У Гульджиган большие пальцы рук разные. Один тонкий, а другой обычный, как у всех. Часто люди замечают разницу и начинают допрашивать: «Ой, а что случилось с твоим пальцем?» А она не знает, что и ответить. Ей неудобно. Потом признаётся, что в детстве поранилась случайно.

Вот и сегодня заныл раненый палец. Часто так бывает, напоминает о себе своим нытьём. А потом в памяти начинают всплывать давно минувшие события.

Вообще-то, если бы на пальце не оставался след того страшного голода, так бы не беспокоили воспоминания. И всё бы забылось. А так, только начинаешь что-то делать руками, то сразу же перед глазами всплывает всё прошлое. В такие моменты всегда ей слышится голос голодного братика:

– Апа, хочу есть! Дай хлеба, ну пожалуйста, дай хлеба!

Обыщет Гульджиган глазами весь дом: а есть-то нечего…

– Сейчас я тебе водички дам, братик мой…

– Не надо воды, я есть хочу…

Братик уже сквозь слёзы просит:

– Есть хочу-у-у!

Что же сделала тогда Гульджиган? Она подошла к столу, выдвинула ящик стола: там было пусто. Ведь мама хранила в ящике завёрнутый в тряпочку кусок сахара. Его не было. Девочка увидела на столе чайник, в нём вода была ещё тёплой. Мама всегда кладёт в чайник вместо чая сушёные ягодные листья. Один самовар горделиво смотрел на пустой стол. Девочка налила в чашку немного воды и поднесла брату.

– На, пей!

– Мне хочется есть! Хочу хлеба!

Асгат смотрел на сестру умоляющим взглядом. По его лицу текли крупные слезинки. Он очень, очень хотел есть.

– Может, дать тебе родниковую воду?

– Нет. Я хочу есть. Хлеба-а-а…

Девочка не знала, как можно было победить этот страшный голод. Даже на время забыла, что и самой тоже хотелось есть. Вытирая слёзы с лица брата, она приговаривала:

– Сейчас найдём что-нибудь. Потерпи чуток, братик, потерпи…

Девочка снова подошла к столу. Призадумалась. Вот схватила самый острый нож и подбежала к хлебной полке. Открыла, понюхала. Полка вкусно пахла хлебом. Ей вдруг стало душно. И засосало под ложечкой от голода. Но и полка тоже была пуста.

– Ага, нашла!

Девочка улыбнулась своим мыслям и выбежала из дома, даже не понимая, что собиралась делать в чулане.

…У них жила молодая учительница Вера из соседнего села. Она и ужинала, и обедала всегда вместе с ними. Веру от всех отделять отец не позволяет. Он вернулся раненым с финской войны. Были времена, когда на столе были и картошка, и молоко, и катык. И всё было общим. Гульджиган спит с Верой вместе на одном сакэ[9]. Учительствует Вера в маленькой старой избе, которую временно переделали в школу.

Иногда Гульджиган вместо матери ходит на работу в амбар зерно перебирать. Ей за это бригадир в своей тетради ставит палочку рядом с её фамилией. Эта палочка называется «труддень». Хотя мать и часто приговаривает: «Без дела не станешь сытым», но почему-то у них так и нет сытости.

А Вера имеет превосходство: ей раз в месяц выдают полпуда муки. Иногда могут выдать гороховую, да и ржаную. Вера на выходные её забирает к себе домой. Потом из дома привозит буханку круглого хлеба, делит на шесть кусочков, чтобы на неделю хватило, и кладёт их в деревянную бочку в чулане, завернув в тряпочку. Вот об этом и вспомнила Гульджиган…

Девочка хотя и улыбалась радостно, но около деревянной бочки вдруг ей стало жутко. Это же воровство… Бабушка всегда твердит: «Кто занимается воровством, тот будет гореть в вечном аду». И вот она уже и готова гореть в том аду? Нет-нет, не дай Бог! Девочка повернула обратно. Постояла у дверей, послушала, как её маленький брат от голода плачет навзрыд:

– Есть хочу-у-у!..

