Всю ночь Газинуру не спалось. Он смотрел в узкое окошко товарного вагона и думал, думал. Перед глазами то вдруг вставал матрос, опоясанный патронташем, размахивающий гранатой, то вихрем пролетали тачанки… «Вот и мы едем на войну. Сумеем ли не посрамить славную память старших товарищей?»

Рядом, заложив руки под голову, уставившись в потолок, лежали убитый разлукой Мисбах и мрачный Газзан.

Забрезжил рассвет. В вагоне затянули под гармонь старую солдатскую песню. Газинур слушал берущий за душу напев и, не отрываясь, смотрел в оконце теплушки.

Поезд вырвался на простор неохватных колхозных полей. Тронутые предутренним ветерком, чуть колышутся колосья. И под затихающую мелодию гармони Газинуру чудится, что он слышит их шелест. Шелест колосьев! Некоторые, возможно, не слышали его за всю свою жизнь. Газинур же, выросший в поле, любил слушать, как тихо шуршат и трутся друг о друга спелые колосья. Их шелест меняется день ото дня. Когда пшеница совсем созреет, в звонком шелесте её колосьев таится зов, просьба, будто колосья шепчут: «Скорее сожните нас, иначе пропадут наши золотые зёрна».

Вот и сейчас Газинур словно улавливает сквозь песню, музыку и стук колёс эту мольбу: «Что же вы покидаете нас, сыны земли? Мы уже созрели. Соберите нас скорее! Ведь мы – детище ваших рук. Не уходите, не уходите…»

Сердце Газинура переполняется нестерпимой болью: он уже не может откликнуться на этот зов, он уходит, должен уйти…

Дорога свернула круто вправо. Теперь Газинур видит весь состав от паровоза до последних вагонов, – он подлиннее, пожалуй, чем вся улица в «Красногвардейце». Ещё вчера люди, заполнившие эти теплушки, мечтали вырастить обильный урожай, а сегодня, оторванные от своего мирного труда, они бросают осиротевшие поля. Кто уберёт, кто обмолотит эти хлеба? Кто свезёт их в зернохранилища?

Газинур вспомнил Миннури. Рядом с нею встала Альфия и другие женщины и девушки «Красногвардейца». Тут же среди них Ханафи, бригадир Габдулла, дед Сабир, отец, младший брат Халик… Нет, они не пустят по ветру взращённое их руками богатство. Но трудно им придётся. Газинур вздохнул и, словно вторя ему, тяжело запыхтел паровоз – дорога пошла на подъём. Ветер крепчал. Густой паровозный дым относило то вправо, то влево.

Гармонист заиграл песню о трёх танкистах, и она сразу увела Газинура в леса Соликамска, туда, к Володе Бушуеву, к Кате, к Павлу Ивановичу и Карпу Васильевичу. Узнать бы, там ли они по-прежнему. Интересно, а как Володя с Катей – поженились? Кто знает, может, они тоже едут сейчас защищать родину. Не такие они люди, чтобы отсиживаться в дни испытаний. Первое время Газинур изредка писал им, они отвечали. Потом переписка сама собой прекратилась, нет, пожалуй, по вине Газинура, – не любил он писать письма.

Газинур посмотрел на Мисбаха, на Газзана – они продолжали угрюмо молчать. Горюют о своих, конечно. Газинура тоже сосёт тоска по детям, по Миннури. Но нельзя же ей поддаваться. Время такое… Правильно сказал Гали-абзы на прощанье – нужно стать сильнее самого себя…

– Дядюшки мои, – повернулся он к землякам, – как бы вам не просверлить глазами потолок. Что-то рано вы затосковали… Успеем надуматься в окопах. Солдат должен быть бодрым! Помните, что говорил наш комиссар по дороге в Финляндию?

– Так-то оно так, – согласился Мисбах, – да только наши руки больше привычны к лопате да к плугу. Винтовку по-настоящему и держать не приходилось.

Газинур поднялся на локте.

– Не прибедняйся, абы. Мозолистые руки, они ко всему быстро привыкают. К тому же ты забыл, что наши руки не только с лопатами да вилами, но и с машинами имели дело.

Неожиданно эшелон остановился. Газинур выглянул. За окошком – не тронутая косой лесная поляна. Газинур спрыгнул с полки и поспешил к двери.

