Когда бригадир подвёл Газинура к старому лесорубу Карпу Васильевичу, тот в глубокой задумчивости сидел среди высоких штабелей брёвен.

– Здравствуй, Карп Васильевич. Вот привёл к тебе нового помощника. Прошу любить да жаловать.

Старый лесоруб буркнул что-то себе под нос. Газинур не понял ни слова и растерянно посмотрел на этого неприветливого человека. На маленьком носу старика едва держались очки в старомодной металлической оправе. Кончики его рыжеватых усов закручены кверху. Курчавящаяся бородка также торчит вверх. Во рту трубка с коротким изогнутым черенком. Он затягивался частыми короткими затяжками, поминутно, как надоедливых комаров, отгоняя от себя синеватые клубочки дыма. Где-то недалеко долбил дятел. Видно, это тоже раздражало старика: каждый раз, как раздавалось характерное постукивание, кончики его усов недовольно шевелились. Пока Газинур стоял в нерешительности, наблюдая за стариком, тот поднялся с такой лёгкостью, какой Газинур никак не ожидал от него.

– Вот что, уважаемый товарищ, – сказал он бригадиру, – никакого помощника мне не нужно. Хватит с меня!..

Бригадир улыбнулся. Видимо, ему хорошо был известен вспыльчивый нрав старика.

– Чего зря говорить. Карп Васильевич! Одному тебе тяжело будет. А на молодёжь обижаться не стоит. Молодо – зелено. Всяко случается. Ладно, Карп Васильевич, у меня дел по горло. Бери, коли дают. Потом попросишь, да не будет. А товарищ Гафиатуллин парень, кажется, неплохой.

– Все они спервоначалу хорошие, – ворчливо произнёс старик, но прежней резкости в его голосе уже не было.

Как узнал потом Газинур, Карп Васильевич два месяца обучал одного парня маркировке – клеймению деревьев. Мечтал сделать из него настоящего мастера своего дела. Но тому не понравилась работа маркировщика, и он, не доучившись, ушёл. Карп Васильевич после этого долго выбирал себе ученика. И напал, кажется, на способного и старательного парня. От души, по-отечески радовался старик всякому, даже самому маленькому, успеху своего нового ученика и всюду, где только можно, расхваливал его. Карп Васильевич с малолетства на лесном деле. Он на собственном опыте познал, сколько нужно времени и упорного труда, чтобы без посторонней помощи овладеть тонкостями ремесла и стать подлинным мастером леса. И вдруг, совершенно неожиданно, так заботливо опекаемый ученик, даже не посоветовавшись с ним, перешёл на другую работу. Такой поступок безмерно обидел Карпа Васильевича, всегда высоко ставившего свою профессию. «Конечно, для молодого человека интереснее работать на моторной пиле или там на автомашине, на тракторе, но кто-то ведь должен и маркировкой заниматься».

«Нет, не кто-то, – тут же обрывал он себя, – а человек, очень хорошо разбирающийся в древесине. Ведь ни одно бревно не уходит из лесу на стройки без клейма маркировщика. Маркировщик – это тот, кто даёт сваленному дереву путёвку в новую жизнь!»

Уйди этот негодник молча, самолюбие Карпа Васильевича, возможно, и не было бы так сильно уязвлено. Но бессовестный мальчишка будто бы сказал: «Разве это работа – клейма ставить!» Этого уж старый маркировщик снести не мог.

– Да! – упрямо повторил старик бригадиру. – Вначале они все хороши. А потом, глядишь, и след простыл.

– Будет уж, будет, Карп Васильевич. Говорю тебе: молодо-зелено. Чего не выкидывают по молодости лет!

Бригадир пошёл вдаль широкой вырубки, на которой ещё высились местами одинокие неспиленные сосны. Карп Васильевич, даже не взглянув на Газинура, опустился на первый подвернувшийся пень. Несколько минут оба молчали.

«С норовом, видно, старик», – подумал Газинур.

Заметив, что рука у мастера забинтована, он сочувственно покачал головой.

– Болит, должно быть, дядя Карп? Дай-ка я немного постучу. Как стукать-то?

Карп Васильевич поднял голову, насмешливо глянул на Газинура и отвернулся.

– Если бы каждый умел ставить клейма, я бы с больной рукой этим не занимался, – ворчливо, будто выговаривая Газинуру, сказал он. – Клейма надо ставить умеючи, это тебе, паренёк, не дрова рубить.

– А ты, дядя Карп, покажи, я быстро перейму.

В глазах старика вспыхнули искорки зарождающегося интереса.

– Быстро, говоришь?