Девочка почувствовала, как её рука сжимает в кулаке вынесенный из дома нож. В это время подул сильный ветер и с шумом захлопнул окно чулана. Да ещё стал завывать какими-то страшными звуками. Гульджиган хватил страх. Но плач, который слышался с той стороны двери, больше терзал её душу и толкал на неверный шаг.

Гульджиган достала из бочки завёрнутый в салфетку кусок хлеба. Положила себе на колени и развернула. Аромат хлеба наполнил всё пространство чулана. Она вдохнула этот запах. А он был до умопомрачения вкусный… Очень вкусный!.. Эх, хотя бы разок досыта поесть бы хлеба!

Девочка поднесла нож к хлебу. И начала резать тонко-тонко, толщиной с бумагу. Не только рука, у неё дрожало всё тело до кончиков пальцев. Губы шептали: «Боже, прости меня, прости!» Вдруг нож отскочил от хлеба и вонзился острым лезвием в большой палец левой руки. Из раны брызнула кровь. Девочка оглянулась вокруг себя, ища глазами какую-нибудь тряпочку, чтобы перевязать рану. Но кроме тряпки, которой мать вытирала вымя коровы, ничего не было. Гульджиган быстро обвернула ею руку. Потом отрезанный тонкий ломоть хлеба положила на крышку бочки, а остальное завернула в салфетку и положила обратно в своё место.

– Апа, есть хочу, хочу есть, – обессиленно полушёпотом повторял Асгат. Увидев сестру с кусочком хлеба, улыбнулся.

– Быстрее съешь, чтоб никто не увидел, – предупредила его сестра.

Кусочек был тонюсеньким и очень маленьким, его невозможно долго есть. Голодный ребёнок, несколько раз пожевав, сразу проглотил его и перестал плакать. Немного полежал, облизывая губы, и уснул.

Девочка хоть и освободилась от чувства жалости к маленькому брату, но впереди за воровство её ждал суровый приговор от домашних и от тёти Веры. Да ещё и палец стал болеть. Как только она смотрела на свою руку, перевязанную грязной тряпкой, её бросало в жар от страха. И что скажет она тёте Вере?

Вечером собралась вся семья. С работы вернулась и тётя Вера. Она, по привычке, стала рассказывать о школьных делах, о своих учениках. Все её рассказы были связаны с голодом. Один её ученик вечером пошёл к соседям. Те испекли блины. И запах от них распространился на весь дом. А голодный ребёнок всё стоял и стоял у порога, ждал угощения. Но ему так и не предложили. И он взял и сказал им: «Наши кыстыбый намного вкуснее ваших блинов!» – и выбежал из дома.

У Гульджиган на глаза навернулись слёзы.

– Что случилось, почему плачешь? – спросила тётя Вера.

– Пожалела ту девочку, – ответила.

– Он мальчик, не девочка, – сказала учительница.

Гульджиган очень и очень захотелось рассказать тёте Вере обо всём, начиная с начала. Только откроет рот, с языком чёрт знает, что начинает твориться. Да и все слова исчезают куда-то… До полуночи она несколько раз переворачивалась на своей половине саке. Учительница просыпалась и спрашивала, почему же она не спит:

– Ты не голодная?

– Нет, – соврала девочка.

Вот завтра утром тётя Вера пойдёт в чулан за хлебом и увидит, что отрезан ломоть… «Решительный разбивает камни, а палка – голову», – вспомнила девочка поговорку и подумала, что она, наверное, о таких девочках, как Гульджиган, и сказана. Завтра придётся отвечать за свой поступок. Она так и уснула с пламенем в груди.

Но учительница – или не заметила, или же не хотела оглашать – ничего не сказала об этом.

…Прошли годы. В начальных классах девочку тётя Вера сама обучала. В школу они вместе уходили из одного двора. В деревне построили современную школу. После окончания семилетки Гульджиган с односельчанами уехала в Таджикистан.

Когда узнали, что она татарка, её послали в отдел образования города. Даже искать не пришлось, здание находилось недалеко от автобусной остановки. Мужчина с гладкими волосами задал всего один вопрос:

– Аттестат есть?

– Есть…

Девушка протянула документ об образовании.

– Как хорошо, просто здорово, – мужчина очень обрадовался и предложил девушке поработать учителем в кишлаке.

