурах.

Что удивительно: Вагапов отнюдь не спешил осадить своего подчинённого, заткнуть ему рот или сделать каким-то образом соответствующее предупреждение. Кит сидел с маской непроницаемости на лице, держался напряжённо, даже не помышлял о любимых песнях, и только настойчиво пытался увести Мустафу. «Каждая встреча должна приносить пользу. Нельзя зря тратить силу, накопленную по крупицам», – подумал Саит и решил пригласить главного инженера в гости одного, без Кита. В самом деле, не ребёнок же он, чтобы вечно ходить под руку с Нургали-абый! Сколько можно!

– Я очень уважаю Нургали-абый, моего наставника. Он много помогал мне, повлиял на моё мировоззрение, – начал разговор Сайт, усаживая гостя за богато накрытый стол в своём офисе.

Потом он, как бы невзначай, посетовал:

– Я его тоже пригласить хотел, да на месте не застал.

Мустафа, хоть и вырос в деревне, но был достаточно осведомлён о хитросплетениях городских интриг. Седьмым чувством он понял, что Саит хочет поговорить с ним тет-а-тет, без свидетелей, и поэтому спрятал свою обеспокоенность под внешне безмятежным балагурством.

– Э-э… Надо было найти его. Ведь я без Нургали-абый в гости не хожу – ни-ни!.. Я думал, он уже здесь. Поищу-ка его, может, он дома или куда-нибудь едет в машине. – Он потянулся к телефонной трубке.

По логике действий Саит должен был обеспокоиться, вскочить, чтобы не дать ему связаться с шефом. На такой мелочи обычно «горят» неопытные интриганы. Но Сакманов равнодушно, даже беззаботно уставился в окно: если Мустафа действительно станет звонить и искать Кита, он, Сайт, не намерен губить своё здоровье пьянкой с этим типом. Найдёт какую-нибудь причину, выдумает предлог, распрощается и уйдёт. Так разбегаются, обнюхав друг друга, не понравившиеся друг другу собаки, чтобы больше никогда не встречаться.

Но Мустафа был слишком умён для такой глупости, не зря же он, выпускник химико-технологического с красным дипломом, прошёл тернистый путь от простого мастера госпредприятия до второго лица могущественной фирмы, которой вполне по карману закупить по дешёвке чуть ли не пол-Казани.

Он не стал никуда звонить, а скромно уселся за стол, поднял рюмку с дорогим коньяком и провозгласил:

– Первую рюмку обычно поднимают за встречу. А я предлагаю тост за тех, кто не может сегодня разделить с нами эту трапезу.

По мере того, как убывал коньяк, прибывали тёплые, дружеские чувства.

Саит увидел, что бегающие серые глазки Мустафы выдавали вовсе не страх или подозрительность, а иронию и хитрость. Испытывает или играет? Сакманов должен понять гостя, войти в его душу, выудить для себя то, что нужно.

– Вам хорошо у Вагапова, Мустафа. А мне одному трудно. Как мрак в ночи, давит на меня всякая грязь. Казалось бы, только-только наступил день, и всё хорошо и гладко, ан нет, глядишь – уже снова темно, неуютно, грустно…

Занятый приготовлением бутерброда с чёрной икрой, Мустафа легко пропустил мимо ушей жалобную часть реплики и с негодованием сосредоточился на первой, где подразумевалась «хорошая жизнь» в вагаповской фирме.

– Сайт, дорогой, неужели вы всерьёз думаете, что я живу в своё удовольствие за чей-то счёт, допустим, за счёт Вагапова?

– У русских есть поговорка: «Жить как у Христа за пазухой». Ведь пока Нургали-эфенди жив-здоров, ваше безоблачное существование обеспечено. Как говорится, всегда есть что выпить и чем закусить, а это… – пытался было развить Саит мысль о пользе своевременной выпивки и закуски, но его перебил сердитый голос гостя:

– Если хотите знать, ваш близкий и дорогой друг разбогател исключительно благодаря мне!

– Ну уж, скажете тоже… – «засомневался» Сайт, округлив от удивления глаза.

– Как лысому никогда не дано стать кучерявым, а коротышке – верзилой, так и ваш Вагапов никогда бы без моей помощи на стал человеком, а прозябал бы до конца своих дней мастером смены на своём вонючем «Оргсинтезе».

Говорят, чтобы узнать подноготную человека, его нужно или напоить, или возвысить. Внешне замкнутый Мустафа оказался очень разговорчивым. Даже осанка, походка его изменились. Он засмеялся и, свысока окинув взглядом Сайта, продолжал:

– Скажу вам по секрету, что моя жена работает главным экономистом в одном очень солидном объединении Казани, а брат мой – ответственный работник Госкомимущества.

– А при чём здесь они? – Саит прикинулся «лохом».

Захмелевший гость искренне возмутился такой «тупостью» Сайта.

– Так ведь жена отправляет нам сырьё по дешёвке, а брат сообщает, что и где можно «прихватизировать».

– Какая же польза от брата?

– Мы за неделю вперёд узнаём о том, что будет выставляться на аукционах, и прибираем к рукам нужные объекты. Так мы по дешёвке скупили три заправки, две аптеки. Сейчас ещё две заправки собираемся приобрести, – растолковал ему Мустафа, сообщив для убедительности и координаты заправок.

В мозгу Сайта, как в компьютере, закладывались все новости и тайны, сообщаемые Мустафой. Странно, что Гаде лев ничуть не испытывал страха перед своим шефом за «выдачу производственных секретов». Сакманов вспомнил, что Мустафа и рядом с Нургали не испытывал никакого комплекса боязни, напротив, время от времени играл на слабой струне шефа.

Успокоиться бы Сайту, не осложнять себе жизнь, но нет, одолела его алчность, и на следующий же день он принялся за «приватизацию» указанных Мустафой заправок. Закупил он по дешёвке эти бензозаправочные станции, поправил с их помощью своё финансовое положение, однако отношения с Вагаповым оказались испорченными. Встречались они сейчас редко. Любивший погостевать Нургали перестал наведываться в контору Сакманова. Зато Саит сблизился с Мустафой.

Жадный Нургали настолько тяжело переживал эту, в сущности, незначительную для него материальную потерю, будто из него самого вырвали порядочный кусок мяса.

Сакманов хорошо знал характер Вагапова, понимал, что просто так их отношения не наладятся, и Кит, будучи очень обидчивым, не скоро простит его. Поэтому и он не спешил делать первый шаг к примирению. У русских есть ёмкое и многозначное слово «авось», на это «авось» Сакманов и понадеялся, на свою голову.