– Не выходи! Не успеешь сесть! – крикнул ему вдогонку Мисбах.

Но Газинур уже бежал вместе с другими такими же бойкими парнями по поляне. Между берёз, в траве, алели полевые гвоздики. Газинур сорвал приглянувшийся ему цветок и вдел его в шлем.

– По вагонам! – раздалась команда.

Газинур сорвал ещё цветок и, взяв калоши в руки, чтобы ловчее было бежать, в одних чулках припустился к вагону.

Эшелон звякнул буферами и тронулся. Газинур бросил в открытую дверь вагона свои калоши, потом солдаты втянули за руки и его самого.

Эта короткая остановка оживила людей. Поднялись со своих нар даже те, кто, подобно Мисбаху и Газзану, пролежали молча всю дорогу.

С порозовевшим лицом, с возбуждённо блестевшими глазами Газинур подошёл к Исхаку Забирову и, прищёлкнув пальцами, сказал:

– Даёшь, земляк, плясовую!

Забиров понимающе улыбнулся, и тотчас полились рассыпчатые трели «Апипэ»[29]. Газинур ещё раз щёлкнул пальцами и, лихо притоптывая ногами в шерстяных чулках по пыльному полу, волчком завертелся по вагону. Самозабвенная горячность, с какой плясал Газинур, передалась бригадиру трактористов, он заиграл быстрее. Солдаты хлопали в такт ладошами, подзадоривая плясуна. На самых опечаленных лицах засветилась улыбка.

Газинур кончил пляску так же внезапно, как и начал. Встав в сторонку, он поглядывал на всех разгоревшимися глазами. Забиров подошёл к нему и, не снимая с плеча гармони, протянул для пожатия руку.

– Ты, кажется, из «Красногвардейца»?

– Из «Красногвардейца», – гордо ответил Газинур.

– Бывал… Ваша молодёжь горазда на пляски. Особенно девушки.

Газинур вспомнил, как плясала Фатыма, а Забиров, не отрывая от неё глаз, подыгрывал ей на гармони, и многозначительно усмехнулся: знаем, мол, в чей огород камешки бросаешь!

– Ты, кажется, и петь мастер? – спросил Забиров.

Газинур с лукавым видом повёл бровью в сторону Мисбаха и Газзана, сидевших, свесив ноги, на нарах.

– Если не позабыл в колхозе свой мешок с песнями, то, пожалуй, спою.

Забиров тронул гармонику лёгким перебором и заиграл новую, недавно сложенную в Бугульме песню. Газинур запел так свободно, словно песня сама лилась из груди:

Парни из «Алга» и «Тигез басу» тотчас сгрудились вокруг. Десятки голосов подхватили:

Мимо небольших станций и разъездов эшелоны шли без остановок. Да и на больших станциях не задерживались. Только наберёт паровоз воды – и снова в путь. На станциях – военные, в теплушках – военные. «Весь советский народ поднялся», – подумал, забираясь вечером на верхнюю полку, Газинур.

Ночью проехали станцию Юдино, недалеко от Казани. «В Москву везут», – поговаривали солдаты. Где-то у Мурома их выгрузили из эшелона. Сводили в баню, выдали обмундирование. Газинур простился, наконец, со своими шерстяными чулками, сбросил старенькое пальтишко. Надев новое обмундирование, вынул из кармана осколок зеркала и погляделся в него.

– Здорово, солдат Газинур, как самочувствие? – улыбаясь, хитрецки подмигнул он своему изображению.

Ночью их эшелон действительно подошёл к Москве. Газинур выскочил из вагона.

– Где ж она, Москва-то? – нетерпеливо спросил он у проходившего с фонарём железнодорожника.

Человек с фонарём, не разглядев в темноте возбуждённого лица Газинура, бросил мимоходом:

– Там, где стоишь, – и прошёл дальше.

Станция – кто-то назвал её Лихоборы – была забита воинскими эшелонами. Длинными рядами выстроились платформы с танками, орудиями, автомашинами. По соседнему пути пронёсся бронепоезд с торчащими по сторонам стволами орудий.

Газинур переждал, пока утихнет железный грохот бронепоезда.

– Товарищ Васильев, скажи, пожалуйста, в какой стороне Кремль, не знаешь? – спросил он стоявшего рядом солдата.

– Вон там, – махнул солдат рукой в темноту. – Отсюда не видать.