– Ага.

Только теперь Карп Васильевич внимательно, с ног до головы, оглядел Газинура. Но, должно быть, этот простоватый деревенский парень с большими, немного навыкате чёрными глазами не совсем понравился ему – угрюмое лицо старика не просветлело. А Газинур, точно не замечая его холодного взгляда, засыпал старика вопросами.

– Дядя Карп, а что значит первая буква? – спросил он, указывая рукой на клеймо, проставленное на комле толстенной сосны. – А рядом с буквой «Ш» два квадратика, потом цифра? Они ведь что-нибудь обозначают?

Старик сунул маркировочный молоток в карман своей брезентовой куртки и пристальнее вгляделся в Газинура.

– Да погоди, парень… Что ты пристал, как репей? Сначала скажи: кто ты? Откуда приехал? Какая у тебя специальность?

Выслушав короткий, несложный рассказ Газинура, Карп Васильевич сдвинул на затылок свою кожаную кепку, почесал седой чуб. Сердитые глаза его будто немного смягчились.

– Вон оно что-о… – произнёс он, растягивая слова. И, глянув парню в самые глаза, спросил: – Ты в самом деле хочешь научиться маркировочному делу?

– Очень хочу.

В этом прямом ответе, выразительном взгляде парня сквозили смелая готовность и смышлёность. Карп Васильевич окончательно смягчился.

– Тогда слушай, парень. – Старик вынул из кармана маркировочный молоток, ткнул пальцем на выдававшуюся букву «Ш» – это заглавная буква показывает ассортимент дерева, то есть говорит о том, что из этого дерева будет изготовляться. Если поставлено «Ш», стало быть, это дерево пойдёт на шпалы. Понял? Если же первая буква «А», то древесина такого дерева пригодна в авиации. Квадраты же, поставленные после буквы, указывают сортность дерева, один квадрат – первый сорт, два – второй, три – третий. Четвёртого сорта не бывает. Всего три. А цифры после квадратиков показывают диаметр бревна, его толщину, значит. Разобрался?

– Разобрался немного, – ответил Газинур. – Дай-ка расскажу: не перепутал ли чего?

Он повторил своими словами всё сказанное стариком и спросил, слегка улыбаясь:

– Правильно?

Он был уверен, что не напутал, но ему хотелось услышать об этом от самого старика.

«Востёр, шельма!» – подумал старик, но от похвалы вслух воздержался.

– Ну, это ещё самое лёгкое. В этом разве что дурак не разберётся, – продолжал он. – Куда сложнее распознать дерево по сортам. А маркировщик никак не должен путать их. Не то подсунут тебе вместо первого сорта второй, а ты – бац, бац! – и заклеймишь их первым сортом. А так, парень, не пойдёт. Разбираться в сорте дерева – дело сложное. Его в один присест не постигнешь. Это наука! Да! Но если крепко захотеть, всему можно научиться. Так-то, парень! Есть у тебя желание – берись, постепенно всё объясню. А сейчас пойдём-ка поставим клейма вон на тех брёвнах. Молоток держал когда-нибудь в руках? Можешь с одного удара вбить гвоздь по самую шляпку? Можешь? Ну, хорошо, сейчас попробуешь. Клеймо надо ставить с одного удара. Оно должно быть отчётливым, ровным. Ставится клеймо на верхнем торце, на одном определённом месте, вот так.

Старик слегка взмахнул длинным молотком и ударил по бревну.

– Видел, как ясно обозначилось клеймо? – сказал он голосом, в котором звучало удовлетворение своей работой. – Вот ещё. Видел? Ещё!.. Хоп!.. Надо стараться, чтобы молоток опускался ровно, всей плоскостью. Ну а теперь, парень, покажи ты свою сноровку… Э, нет! Молоток надо держать вот так. Не спеши. Умение приходит постепенно, с практикой. Никто не родится на свет мастером.

Поплевав на руки и потерев ладонью об ладонь, Газинур взял молоток. Потом, примерившись, легко, словно играя, тюкнул им по дереву. Клеймо вышло ровным и отчётливым.

– Так, так! А ну, ещё! – воодушевился старик.

Газинур ударил ещё раз. И опять клеймо получилось ровно и отчётливо.

Опёршись обеими руками о колени и склонившись всем телом вперёд, как рыболов, у которого «клюёт», старик повторял:

– А ну, ещё разок!.. А ну, ещё! – Должно быть, ему понравилась работа парня. – Вот это молодец! Вот это рука! – восклицал он.