Хотя Саит не терпел суеты, шума, но посидеть в дружеской компании любил. Правда, в то же время ему претили отношения снисходительного панибратства. Друзей у него было немного, но тех, кого он впускал в своё сердце, Саит уважал и был верен им по-настоящему.

Когда он охладевал к одному из приятелей, а Халиль советовал: «Зря ты его обижаешь, он хороший человек», Саит обыкновенно отвечал: «С хорошего человека и спрос больше».

С возрастом новую дружбу завязывать значительно труднее, поэтому появляется потребность в сохранении и упрочении дружеских связей. Не зря ведь ещё наши далёкие предки говорили: «Друзья нужны, чтоб жизнь прожить».

Осложнение отношений с Вагаповым очень беспокоило Санта. Помимо дел фирмы, его волновали лишь два человека: Фарида и Нургали.

Вагапов внешне выглядел беспечным, словно ничего не случилось, но Сайт, на свою беду, не знал до конца мстительную натуру Кита.

Как-то Вагапов сказал ему: «Я терпел, когда ты стал сковывать мои действия. Но ты начал влезать в мою долю… Копала мышка землю, да вылезла на кота… Помни об этом…»

Саит тогда подумал, что Кит напрасно привязывается, мелочится. Разве не говорили они с пеной у рта, что строят свободный, открытый рынок?

Нужно будет поговорить откровенно, начистоту. Сайту не хотелось терять Вагапова. Как говорится, от пожара не спрячешься за ветром.

Хотя и считались Саит с Нургали друзьями не разлей вода, но дружба эта, не основанная на духовной близости, оказалась искусственной, фальшивой.

Не успели орехи поспеть, как орешник молнией повалило.

Сначала Саит обижался на Мустафу Гаделева. «Наверное, он спьяну рассказал шефу о нашей встрече. Но если человек сам не захочет откровенничать, никто не сможет залезть в его душу». В народе говорят: «На кривом дереве снег не держится, в худом человеке слово не держится».

Саит решил поговорить начистоту и с главным инженером Вагапова.

Разговор состоялся в машине Сакманова. Глава «Игелек» нарочито расчувствовался, впал в романтику:

– Знаете, я тысячу раз обязан Нургали-ага. Он научил меня, как отомстить за жену, помог мне, да и сейчас не оставляет меня без помощи.

Он говорил долго, славословя в адрес Вагапова. Гаделев как-то по-шпионски оглядел салон машины и сказал:

– Пойдём-ка, Саит Яруллович, подышим свежим воздухом.

«Кажется, они даже жить боятся», – усмехнулся про себя Сайт, и повёл Мустафу в один из узких переулков.

– Я тебя, Сайт, полюбил, близко к сердцу воспринял. В тебе ещё есть какая-то искренность, человечность, это теперь встречается очень редко. А сейчас слушай меня внимательно. Слушай, запоминай, мотай на ус и делай соответствующие выводы. Я не хочу, чтобы ты и впредь обманывался.

– Слушаю, Мустафа. – Саит всё ещё старался придать голосу эдакую беспечность, даже браваду.

– Не обижайся, если чем-то обижу, задену тебя. Хоть и считаешь ты себя умным, на самом деле ты – как младенец, сосунок. Разве Вагапов стал бы рисковать из-за твоей жены? Держи карман шире. Просто он давно охотился за бывшим тяп-ляповским «ястребом» Андреем Северцевым. Сколько раз он выходил на его след, но взять его в оборот не мог. Вот и поживился, погрел руки на твоей беде. Если бы вас взяли на месте преступления, у него был готов ответ: «Ничего не знаю. Это Сакманов за жену мстил, бензин он взял, спички – тоже его. Северцев хотел выпрыгнуть из окна, но Сакманов застрелил его из винтовки с глушителем. Кровь – на его совести. А я, Вагапов, – лишь свидетель». Так что ему дали бы шесть месяцев условно, а ты гнил бы на каторге.

– Не говори напраслину, – растерялся от жестоких слов Сайт. Ему не хотелось верить сказанному. Его словно окатили ушатом ледяной воды. – Погоди-ка, Мустафа. Ты что-то путаешь. Он мне помог искренне. Организовал всё сам. Какие отношения могли быть у него с этим шакалом Северцевым?

– Он и сам не любит распространяться на эту тему. Как спросишь – по обыкновению начинает свои дурацкие песни реветь. Да ты и сам знаешь его манеры. Есть слухи, что Вагапов начинал свою «карьеру» именно в «Тяп-ляпе». Участвовал в каких-то тёмных делах, пока дела не запахли жареным, тогда он и вынужден был прижать хвост. Воровской мир не прощает предателей. Главарь «Тяп-ляпа» на суде назвал имя нашего друга. Тот еле-еле откупился. А Рыжего нанял, чтобы убить Северцева. А сейчас не знает, как избавиться от телохранителя: у того информации много.

– Так ведь я считаю их близкими, до гроба своими людьми – Вагапова и Рыжего.

– Ты очень наивен.

– Но я же знаю, что Рыжий беспредельно предан своему шефу, – талдычил своё потрясённый Сайт.

– Оба они хорошие артисты. Перед другими изображают из себя невесть кого. У Рыжего есть какие-то свои, тёмные интересы, чтобы тенью следовать за Вагаповым. Причём вряд ли эти интересы денежные, вернее, не только или не столько денежные… Этот Рыжий – словно из другого мира, его как будто какой-то НЛО послал специально следить за нами.

Саит с трудом переваривал сразу столько новой информации, но всё же вспомнил слова Вагапова о Рыжем: «Не поймёшь, то ли он глухонемой, то ли немец, то ли еврей…»

Мустафа объяснил такую характеристику по-своему:

– Это потому, что он очень неразговорчивый. Я, например, болтаю много, иногда себе во вред. Ещё раз напоминаю тебе: они оба артисты. Вот только какие, ещё не пойму: драматические или комические.

– Рыжий меня три месяца в больнице охранял. Я ему очень благодарен. И денег немного взял. Я предлагал ему большую сумму, а он отказался.

– У него есть какая-то тайна, Саит Яруллович. Не спеши. Кого он в действительности охранял, выяснится позднее.

– Не пойму, ты о чём? – Сакманов вдруг похолодел от какого-то дурного предчувствия.

– Может быть, он охранял тебя, чтобы ты от него раньше срока не сбежал. А возможно, ты ему ещё нужен живой-здоровый, невредимый, – ухмыльнулся Мустафа. – Бойся не того пса, который лает, а того, который нападает молча, без предупреждения.

– Мустафа, смутил ты меня, расстроил… Уму непостижимо… Ахмадиша сказал бы: «Умопомрачительные вещи рассказываешь».