Таким образом, она попала в этот Камэр-кишлак. Её устроили на квартиру в семью узбеков. Семья состояла из трёх человек – дед с бабкой и их внучка в возрасте Гульджиган. Она была её ученицей. Семья жила в своём доме, и сад у них был очень просторный, здесь росли многочисленные кусты винограда, абрикосов, тутовые деревья. В доме, как и в деревне, был чулан, и стояли деревянные бочки. И оттуда брать вкусный лаваш разрешалось всем. К счастью, голодные годы остались уже в прошлом.

Ей всегда мерещилась тётя Вера. Боялась ложиться спать, снился родной дом с чуланом. И будто кто-то отрезал ломоть от хлеба, что был в бочке.

Однажды она получила письмо от матери, в котором та писала, что тётя Вера вышла замуж за молодого лесника, и живут они в школьном доме.

Девушка с письмом в руках стала молиться и просить Бога со слезами на глазах за тётю Веру, просила для неё счастья. Какая-то невидимая нить их всё ещё связывала. Гульджиган огорчилась, что так далеко уехала и не скоро сможет вернуться в деревню.

А жизнь так и течёт, оказывается. Незабываемые события отдалялись всё больше и больше. Да и на рану Гульджиган уже смотрела как на память детства, а не голода. Но след от раны так и не давал полностью забыть о том событии…

Уже и сама вышла замуж за здешнего татарина. Стали жить в городе. У них родились две дочери и сын.

Как-то летом решили всей семьёй съездить в деревню. Гульджиган отправилась на рынок, ей хотелось набрать самых лучших гостинцев своим родным и друзьям. А на центральном рынке города можно было всё купить, «не было только отца с матерью», как любила поговаривать когда-то её мать.

Она несколько раз прошлась по всем рядам. Подолгу стояла около лавок, где лежали разные полотна материй. Она хотела выбрать отрез на платье для матери и тёти Веры. Об этом никто не знал. Женщина всё шла и шла между рядами. Конечно, она найдёт хороший отрез для тёти Веры. Обязательно найдёт.

– Подойди сюда. Дорого не прошу, – позвал её один старик-узбек. – Бери, давай, бери…

Гульджиган и не поняла, как оказалась перед его товаром. А полотна были красивые, блестящие, сверкали на солнце. Женщина погладила их.

– На подарок? Обет давала? – что-то почуяв, спросил старик.

Женщина посмотрела на него изумлённым взглядом, потом перевела взгляд на раненый палец:

– Да, есть обет. Пожалуйста, отрежьте три метра вот этот… с розами… Ой, а на платье-то хватит?

– Хватит, хватит. Ширина хорошая у этого материала…

Почему-то она выбрала отрез на платье у этого старика. Как только дед измерил отрез, потом передал ей завёрнутое в бумагу белое полотно с красными цветами, она почувствовала облегчение. Сколько лет она жила мыслями об этом… вообще-то, для святого дела всегда есть время…

Брат Асгат тоже оказался в деревне. Он стал военным лётчиком, живёт за границей. А сейчас приехал в отпуск.

Вот тут Гульджиган и рассказала любимому брату, как она отрезала тонкий ломтик хлеба и накормила его.

– Давай, братик, к ней вместе сходим, у меня для неё есть и гостинец, – попросила она.

Они направились в сторону школьного дома. Вдоль дороги стелится зелёная трава, ветер мягко колышит травинки. Гульджиган посмотрела на окна домов. Нет, ветер на этот раз оставил их в покое, не решается закрывать, как тогда… он был тёплым и нежным, своим дуновением ласкал всё, чего касался…

Учительница сидела за столом и перебирала фотографии. Входящих в дом она не узнала, спросила:

– Кажется, пришли гости?!

– Это мы, тётя Вера! Здравствуйте!..

Женщина подошла поближе:

– Кто же вы такие? Не узнаю никак?..

Гульджиган обняла учительницу.

– Ах, не Гульджиган ли? Тебя ли я вижу?

– Я, тётя Вера. Я…

– А этот?..

Она смотрела на высокого мужчину в военной форме.