В барак Газинур возвратился поздним вечером, в приподнятом настроении. Ему по душе пришлась работа, на которую его поставили. А ещё больше приглянулся мастер Карп Васильевич. Чудаковат, но замечательный старик!

Газинур поинтересовался, где работали его товарищи. Хашим с Салимом, оказывается, грузили брёвна на автомашины. Гарафи и Газзан работали на подводах.

– Ну, как лесная работа, Газзан-абы? – обратился Газинур к земляку, выглядевшему понурее других.

– Работать, известно, не сватом ходить… – коротко ответил молчун.

С тех пор, как выехали из «Красногвардейца», он не брился и начал уже обрастать густым рыжеватым волосом.

– А ты что же, штаны полосатые[16] приехал сюда носить, Газзан-абы? – Газинур рассмеялся, затем добавил серьёзно: – Эх, Газзан-абы, разве можно о работе так говорить?!

Но Газзана нелегко было убедить в чём-либо.

– Не жужжи! – сказал он, отмахиваясь, и больше Газинур не добился от него ни слова.

В бараке жило человек тридцать-сорок. В тот же вечер Газинур перезнакомился со всеми. Увидев здесь ехавшего с ними в одном поезде дядю Митрофана и узнав от него, что знаменитый лесоруб Владимир Бушуев тоже живёт в этом бараке, Газинур встрепенулся.

– Который это, дядя Митрофан? Покажи скорей вашего лучшего стахановца!

Но старик Митрофан, обведя барак своими маленькими, запрятанными за густыми ресницами глазками, неторопливо ответил:

– Не видать его тут, видно, не вернулся ещё.

На другой день, уже ложась спать, Газинур спросил, обращаясь к Хашиму и Салиму:

– А ну-ка, ответьте, ребята: что такое сук?

– Вот это здорово!.. А ваш гусак яйца несёт[17], Газинур? – залился громким смехом Хашим.

– Когда не злится, – ничуть не смутившись, в тон ему ответил Газинур и, сняв майку, растянулся на кровати. Его загоревшее на солнце тело было почти коричневого цвета. Плечи чуть покатые, грудь широкая, мускулы крепкие.

– Я спрашиваю серьёзно, Хашим, – продолжал он. – Раз мы стали лесорубами, нам надо знать это. Не велика беда, когда не знаешь: беда, когда не хочешь узнать. Верно я говорю, Гарафи-абзы?

– Верно, Газинур, очень верно, – сказал Гарафи и, подойдя к столу, застланному газетой, задул лампу.

Стены барака утонули в чёрной тьме, чуть серея лишь там, где были окна.

– Сучья, – продолжал своё Газинур, повторяя слова, слышанные от Карпа Васильевича, – это недостатки древесины, присущие ей от рождения.

Салим, который всегда недолюбливал Газинура да к тому же никак не мог простить ему тех насмешливых слов, которыми тот уколол его в присутствии Альфии в правлении, теперь тоже не упустил случая поиздеваться над ним:

– Если сучок – недостаток дерева, то выходит, руки и ноги у человека – тоже недостаток?.. Сам не знаешь, что мелешь, дядя!

– Недостаток не дерева, а древесины, – спокойно поправил его Газинур. Он мог бы найти для ответа и более хлёсткие слова, но сегодня ему не хотелось ссориться.

– Не хвалился бы, сидя дома, что убьёшь волка, погремушка ты этакая! – произнёс Газзан, давая понять, что он всецело на стороне Салима, и, заскрипев кроватью, перевернулся на другой бок. – Ложился бы лучше спать.

– Тише, Газзан-абы, не мешай слушать, что говорит молодой мастер леса, – съязвил Салим.

Не обращая внимания на насмешки, Газинур принялся объяснять. Ведь что оказывается? Чем меньше в древесине сучьев, тем она более ценится. Но сук – не единственный недостаток древесины. Газинур начал объяснять, что такое кривизна и косослой, как быть с треснутой и прогнившей древесиной или с древесиной, сердцевина которой начинает синеть.

Теперь над ним уже никто не смеялся. Даже Газзан повернулся к нему лицом. Иногда Газинур не сразу находил нужное слово, приостанавливался, путался, – видно, многое ещё было не совсем ясно ему самому. Но всё же товарищи не могли не признать, что он не напрасно провёл эти два дня, успел узнать немало такого, что им ещё вовсе не известно. Хашим с Салимом даже позавидовали ему втихомолку. Видимо, взяло за живое и Гарафи-абзы. Спустив ноги с постели, он принялся сворачивать самокрутку, хотя все знали, что у него никогда не было привычки курить по ночам.