Гаде лев и сам понял, что зашёл в своих предупреждениях слишком далеко.

– Пусть наш разговор останется между нами. Они оба очень мстительны.

– У меня остался ещё один вопрос, Мустафа. Тебя же не было тогда… ну, когда мы дом спалили. Ты от кого-то другого узнал? Или сам в стороне наблюдал?

– Нургали-абзый всё рассказал. Всё, как есть, выложил нам с женой.

– Но ведь это… Это предательство… Он предавал не только меня, но и себя… И себя самого в петлю мог толкнуть… – потрясённо и сбивчиво пытался втолковать ему Сайт.

– Ошибаешься. Напротив, он укреплял тыл. Давал знать, что случайно принял участие в этом преступлении. Дескать, чего не бывает по пьянке. Словом, сразу отсёк себя от преступления. Вся вина на тебе.

– Даже не знаю, что сказать. Кажется, ты стараешься изменить мои отношения с близкими людьми, вообще, взгляды на жизнь. Не Вагапов ли послал тебя ко мне? Чтобы спровоцировать… Может, он решил таким образом проверить меня, испытать мою лояльность к нему?

Мустафа Гаде лев поморщился, скривился, словно обиженное дитя. Он отошёл на несколько шагов, потом повернулся:

– Я понимаю твои сомнения. Нас со всех сторон окружают ложь, измена, очковтирательство… Если сможешь, поверь. Я тебя верить не заставляю.

И последнее. Я ушёл от Вагапова, так сказать, отпочковался. Своё дело основал. Так что наш «друг», потеряв меня, напляшется ещё на горячей сковородке.

– А чего вы не поделили?

– Себе гребёт. Ему нужно очень много. Несколько коттеджей построил, квартир накупил.

– Куда ему столько? Разве можно одному человеку жить в стольких хоромах?

– Сын его женился на какой-то изнеженной русской девке. Его жена выгнала из трёхкомнатной квартиры. Нургали купил новую.

«Да, нет в этом мире вечных замков. Оказывается, я вовсе не знал Вагапова…»

Гаде лев не принял приглашения посидеть.

– Попозже, как-нибудь в другой раз, – отмахнулся он и уехал на своей машине.

Саит чувствовал, что эта встреча с Мустафой добром не кончится. Предчувствия его оправдались.

Смеркалось. На посёлок Северный спускалась тень ночи. Засветились звёзды. Эти вечные небесные странницы словно подмигивали Сайту мерцающим глазом, словно говорили ему: «Думаешь, нам легко здесь висеть тысячелетиями?» – «Старый я уже, старый, – хотелось ответить звёздам. – Я такой старый, что помню ещё хороших людей».

Скрипнула калитка…

24

В один из пасмурных дней Саит велел помощнику отыскать Вильсура Садыкова. Сакманов уже был сыт по горло затянувшимся противостоянием, бесконечной местью и кровью. Ему хотелось привести домой Фариду и тихо жить с нею в тепле, уюте, неге. Возможно, он займётся политикой, если, конечно, ему позволят, попытается послужить своему народу. Саит набрал книг о дореволюционных деятелях татарской культуры, и был очарован ими, более того, взял их за образец для подражания.

Он решил прекратить борьбу с группировкой Садыкова, провести с ним переговоры, и заниматься впредь только торговыми операциями. Хватит, и так пролилось слишком много крови. Погибли и совершенно невинные люди: Рафаэль, Зульфия, Анатолий Павлович… Им бы ещё жить и жить.

Долго искали главу «Эдельвейса». Даже когда нашли его по телефону, он долго отказывался от встречи: не верил в искренность намерений Сайта, думая, что тот готовит ему очередную ловушку. В конце концов он согласился встретиться при условии, что у обеих сторон будет равное количество боевиков. И, естественно, встретиться подальше от города.

– Встретимся вдвоём, без свидетелей, – предложил ему через посредников Сакманов, – приедем к условленному месту на своих машинах, потом пересядем в чью-нибудь, чтобы спокойно, без лишних глаз поговорить.

– А деньги не будет требовать? – простодушно выдал свой страх Вильсур.

– Да я же знаю, что фирма его на грани банкротства, – ответил Сайт. – А наше финансовое положение устойчивое. Пусть не дрейфит!

Для встречи Сакманов предложил несколько точек: свой дом в Матюшине, площадку перед заводом «Тасма». Вильсур, опасаясь за свою жизнь, назначил встречу на «лобном» месте города: на автостоянке перед зданием Кабмина республики.

– Вы в своё время много там «отирались», узнают вас, начнут разговаривать, время отнимать, мешать, – пробовал отговорить его Сайт, не любивший посещать околоправительственные присутственные места.

– Зато больше шансов остаться в живых.

– Ладно, согласен. Завтра, в три часа.

– Нет, сегодня, – гнул своё Вильсур. Он не хотел предоставить своему врагу достаточно времени для организации капкана. За сутки Саит может подготовить и рассадить по соседним чердакам своих снайперов. Подстрелят тогда Вильсура, как Кеннеди какого-нибудь.

– Вы очень подозрительны. Если у вас мало доверия ко мне, встретимся через час.

Вильсур приказал двум своим здоровенным головорезам следовать за его машиной, остановиться в ближайшем от места встречи переулке и глядеть за ними в оба. Говорят же: если идёшь в гости к волку, не отпускай от себя собаку. Кроме того, Вильсур надел под рубашку бронежилет.

Две чёрные «Волги» остановились почти вплотную друг к другу. Тишина. Сайт, не дождавшись Вильсура, решил выйти и самому пересесть к Садыкову.

– Сядем на заднее сиденье, – предложил Сайт, и Вильсур вынужден был принять предложение. – Не надо привлекать внимание прохожих.

Странно было видеть вместе лидеров враждующих группировок. Сколько раз пытались убить Сайта по приказу Вильсура. Садыков приложил свою руку и к убийству жены и брата Сайта. Да и сам Саит не смог бы отрицать своё участие в убийстве Мансура, Андрея Северцева, да и других…

Словом, милосердия им обоим разве что у шайтана занимать.

Увидев Сайта, Вильсур невольно залюбовался его статной, подтянутой фигурой. Садыков недовольно пощупал свой дряблый выпирающий живот: «Надо же, и диету держу, и раз в неделю ничего, кроме кипячёной воды, в рот не беру, а брюхо проклятое знай себе растёт как на дрожжах. А этого бандита ни время, ни пуля, ни жирные шашлыки не берут, одно утешение – поседел, как и я. Скоро мы оба блондинами станем. Но сегодня я возьму инициативу в свои руки, не позволю помыкать собой».