– Это Асгат, тётя Вера…

– Огромное вам спасибо, мои дорогие, что вспомнили обо мне. Откуда вы?.. Проходите скорее… – она уже обнимала их обоих.

Долго сидели они за столом, было что вспоминать.

Потом Гульджиган достала из сумки свой гостинец и сказала:

– Тётя Вера! Я перед вами очень виновата… Видите мой палец? Это ножевая рана, которая осталась на всю жизнь… И я дала тогда обет…

Учительница с удивлением в глазах смотрела на Гульджиган.

– О чём ты говоришь? Что за обет?

Она смотрела то на палец, то на Гульджиган, но так ничего и не могла вспомнить.

– Я из бочки когда-то своровала у вас ваш хлеб. Тогда вот и поранилась. Асгату очень хотелось есть, тётя Вера. Не могла устоять перед его слезами. А этот отрез на платье вам за тот кусочек хлеба.

Учительница взволнованно встала со стула. Они, как дочь с матерью, обнявшись, долго плакали. Вера сама вытирала с лица Гульджиган слёзы, сама приговаривала:

– Боже мой, Гульджиган, что ты говоришь, дорогая моя? Я же у вас прожила десять лет. Твоим родителям я очень благодарна за то, что они меня приняли за родную, никогда ни в чём не отказывали… – Взяла в руки пакет с отрезом, развернула. – Такой дорогой подарок привезла. Вы ведь сами для меня подарок… Храни нас, Боже, не приведи узнать, что такое голод не только нашим детям, но и внукам… Многое пережили мы тогда, Гульджиган.

– Ну ладно, что было, то прошло. Давайте пить чай, – Асгат по-военному скомандовал женщинам сесть за стол. – Да простит нас Всевышний…

Гульджиган улыбнулась в ответ. Как она любит его. Наверное, потому, что с малых лет заботилась о нём. От всех бед старалась его оберегать.

…Ей нужно на луг идти, собирать траву. А спящего Асгата куда девать? Одного дома оставить страшно, вдруг проснётся и испугается. Размышляя так, девочка решила оставить его в саду под кустами малины. Гульджиган сначала вытащила старые телогрейки, обессиленная, их расстелила, потом перенесла спящего брата туда, да и сама рядом с ним чуть полежала, поглядела на небо: там плыли беззаботные облака, огромное солнце обнимало их, и девочке показалось, что им там очень хорошо.

– Может, им не хочется даже есть, – проговорила она.

Затем встала, поправила платье, и как взрослые, быстрыми шагами направилась в сарай за маленькой тележкой. Нужно успеть, пока брат спит… Ну и попало тогда ей от матери за то, что оставила брата в саду.

После этого случая она приноровилась брать с собой и брата. Сначала, посадив его в тележку, идёт смотреть места, где хорошо растёт трава. По дороге встречались соседи, которые поддразнивали малыша:

– Ну как, если нет лошади, то и ослица хорошо возит, да?

Девочка не обижается. Она знает, что брату это нравится.

Привезёт брата домой, оставит его и бежит обратно на луг уже с косой. Скосит, на телегу всю траву загрузит и бегом домой, к брату. Она старательно косит обессиленными от голода руками. Мама говорит, что работа хоть и тяжёлая, то стараниями можно её облегчить. Она бы и не торопилась так, но братишка дома один.

…Учительница всё угощала и угощала их. Принесла целое блюдо перемячей[10]. Гульджиган попросила её присесть:

– Тётя Вера, чем бы вы нас ни угощали, но вкуснее того хлеба, что был в чулане, всё равно ничего нет.

Все трое улыбнулись. А в глазах была грусть…

* * *

– Корки хлеба уже высохли, нужно угостить овечек, – сказала как-то дочь Гульзайнап, убирая со стола.

Старушка Гульджиган быстрыми шагами подошла к столу:

– Нет, нет, доченька, не давай им, сама съем…

– Мама, они уже твёрдые, как ты сможешь их съесть, не пойму, – дочь в недоумении смотрела на мать.

– Буду макать в чай…

Она двумя руками потянулась к хлебу. Вдруг заныл её раненый палец, словно напоминая о прошлом. Она продолжила уже в сердцах:

– И в молоко можно их макать, дочка. А овечек угощай сеном…