– Наш покойный отец, бывало, говаривал, – затянувшись, сказал он: – «Кто держал в руках золото, тот всегда распознает его». Дерево – оно то же золото. А мы ходим по золоту, топчем его и ничего не видим. Так оно всегда получается, если ходить с закрытыми глазами. Вот хоть бы я, к примеру, работал на лесоразработках, и всё же Газинур вогнал меня в краску. Не Газинуру, а мне следовало бы рассказать вам обо всём этом. Джигит ты, Газинур!

Земляки проговорили чуть не всю ночь, пока кто-то из них не обратил внимания, что на всё более светлеющем небе уже обозначилась полоска утренней зари. Хотя Гарафи-абзы и поскромничал, сказав, что чувствует себя в лесном деле невеждой, но слово за слово – и у него развязался язык. Он порассказал о многом, что было полезно знать молодым лесорубам. Его слушали охотно, особенно Хашим и Газинур, часто перебивая его рассказ вопросами.

Один Газзан, по обыкновению, не проронил ни слова, точно замкнув свою душу на десять замков. Умолкнув наконец, Гарафи-абзы заснул. Похрапывал Салим. Но Газинур с Хашимом долго ворочались в постели, обуреваемые новыми мечтами и надеждами.

Они и не подозревали, что их ждёт неприятность. Спустя несколько дней, вечером, их позвал в контору бригадир. Он заявил, что временно, до зимы, вынужден назначить их на разные делянки.

– Работы у нас летом, сами видите, не так много. Самый сезон начинается зимой. Тогда опять будете вместе работать.

– Нам очень не хотелось бы разлучаться друг с другом, товарищ бригадир, – ввернул Гарафи.

– К сожалению, ничего не могу поделать. Так получилось.

Среди земляков поднялся шум. Все заговорили разом. Особенно горячился Газинур.

– Нам сам начальник обещал, что мы будем жить и работать вместе. Мы тут же, по прибытии, договорились с ним.

– Но и я, товарищ Гафиатуллин, делаю это не по своему усмотрению, а выполняю приказ начальства.

Газинур взглянул на него с недоверием.

– Приказ начальства? Он сам велел?..

– Тогда пошли, Газинур, – потянул его за рукав Гарафи. – С начальством спорить не стоит. – Он опустил голову и заложив руки за спину, направился к баракам.

Газинур вспыхнул. Больше, чем бригадир, огорчил его Гарафи-абзы. С каким жалким видом идёт сейчас этот пожилой, много видавший на своём веку человек!

За эти немногие дни Газинур успел всей душой привязаться к своему участку и к своему делу. Неустанно, днём и ночью, шумящие мачтовые сосны с янтарно-жёлтыми стволами, вальщики, так легко справляющиеся с этими великанами, не поддававшимися до того никаким ветрам и ураганам, весёлые шофёры и трактористы, вывозящие сваленный лес, всегда серьёзные, сосредоточенные монтёры на подстанции, у дизелей, равномерное гудение которых напоминает шум леса, озорные слесаря с перемазанными лицами, в кепках, надетых козырьком назад, – всё это успело крепко войти в сердце Газинура и ему вовсе не хотелось расставаться со своим участком и особенно с Карпом Васильевичем, горячо взявшимся за его обучение.

– Нет, я никуда не уйду отсюда! – крикнул он бригадиру и, повернувшись к товарищам, добавил: – Сейчас же пойду к самому начальнику.

Вскочив на подножку проходившей мимо лесовозки, гружённой брёвнами, Газинур вскоре скрылся за поворотом.

Но оказалось, что начальник леспромхоза ещё рано утром отправился в город и когда вернётся – неизвестно. Конторские служащие внимательно выслушали его. Им понравился этот пылкий татарский паренёк, но и они сказали, что в этом деле никто, кроме начальника, помочь не сможет – действительно существовал такой приказ.

Выйдя из конторы, Газинур растерянно присел на сваленные возле конторы брёвна. В небе ни единого облачка. Где-то, должно быть, работают распиловщики – не умолкая звенит круглая пила. По посёлку разносится густой, сладкий, с приятной горьковатинкой запах смолы.

Газинур закурил и, сосредоточенно глядя сквозь синий дымок махорки на улицу посёлка, погрузился в невесёлые размышления. А что, если и в самом деле придётся уйти с этого участка? Что скажет Карп Васильевич? Опять будет обижаться, как тогда на того парня, что сбежал от него. Вот ведь как нежданно-негаданно сваливается беда!

В памяти встал Гарафи-абзы. На душе стало ещё тягостнее. Почему так слаб и бесхарактерен этот Гарафи? Эх, будь здесь Гали-абзы, сразу бы нашёл выход!