– Ну что, Саит Яруллович, вам снова понадобились наши кровно заработанные денежки? На халяву, наверное, и уксус сладок, а? – взял «быка за рога» Вильсур, даже не удосужившись подать Сайту руку. – На, возьми мои последние деньги, лопай, только меня не трогай. Мне ещё дочку надо растить.

Конечно, это он сказал так, ради красного словца, чтобы скрыть свой страх и одновременно как-то смягчить своего грозного врага. На самом деле, если бы разговор зашёл о долгах, о платежах, Вильсур отказался бы от всего.

Тем не менее слово было сказано, и позднее Садыков будет жалеть об этом. Язык надо придерживать вовремя. Попугай из-за своего языка в клетку попал.

Хоть и старался Вильсур скрыть свой страх, но всё же не понимал, что его жалкие уловки напоминают уловки суки перед большим сильным псом.

«И что он выпендривается? – думал Сайт. – Видно, правильно говорят: отрежь у волка голову, и та покатится так, что не поймаешь».

– Разговор должен начать я, как сторона приглашающая. Если ты не готов к серьёзному разговору, – здесь он решил перейти на «ты», – я сяду в свою машину, и мы сможем распрощаться. Как будто и не встречались.

Садыков попробовал оправдаться:

– Но ведь в тот раз, когда в администрацию пригласили…

– После этого столько произошло, сколько бед навалилось. Я едва жив остался. Твои люди погибли. Не все из них, наверное, были шакалы. Если всё вспоминать и копить месть, недолго и до новой войны. А я пригласил тебя с другой целью.

– Слушаю.

– Ты чувствуешь, что времена меняются, и довольно ощутимо?

– Времена те же. Меняемся мы. – Садыков повернулся к Сайту с некоторым удивлением.

– Недавно на сходке «воров в законе» было принято решение запретить выяснение отношений с помощью оружия. Было сказано, что нарушивший этот запрет подвергнется смертной казни. Действительно, столкновения между уличными группировками пошли на убыль, машины «авторитетов» взрывались всё реже и реже, падала активность киллеров. Правда, говорят, что в других регионах активизируется женское киллерство. Думаю, что татарские женщины, как природные домоседки, не дойдут до этой черты. Может, в этом случае и хорошо, что многие татарки избрали роль подстилки для русских, украинских, еврейских или азербайджанских мужиков.

Прошло то время, когда мы, начинающие дельцы, развлекались с «тёлками», гудели всю ночь по ресторанам, а потом дня два отсыпались. – Здесь он намекнул и на бурное комсомольское прошлое Вильсура. – Кровавые разборки, стрельба среди бела дня, взятие заложников – всё это было лишь на руку милиции, которая еле успевала составлять сводки да отчёты и получать новые звёздочки к погонам…

Притихший, испуганный, почти оглушённый такой суровосерьёзной нотацией, Вильсур робко поддакнул:

– Мы и так им, ментам, по своей дурости помогали. Закладывали друг друга. Я и сам устал от такой жизни.

Кивнув головой в знак одобрения, Сакманов продолжал развивать свою концепцию:

– От эпохи винтовок и киллеров мы переходим к эпохе экономической и политической борьбы. Чтобы сейчас достичь успеха в бизнесе, быть способным конкурировать с госструктурами, нужно повысить требовательность и строгость как в отношении самих себя, так и в отношении посредников.

Вильсур поднял руку, как примерный ученик, просящий слова. (Пальцы его были унизаны драгоценными кольцами, и Вильсур, видя голые пальцы Сайта, пожалел о том, что не оставил украшения дома.)

– Торговые организации, не связанные с преступной средой, превратятся в объекты угроз, вымогательств, рэкета. Я думаю, что вы пригласили меня, чтобы предложить покончить с враждой, обоюдными разборками. Я тоже пришёл к этой мысли. Устал я от всего этого.

– Сколько процентов от прибыли уходит у вас на содержание охранников, на оплату, извините, киллеров?

Садыков не спешил с ответом. Как бы не сболтнуть чего лишнего. Впрочем, его же не спрашивают о размерах прибыли.

– Не считал. Думаю, что половина или сорок процентов от прибыли.

– С прекращением вражды эти средства освободятся для других целей. Да и спать будем спокойнее! Пусть даже внутри нас останется чувство враждебности, но оно не должно вырываться наружу.

– Если спокойствие Казани зависит только от нас, я согласен с тобой, – ответил Вильсур.

– Мы за город не отвечаем. Мы должны вернуться в свои берега. Пора уже. А за спокойствие города пусть отвечает милиция, за это ей платят. Нам, наконец, нужно понять, что этот мир одной лишь злобой не покорить. Пора апеллировать к человеческим ценностям.

– Что ж… Согласен, – ответил Вильсур и вдруг ляпнул какую-то странную поговорку: – Коль батыр ты – пусть будет твёрже шаг! Да не погибнуть тебе от женской руки.

Долго они беседовали. Никто их не прерывал. Попрощались почти по-дружески, пожав друг другу руки. Позднее Саит очень жалел, что зря потратил столько усилий и времени на встречу с Садыковым, потому что в тот же день в «Эдельвейсе» выбрали нового шефа, а ещё через несколько дней бывший комсомольский вожак оказался в тюрьме.

25

В тот день Саит заночевал у Фариды. Заночевал как-то неожиданно для себя. Так уж получилось.

Он помылся в бане, потом отвёз Фариду домой. Поцеловавшись на первом этаже, словно влюблённые старшеклассники, они распрощались. Медсестра поднялась наверх, а Саит повернулся, чтобы выйти из подъезда. Перед ним словно из-под земли выросли двое молодчиков – судя по всему, отроков-акселератов. Свет от фонаря падал на их лица: один был длинный, широкомордый, другой – короткий, толстый, смуглый, вроде верного Санчо Пансы при своём господине Дон Кихоте. Стараясь придать голосу солидность, Дон Кихот нагло потребовал:

– Батя, дай папироску. Курить хотца…

Саит был хорошо извещён об этом обманном приёме уличной шантрапы. Только начнёт человек шарить в карманах, как его оглушат кастетом, оберут до нитки и смоются.

Окрепший в ежедневных тренировках, умевший за себя постоять Саит мог бы отделать под орех этих сосунков. Но он не хотел марать о них руки. Он выхватил «Марго» с двадцатью пятью патронами и, направив дуло на грабителей, сказал по-татарски:

– Курить нет. А вот застрелить могу!

Горе-куряки шарахнулись от него, бросившись наутёк через открытую лишь на одну половину дверь подъезда, столкнулись друг с другом в узком проёме. Первым выскочил из подъезда более шустрый Санчо Пансо, и долговязому пришлось ощутить на своей заднице всю силу саитовского пинка.