Газинур жадно посмотрел в ту сторону, куда указал солдат. Но огни на улицах Москвы были погашены, всё поглотила густая тьма. Лишь вдоль железной дороги смутно вырисовывались силуэты невысоких зданий.

Газинуру вдруг стало грустно. Единственный раз в жизни приехал он в столицу, и то не может даже издали поглядеть на Кремль. Хорошо бы, эшелон простоял до рассвета. Да где там, не такое теперь время, чтобы долго держать на пути к фронту. Вчера политрук в беседе говорил, что идут очень сильные бои и фашисты захватили довольно много наших районов.

Эшелон и в самом деле скоро тронулся.

– Что, совсем поехали? – поинтересовался Газинур.

Товарищ только пожал плечами – мол, мне ведь не докладывали.

Но эшелон, пройдя несколько километров, опять остановился, паровоз отцепили. Прислушиваясь к удалившемуся шуму паровоза, Газинур порадовался: «Может, до рассвета простоим».

С вечера его назначили дневальным по вагону. Когда солдаты улеглись, Газинур побрызгал и хорошенько подмёл пол, потом, прислонившись к дверному косяку, задумался, глядя вдаль. Но разве летняя ночь это ночь? Вот и светать начало.

К Газинуру подошёл в накинутой на плечи шинели Забиров. В тусклом предутреннем свете лицо его казалось задумчивым. Расставшись со своей кожаной тужуркой, он перестал так резко выделяться среди других. Но и сейчас, вглядевшись в его крепкий подбородок с ямочкой посредине, в его пронзительные, быстрые глаза и твёрдый рот, можно было угадать в нём человека сильного характера.

– Вон сельскохозяйственная выставка. В прошлом году я был на ней… – он указал рукой за станцию.

– Разве мы всё ещё в Москве? – с нескрываемой радостью спросил Газинур.

– Да, нас только перебросили по Окружной дороге на другой вокзал.

– А в какой стороне Кремль?

Забиров, высунувшись из вагона, показал вдаль:

– В той стороне должен быть.

Газинур легко выпрыгнул из вагона и, обойдя его, стал вглядываться в даль. В чистом утреннем свете перед ним возвышалась Москва. Газинур закричал вдруг радостным голосом:

– Кремль! Кремль!

Не иначе, как на глаза ему попалось одно из бесчисленных каменных зданий Москвы с башенками, и он решил, что это Кремль: увидеть со станции Кремль было невозможно.

Эшелон вскоре двинулся дальше. Сначала мелькали подмосковные дома, дачи с террасами, уютно расположившиеся среди соснового леса, но не прошло и двух часов – поезд снова вышел на простор полей.

На одной из больших станций эшелон задержали более чем на полсуток. За это время подошли ещё несколько новых составов. Побежавший за кипятком Газинур неожиданно столкнулся с Салимом – тот выскочил из только что прибывшего эшелона.

– И-и-и! – удивлённо протянул Газинур. В солдатском обмундировании Салима было не узнать. – И ты двинулся? А как Хашим?

Салим тоже не сразу узнал Газинура.

– Его тоже мобилизовали, – вздохнул Салим. – Когда я уезжал, он оставался в Бугульме. А Мисбах и Газзан с тобой?

– Мы пока держимся вместе. Наш вагон третий от головы.

– А куда везут, Газинур? Не знаешь?

– Кто говорит – в Ленинград, кто – в Петрозаводск. А чья правда, сказать трудно.

– Как на курьерских везут. Неужели сразу и в бой пойдём? Прямо с поезда?

– По вагонам! – громко раздалась команда дневальных.

– Никак, наши! – сказал Газинур, оглянувшись. – Так и есть. Вот так у солдат: не успели поздороваться – уже и до свидания. – Он торопливо обнял Салима. – Не унывай, Салим, не пропадём, коли головушки будут целы.

– Привет Мисбаху и Газзану! – крикнул вслед растроганный Салим.

Громыхая буферами, эшелон тронулся. Газинур, стоя у раскрытой двери вагона, долго махал рукой. В эту минуту он не чувствовал прежней неприязни к Салиму. «Оба мы теперь солдаты», – думал Газинур. Это вроде бы роднило их.

Проехали древний русский город Ярославль. Вологду. Среди бойцов распространился слух, что везут их в Петрозаводск, против белофиннов.