А ведь есть же, наверное, тут такие люди, как Гали-абзы! Конечно, есть. Не могут не быть!

Привычным жестом Газинур сдвинул кепку на затылок и решительно зашагал по улице, изрытой, словно пахотное поле, тяжёлыми грузовиками и гусеничными тракторами-лесовозами. Два белых петуха, дравшиеся посреди дороги и уже успевшие раскровянить друг другу гребешки, испуганно разлетелись в разные стороны.

Очутившись перед вновь отстроенным сосновым домом, в котором, как он знал, находился секретарь леспром-хозовской парторганизации, Газинур на минуту остановился, чтобы перевести дух. Он отряхнул пиджак, брюки, застегнулся, потом решительно потянул на себя дверь.

– Можно войти?

– Пожалуйста, – ответил приятным низким голосом сидевший за столом мужчина лет сорока пяти-пятидесяти с начисто выбритой головой и резко выделявшимися на бледном лице густыми чёрными бровями. – Вы по какому делу? – спросил он, поглядывая на Газинура через пенсне с четырёхугольными стёклами и золотой цепочкой, закинутой за левое ухо.

– Мне нужен секретарь парторганизации, – немного смутившись, сказал Газинур.

– Это я как раз и буду, – спокойно произнёс человек в пенсне. – Садитесь, пожалуйста.

Газинур смутился ещё больше. Он был в нерешительности – сесть или нет? Когда он входил, бывало, к Гали-абзы, то тоже ощущал в себе не страх, конечно нет, а какую-то внутреннюю скованность. Но Газинур никогда не стеснялся его. А здесь он стесняется, – должно быть, потому, что в первый раз.

Всё же он присел на краешек стула и, даже не объяснив, кто он такой, горячо изложил свою жалобу. Секретарь не прерывал его. Сняв пенсне, он потёр пальцами под глазами и снова надел. Увлечённый Газинур не приметил даже, какого цвета у секретаря глаза, но, почувствовав вдруг, что глаза эти внимательно наблюдают за ним, сбился.

– Говорите, говорите, – ободрил его секретарь.

– Я всё сказал, товарищ секретарь, – не замечая, что от волнения безжалостно мнёт в руках свою кепку, отвечал Газинур. – Не разъединяйте нас, найдите нам такую работу, чтобы всем на одном участке… Любую, мы от работы не отказываемся… Лес пилить, на подводах работать, сучья обрубать – нам всё равно.

– Вы член партии? – спросил секретарь.

– Нет.

– Комсомолец?

– Нет, я беспартийный, – покраснел Газинур.

По мере того как Газинур рассказывал, кто он и откуда, взгляд секретаря становился всё пытливее. Газинуру это не очень понравилось: «Можно подумать, золотые часы нашёл, так рассматривает».

Когда секретарь встал, он оказался значительно выше и шире Газинура. Газинур почувствовал себя перед ним совсем мальчишкой. Смущение, которое было исчезло во время разговора, сейчас снова овладело им. Сумел ли он рассказать всё как следует? Не перепутал ли чего?

Если бы по-татарски!.. Ведь по-русски не всегда найдёшь нужное слово. Газинур беспокойно поглядывал на секретаря в ожидании ответа… Что он скажет?

Секретарь положил ему на плечо свою руку. Газинур вскочил. Он понял всё, прежде чем секретарь успел произнести слово. Понял и успокоился.

– Хорошо, товарищ Гафиатуллин. Сейчас ступай домой, успокойся сам и товарищей успокой. Всё уладим, дай только вернётся начальник. Никуда вы с этого участка не поедете.

Газинур возвращался лесной дорогой, стиснутой с обеих сторон высокой стеной стройных сосен. Тук-тук, – стучат его сапоги по бревенчатом настилу для автомашин, широкой бороздой протянувшемуся далеко в глубь леса. На сердце у него такая большая радость, на душе так светло, будто он держит в объятиях весь мир. Размахивая в такт своим шагам зажатой в руке кепкой, он во всю мочь распевает:

Товарищи давно поджидают его, растянувшись на траве возле барака. Вот из потонувшего в сумерках леса послышалась бодрая песня. Все, как один, поднимают головы.

– Наш Газинур возвращается.

– Настоял, видно, на своём, – догадывается Гарафи-абзы, и худощавое лицо его светлеет.

Даже угрюмое лицо Газзана немного оживляется. Показавшийся из лесу Газинур машет рукой и ещё издали кричит:

– Не уходим, остаёмся!..