На шум и крики выскочила Фарида. Сакманов бросился было вдогонку за бандитами, но Фарида повисла на его руке.

– Кто это? Что им нужно?

Сакманов, всё ещё тяжело дыша, пробовал шутить:

– Да вот, двое джигитов тебя искали. Говорили, что ты их пригласила. Я им объяснил, что ты живёшь в другом подъезде…

Потом уже серьёзно объяснил:

– Шпана. Ограбить хотели.

– Я тебя в таком состоянии никуда не отпущу. Заночуешь у меня, – не терпящим возражения тоном сказала Фарида.

– У меня за домом машина. Схожу, шофёру скажу.

– Нет, ты никуда не пойдёшь. Не пущу. Не дай бог, ещё камнем из-за угла ударят. Сообщишь по телефону.

Она ласково улыбнулась ему. Просяще заглянула в глаза… Потянула за собой… Уступчивость тоже волнует мужскую кровь… Саит не стал себя уговаривать. По правде говоря, он и сам не хотел уходить от Фариды. И они пошли к ней. Сакманов позвонил шофёру. Хозяйка принялась накрывать стол.

Когда Саит пошёл в ванную мыть руки, зазвонил телефон. Сквозь неприкрытую дверь до него донеслись её сердитые слова:

– Нет. Сказала ведь: нет. Ни сегодня, ни завтра и вообще никогда. Нет, не одна. Неважно. Больше меня не беспокой. Я прошу тебя.

Она бросила трубку на рычажки телефона, всё ещё красная от негодования. Казалось, что грубые, безжалостные руки звонившего только что касались её груди, плеч, её тела. Как нагло он говорил! «Я не из тех, кто так просто отказывается от своей любви. Ты всё равно будешь моей. Мы уедем с тобой на юг». Не просит, сволочь, а требует. Как будто она его собственность. Хорошо, что Саит такой деликатный, не подбежал, не стал выяснять, кто да откуда звонит. Наоборот, задержался в ванной, ожидая окончания неудобного для неё телефонного разговора. Саит как ни в чём не бывало уселся за стол, взял в руки чашку горячего кофе, и, дуя на него, спросил:

– Кто-то звонил? Уж не те ли ребята меня ищут?

Но лицо его, помимо воли, омрачилось, губы ревниво поджались.

Фарида взяла себя в руки и спокойно ответила:

– Брат звонил, ночевать ко мне просился.

– Ему не нравится в малосемейке, которую я ему купил?

– Он же долго жил у меня. Привык… Бутерброд будешь?

Булка с маслом. Это должно быть вкусно, если ешь её один. А не делишь с кем-то, тебе неизвестным!

Этот кто-то прекрасно знает тебя и с удовольствием наставляет тебе рога. Это как в тюрьме: я тебя вижу, а ты меня нет. Саит и раньше чувствовал, что между ним и Фаридой кто-то стоит. И чем глубже пряталась эта тайна, тем упорнее она произрастала, как набухшее в глубине плодородной почвы зерно. Но кто же, кто это? Фарида сама не скажет. И зачем он остался у неё ночевать? Уехал бы – и ничего не узнал бы, спокойнее жил бы. Если бы не те подонки, спал бы он в своё удовольствие у себя дома на мягкой кровати и щекотал себе нервы приятными снами как какой-нибудь хивинский хан, пообещавший прийти к каждой из своих четырёх жен, а сам завалившийся спать в укромной холостяцкой берлоге.

Он даже подумал, не уйти ли сейчас, демонстративно хлопнув дверью перед носом растерянной Фариды, но не смог этого сделать. То ли любовь к Фариде его удерживала, то ли ощущение какой-то невыполнимой задачи, кто знает… Как бы там ни было, он остался.

Сегодня всё равно надо будет выяснить этот вопрос. Поставить точку. Выяснить, заиндевеют ли тонкие, зелёные ростки их любви, растают ли без следа их чувства или… Саит почти физически ощущал угрозу, нависшую над их с Фаридой отношениями. Он не намерен жить эфемерной надеждой, не хочет вить аркан жизни из дряблой мочалки мечты!

Его душа летела, сорвавшись с тропинки любви в бездонное ущелье ревности. В конце концов и он не железный.

– Так нехорошо, Фарида. Ты, кажется, получаешь удовольствие, причиняя мне душевную боль.

– Я люблю тебя и от своей клятвы не отступлю никогда. Только не торопи меня, Сайт, пожалуйста. Позже сам всё узнаешь и поймёшь.

Она нахмурилась, нарушив стройность бровей, потупила свой огненно-чёрный взор и тихо сказала:

– Скоро, скоро я буду навечно твоей.

– На бесхозный каравай едок найдётся.

– Не надо так грубо, Сайт… Говорят же, что поклявшаяся в верности девушка и через три года возвратится, – попыталась отшутиться Фарида.

– А тебе не кажется, что ты научилась лгать, изворачиваться? – вдруг сказал Сайт, всё ещё не понимавший откуда взялся этот холод в их отношениях. Наконец, терзаемый ревностью, он сказал в сердцах: – Ведь крылья моего терпения могут сломаться. А потом мы будем искать виновного. Как легендарные Сак и Сок.

– Я тебя понимаю, – мягко обняла его за плечи Фарида. Она и сама вся извелась, сердце её болело, дыхание спёрло от волнения. – Я люблю тебя, твоё терпение, твоё доверие ко мне.

Но всю правду она не могла сказать. Лгать тоже не могла. Фарида ощущала себя вороной, вляпавшейся в горячую жидкую смолу: пока она вытаскивает свой хвост, в смоле оказывается клюв, выдернет клюв – завязнет хвост.

Фарида любит Санта, рвётся к нему. И в то же время, как чёрт ладана, боится Рыжего.

– Сайт, пожалуйста, не бросай меня, у меня нет никого ближе тебя. – На её чудесные смородиновые глаза навернулись слёзы.

Но Саит стоял на своём:

– Женщину сравнивают с ночным солнцем мужчины. Вот и я хочу такого солнца. Но между нами не должно быть никакой тайны, никакого обмана.

– Мне хочется слабой бабочкой порхать возле тебя.

– Бабочка живёт один день, а ты мне нужна на всю жизнь.

– Я неудачно сравнила. Это свойственно женщинам.

Видя, что Саит немного успокоился, Фарида сама завела разговор о телефонном звонке:

– Тебя обеспокоил этот звонок.

– Ну, как сказать… – Он постарался напустить на себя равнодушие и неопределённо пожал плечами. – Знаешь, я жалею, что отпустил машину. А в остальном, всё хорошо, прекрасная маркиза.

– Звонил мой давний знакомый. Мы встречались ещё до тебя. Сейчас он пристаёт ко мне. Уговаривает уехать из Казани. Хочет соблазнить меня Крымом. Но для меня и рай с нелюбимым человеком кажется во сто крат хуже ада.

– Что ж… Провожу. С эскортом.

Надо сказать, Саит довольно хорошо усвоил способы ущемить женское самолюбие.

– У тебя сердце ребёнка, сердце, полное глупой ревности.

– Если тебе за сорок и тебя всё ещё водят за нос, поневоле окажешься в положении бородатого ребёнка.

– Сайт, не терзай мою душу, пожалуйста. Со временем я тебе всё расскажу. А пока могу сказать лишь одно: я люблю тебя, только тебя. Решай сам. Я не буду, как собачонка, бегать за тобой.

Саит понял, что своими упрёками он может забрести в такое болото, откуда трудно будет выбраться. И он нашёл в себе силы остановиться. «Какое я имею право так думать о ней? – рассуждал он. – В конце концов, кто я для неё? Знай своё место и скажи «спасибо», что она не выгнала тебя из дома. А вообще, из тебя, уважаемый Сайт, вполне может получиться, как в песне поют, «старый муж, грозный муж». Ты, старина, просто-напросто без памяти влюблён в эту женщину, ты полон любви к ней настолько, что кожей чувствуешь каждый её вздох, каждый взмах ресниц. Но она ведь не обязана была смиренно ждать встречи с тобой, не обращая ни малейшего внимания на мужчин. Она не уродина, не калека, а полная сил молодая, здоровая, красивая женщина. Природа требует своего, и тут ничего не поделаешь. К тому же она умна, порядочна…»

От трудных, невесёлых мыслей его отвлекла Фарида:

– Сайт, дорогой… Я… С тех пор, как начала жить с тобой, я никого, и его тоже, и близко к себе не подпускала. Ребёнок будет твой. Наше с тобой будет дитя…

Ослабевший от изумления и растерянности Саит едва ощутил на своих дрогнувших губах горячее дыхание Фариды. Это дыхание слилось с его дыханием в один могучий, страстный поток, в котором растворились все обиды, беды, муки ревности, вообще вся житейская суета. Вся вселенная уместилась только в одном дыхании – дыхании любви.

26

После нудных, затяжных дождей засияло волшебное бабье лето. Разбухшие летними соками солнечные лучи ласкали уставшую землю, согревали лица людей.

Уже полностью оправившийся от ран Саит наслаждался каждым прожитым днём. Теперь он был поглощён борьбой за депутатское кресло, готовый, впрочем, достойно встретить любой исход этой борьбы, вообще любую неожиданность, любой поворот в его жизни. Наверное, поэтому он не особенно удивился неожиданному звонку Вагапова, который до сих пор сторонился его. Ну, позвонил ему Кит, и что? Солнце светит по-прежнему, небо голубое, воздух чистый.

– Здравствуй, браток. Это Вагапов.

Голос тот же, не изменился. После обмена любезностями он перешёл к делу:

– У меня есть предложение. Может, вырвемся на природу, а? Как это называется? Пикник, уик-энд… Один раз живём, время летит. Хотя бы изредка имеем мы право всласть отдохнуть, а?

Хотя Саит не особенно тяжело переживал разрыв с Китом, всё же ему было неприятно, что между ними возникло отчуждение. Общение с таким уникальным типом, как Нургали, многому научило Санта. Видимо, и такому тяжёлому человеку, как Вагапов, иногда нужны бывают друзья. И всё же Сакманов не особенно обрадовался предложению Вагапова. Скорее, он несколько удивился. На пикник у него не было, откровенно говоря, ни желания, ни времени. Была ещё одна причина нежелания участвовать в пикнике: Саит не был готов к объяснениям, намёкам, упрёкам, которые неминуемо возникли бы после обильного возлияния на пикнике. Да и не было у него в этом потребности. Каждый живёт как может, по-своему, так, как написано у него на роду. Надо бы отказаться по возможности деликатно, не обижая и ещё более не отдаляя Кита от себя.

– Спасибо за приглашение. Только не обижайтесь, Нургали-ага, настроение у меня вовсе не пикниковое. Да и нельзя мне пить после… ну, после того случая, сами знаете. А сидеть белой вороной на пикнике вовсе не хочется.

На другом конце провода установилась грозная, опасная тишина. Это было похоже на затишье перед бурей. Наконец послышался голос:

– Как же ты можешь отказаться от приглашения друзей, ну, пусть даже бывших друзей?! Или сердце у тебя мхом обросло?

Саит не стал бы обращать особого внимания на намёки и упрёки Нургали, памятуя о его обидчивости и злопамятстве. Но последние слова задели его. «Или сердце у тебя мхом обросло?» – именно с этими словами Кит вытащил его на тропу мести за гибель Зульфии. Людьми движет память. Нельзя забывать память.

– Ладно, согласен. Что от меня требуется?

– Всё уже готово. Жди, часа в четыре заеду за тобой. На моей машине поедем. Свою не бери!

Потом заговорщически понизил голос, который, впрочем, и в таком состоянии был куда громче нормального человеческого звука:

– Девок возьмём?

– Тогда уж я свою Фариду возьму.

– Нет, нет. Отдохнём мужской компанией, лады?

Приняв приглашение Кита, Саит не стал больше браться ни за одно дело. Он рассеянно полистал деловые бумаги, поговорил с полковником Гаяровым.

– Ну, господин будущий генерал, охраняй своё будущее кресло да завидуй нам: на маёвку собрались.

– Умеете вы себя ублажать, господин бывший бедняк. С кем едем?

– Не догадаешься… Вагапов пригласил.

– Так ты же с ним… – И Гаяров вставил крепкое, сочное мишарское слово.

Саит объяснил:

– Когда от него один за другим стали уходить друзья, он понял свою ошибку. Опомнился. Как говорится, лучше поздно, чем никогда. А я ни для кого камня за пазухой не держу.

– Даже на Вильсура Садыкова?

– Даже на него.

– А он, кстати, сидит у нас. Тебе это интересно?

– Да ты что?.. Шутишь, наверное, чтобы я обрадовался. А мне, откровенно говоря, до лампочки.

– Честное слово, не вру.

– За прежние грехи?

– Да нет. За мелкое хулиганство. Всё очень банально. Проводил жену в санаторий, а сам напился вдрызг и приволок домой секретаршу Сару. В самый интересный момент в квартиру вошла тёща – у неё свой ключ был. Схватила она на кухне нож, кинулась на любимого зятька, а Вильсур запустил в неё цветочной вазой. В итоге любимая тёща лежит в реанимации. Теперь раскручиваем один за другим грехи садыковские. Не тебе говорить, как это делается, ты нашу систему знаешь. В курсе. Кстати, я и за вас беспокоюсь. Если соберётесь вместе – так и жди какого-нибудь криминала.

После того, как Саит купил для его сына машину, Гаяров ещё больше сблизился с бизнесменом. Вот и сейчас он счёл за должное предупредить: «Будь осторожнее, Саит Яруллович».

О своём уик-энде он сообщил и Фариде.

– Эфиопочка моя дорогая, не теряй меня. Мы тут решили с бабьим летом попрощаться. Как вернёмся, заеду, может, и ночевать останусь.

– Ладно, Сайт. Только не пей, пожалуйста. Тебе пока нельзя. Я сама скажу, когда можно будет. Надень тёплый свитер. Береги голову.

Ровно в назначенное время к офису Сакманова, что на проспекте Ибрагимова, подкатил джип Вагапова. Сайт, не любивший ни сам ждать, ни заставлять ждать других, встретил их на улице.

На месте водителя сидел Рыжий. Стёкла машины были затемнены, так что в салоне было темно. Освоившись на заднем сиденье, Саит узнал в соседе Мустафу Гаде лева. Он сидел тихо, как дремавшая кошка. Сакманов обрадовался и пожал Мустафе руку:

– Приветствуем!

– Рад тебя видеть, – ответил Мустафа, выглядевший почему-то немного грустным.

Маршрут поездки по традиции оставался за приглашающим. Куда повезёт, туда и поедут. Всё во власти хозяина, шофёра и, конечно, Всевышнего.

Машина пересекла мост через Казанку, выехала из города, свернула на сельскую дорогу, направляясь к лесу. Остановились возле какого-то озера, незнакомого Сайту. Дорогу своим толстым пальцем указывал Нургали.

Место было выбрано и в самом деле красивое. Вокруг стоял лес, переливающийся на закате всеми цветами осени. Под ногами – словно мягкая разноцветная перина. Живописное озеро заросло камышом.

Сайту не понравилась эта странная тишина. В душу вкрался непонятный страх. Перед лицом вечной природы стояли четверо мужчин, уже проживших основную часть своей жизни. Эта сцена напомнила почему-то кадры зарубежных кинодетективов, когда суровые мафиози съезжались в лес для внутренних разборок между собой. Казалось, вот-вот начнётся стрельба, крики, стоны. Сакманов постарался избавиться от этого наваждения. Если подумать, ему вроде бы ничто не угрожало. Вместе с ними приехал Рыжий – превосходный телохранитель, который в случае чего сумеет постоять и за себя, и за хозяев. Да и сами они не с печи свалились.

И всё же эта остановка показалась ему странной, неестественной. У Гаделева тоже не было настроения. Да и шашлыком пока не пахнет, словом, ничто не напоминает «тёплую компанию».

Почему они приехали сюда?

У этого борова-Кита и раньше хватало странностей, которые прятались под паранджой деланного равнодушия.

– Нургали-ага, что это за место? Ни костра тебе, ни встречающих…

– Не спеши! Всё ещё впереди.

Голос его был по обыкновению резким, гортанным, немного плавающим, так что никто даже не заметил внутреннего волнения и дрожащих рук Вагапова. Нургали вытащил из машины бутылку «Посольской», поставил на капот закуски, стаканы.

– Давай отметим твоё будущее депутатство – тихо, по-свойски, без чужих. Это – во-первых. Во-вторых, Мустафа, как ты знаешь, отпочковался от меня, стал, как и я, директором самостоятельного предприятия.

– Погоди, моё депутатство ещё вилами на воде писано, зачем же заранее его обмывать? – воспротивился Сайт. Он сам знал, сколько трудностей предстоит ему во втором туре. И потом, кажется, Вагапов не одобряет его увлечения политикой.

Кит наполнил стаканы.

– Подам, как говорится, личный пример. За ваше здоровье, – и он одним духом выпил водку, зажевав куском хлеба. Даже не поморщился.

– Если уважаешь меня, пей, – протянул он стакан Гаде леву. – А потом я спою… Может, даже станцую.

Он натужно засмеялся. И только Рыжий распознал злую радость в маленьких глазах Кита.

Мустафа не заставил себя упрашивать. Его тоже угнетала напряжённость, сковывавшая отношения четырёх мужчин. Пока он пил, Кит разлил в стакан остаток водки и протянул Сайту:

– Держи-ка, браток, для поднятия настроения. Все мы лишь гости на этом свете. Дважды никто не живёт.

– После известных вам событий я не могу пить, как раньше. Врачи пока запрещают. Надо ещё немного подождать. Не обидитесь, если я только глотну?

Кит повторил с нажимом.

– Если меня уважаешь, пей!

– Ну, что ж… Если всё дело в этом… Ничего не поделаешь.

Он отпил половину стакана, а другую половину вылил на землю. И снова только Рыжий уловил изменившиеся глаза шефа.

– Пойдём посмотрим озеро, – позвал Нургали, разводя в сторону руки. – Раздолье-то какое! Красота! Природа!

Вагапов пнул ногой в заднее колесо машины. Ему показалось, что оно немного спустило. Он приказал Рыжему посмотреть колесо. Рыжий прекрасно знал, что машина в порядке. Знал он и то, что во внутреннем кармане вагаповской куртки лежит двадцатипятизарядная «пушка». Поэтому он не стал спешить с исполнением приказа, а предпочёл отойти в сторону и понаблюдать за происходящим. Рыжий чувствовал, что будет единственным свидетелем ожидающегося действия, и не знал, какая участь ожидает его самого. Утром хозяин велел вычистить и смазать наган. Странно: Вагапов уже давно не брал в руки оружия, да и собирался он, кажется, не на разборку, а на пикник с давними друзьями. Удивился Рыжий и тому, что Кит, отъявленный гурман, не счёл нужным запастись обильной провизией, хотя сам позвал друзей на пикник. Что же за пикник без шашлыка, без деликатесов?

Многоопытный Рыжий нутром чувствовал, что здесь что-то неладно. За пикником стояло какое-то зловещее многоточие… Впрочем, он на всякий случай предположил, что загулявшая компания потешит себя стрельбой по воробьям да пустым бутылкам. Рыжий и сам себе не мог объяснить, почему он решил зарядить барабан хозяйского нагана наполовину боевыми, наполовину холостыми патронами: холостой вслед за боевым… Шутки ради? «Холостыми – в воробьёв, боевыми – в пустые бутылки», – ухмылялся он, набивая пулями барабан нагана.

Крепкая водка сделала своё дело: настроение гостей стало улучшаться. В самом деле, почему бы не пойти к этому живописному озеру, не ополоснуться его прохладной водой?

Каждый выбрал себе свою тропку, чтобы спуститься к озеру. Мустафа оказался проворнее. Он подбежал к берегу, махая руками и приговаривая: «Вода сейчас тёплая, как утреннее парное молоко. Если пропустить ещё стаканчик, то можно и иску…»

Раздался выстрел, и Мустафа, не договорив, ткнулся лицом в прибрежную грязь. Мгновенно обернувшись, Саит увидел, как Вагапов всаживает в распростёртое тело бедного Мустафы вторую пулю. Нургали едва успел повернуть дуло в сторону Санта, как тот резким броском нырнул в самую гущу камышей, куда и полетели две пули подряд…

Рыжий стоял за машиной и наблюдал кровавое зрелище. Вот он достал из-за спины, из-под широкого омоновского ремня маленький наган и в несколько прыжков спрятался за ближайшими деревьями, пригнувшись к траве. Нургали, не став проверять трупы, с пистолетом в руках пошёл обратно к джипу.

Рыжий смотрел на него из-за укрытия и не узнавал: от злости лицо Вагапова перекосилось, исказилось до зверского выражения. Не зря говорят, что лицо – всё равно, что окно, через которое можно увидеть всю подноготную человека. Кит походил на буйного сумасшедшего, на взбесившегося пса, и всё же Рыжий не смог первым выстрелить в своего бывшего шефа.

– Брось оружие! Отойди назад, сволочь!

Этот приказ подействовал на Нургали, как красная тряпка на быка. Кит мгновенно развернулся и стал стрелять на голос, но Рыжий с проворством кошки перескочил за другое дерево и хладнокровно всадил пулю в вытянутую руку Вагапова. Пистолет упал. Рубикон был пройден: телохранитель, два года верой и правдой служивший Киту, поднял на него руку. Ничего не поделаешь: даже самый забитый раб при смертельной опасности защищает свою жизнь как умеет.

– Постой, это я! – превозмогая боль, крикнул Нургали…

Опустив пистолет дулом вниз, к нему приближался Рыжий. В глазах телохранителя не было ничего, кроме холодной решимости.

– Наш час расставания и так приближался. Ты лишь ускорил его. Телега потеряла колесо… А теперь марш к озеру и принеси сюда трупы!

Вагапов, привыкший считать себя боссом, попробовал перехватить инициативу:

– Сам принеси! Мы закопаем их у озера. Не то нам обоим – каюк.

Рыжий нажал на курок, и между ногами Вагапова гулко взметнулся бурунчик земли. Не сводя глаз с бывшего хозяина, охранник поднял с земли его наган. Зажимая рану на руке, Нургали тяжело заковылял к озеру. С трудом дотащил он до машины отяжелевшее тело Мустафы, пошёл за вторым трупом. Но тела Сакманова нигде не было. Как сквозь землю канул. Потонуть он не мог, потому что озеро очень мелкое, а камыши – густые. Но ведь Кит сам видел, как настигли Сайта пули и как он рухнул, словно подкошенный, в камыши.

Чудеса, да и только…

Недовольный затянувшимся отсутствием Вагапова, Рыжий с наганами в обеих руках подошёл к озеру.

– Нет его здесь, – растерянно развёл руками Нургали. – То ли убежал, то ли сквозь землю провалился. Вон, только шляпа плавает.

Нургали, измазавшись в иле, снова начал шарить руками по дну, и проползая мимо Рыжего, попытался сдернуть его здоровой рукой в воду. Тщетно. Охранник, словно бетонный столб, даже с места не сдвинулся. Сильный удар ногой в лицо разбил Вагапову нос. Хлынула кровь.

Рыжий приказал:

– Садись в машину!

Вагапов с трудом, со стонами влез на сиденье. Установившуюся было тишину вспороли два выстрела. Нургали повалился на пустое сиденье, зажимая здоровой рукой рану в животе.

Рыжий засунул пистолеты за ремень, взвалил Мустафу на плечи, как батыр барана на Сабантуе, и кинул его на заднее сиденье. Потом он принялся прочёсывать окрестности озера: нельзя оставлять в живых Сакманова, его соперника, нельзя, чтобы он вернулся к Фариде, которая принадлежала только ему, Рыжему. Да и свидетеля нежелательно оставлять.

Но Вагапов оказался прав: тела Сакманова нигде не было видно. Лишь его шляпа слегка покачивалась на воде, словно дразня своего победителя.

Трупа не было. Следов от ног – тоже. Странно. Рыжий в гневе всадил несколько пуль в ненавистную шляпу, почти никак не отреагировавшую на залп его «пушек». Она только слегка вздрогнула от новой ряби, и снова мерно закачалась в унисон ветру, будто ожидая своего хозяина.

«Мафия бессмертна», – подумал Рыжий, бесстрастно уничтожая следы крови на месте падения жертв этой самой мафии. Он снял с машины всё ценное, в том числе радиотелефон, облегчил трупы на предмет денег, драгоценностей, часов, открыл крышку бензобака, проложил бензиновую дорожку и поджёг её. Отбежав в сторону, он дождался взрыва, а потом подошёл поближе к пожарищу и бросил в него свой рыжий парик. Голова его была круглой, гладкой и крепкой, как глобус. Нахлобучив на себя чёрный берет, он подхватил сумку и зашагал по лесу. На поляне остановился и набрал номер телефона Фариды.

– Фарида, мы свободны!

Она узнала голос, но ничего не поняла.

– Что случилось? Кто, от чего свободны?

«Чёрный берет» понял, что сболтнул лишнее, и свернул разговор на другое:

– Поехали со мной в Евпаторию! Ты же знаешь, я там дом купил. За границу смотаемся, поживём как люди!

– Где Сакманов?

– Там, где ему положено быть.

– Где?

– На том свете… Ну, ты согласна?

– Нет… Я жду от Сакманова ребёнка. Не тревожь меня. Ты своё уже взял… Саит жив?

– Пожалеешь!..

Он медленно шёл к железнодорожной станции, весь сгорбленный после разговора.

Трудно угадать будущее Санта Сакманова. Если он остался жив, то он, конечно, поспешит в объятия Фариды.

Ждут его, наверное, и хорошие, и плохие дни, бураны и холода, жара и пыль… Может, он дождётся тех времён, когда в человеке будут ценить прежде всего человека, и тогда он, возможно, сможет стать полезным своему народу…

Плуги горя и счастья бок о бок бороздят пашню жизни…

1995–1996