Газинур думал, что уезжает на год, а пробыл вдали от родных мест более двух лет. И за это время ему не раз вспоминалось, как Сабир-бабай сказал ему на прощание: «В движении и камень шлифуется». Мудрые слова! Справедливость их Газинур начал постигать ещё в дороге.

В первые часы разлуки все мысли Газинура были сосредоточены вокруг его дикой розочки, вокруг Миннури. Давно исчез пёстрый платок любимой, давно пропали из виду не только маленькие окраинные домики, но и самые высокие здания старинной, воспетой в песнях Бугульмы, не видно уже было ни заводских труб, ни даже возвышающегося, подобно скале, элеватора (сколько он перевозил сюда зерна!), – а Газинур всё не отходил от окна. На каждой станции он невольно искал глазами Миннури, – ему не верилось, что в мире есть такая сила, такие расстояния, которые могли бы разделить их. Миннури, его красивая, колючая Миннури, не из тех девушек, что легко расстаются со своим любимым. Как примчалась она из «Красногвардейца» в Бугульму, так, думалось, сумеет долететь она и до находящихся впереди станций.

Но проносилась станция за станцией, и, как пристально ни вглядывался Газинур в сутолоку перронов, нигде не мелькнуло пёстрого платочка Миннури. Правда, несколько раз он обманывался – мало ли на станциях девушек в пёстрых платках! Но даже эти ошибки были сладки его душе. С той минуты, как они расстались, его радовало всё, что хоть чем-нибудь напоминало Миннури.

Поезд уходил всё дальше и дальше. Наконец из яркой зелени лесов он вылетает на простор золотых волнующих полей. И погружённый в думы о Миннури Газинур не может удержаться, чтобы не прошептать с восторгом:

– Вот это хлеба! Да, здешние колхозы – побогаче нашего «Красногвардейца»!

Перед его глазами пробегают всё новые деревни, разъезды, станции, и везде строятся новые дома, всюду над стройками развеваются флаги. Эти красные флаги провожали Газинура от одной станции до другой, и хотя он не раз читал в газетах, да и знал по рассказам о размахе строительства в нашей стране, он всё не переставал удивляться.

– Ну и ну! Здорово, оказывается, работают!

Из глаз исчезает последний, чуть колышущийся на лёгком летнем ветру флаг. Поезд идёт уже вдоль бескрайних лугов и богатых травами речных пойм. Порой вдали промелькнёт, извиваясь голубой тесёмкой, узенькая речушка, и Газинур опять вспоминает колхоз, свою Миннури. Вполголоса, почти не раскрывая рта, он напевает:

Но постепенно жизнерадостный, не любящий долго грустить Газинур снова становится самим собой. Через несколько часов его уже знает весь вагон. Там он подтянет песне девушек из деревня Нурлат, тоже едущих по договору на производство, здесь поговорит с бывалым человеком. Газинур не устаёт задавать вопросы – так жадно хочет он поскорее всё узнать… Закутанной в шаль старушке татарке, должно быть, не по нутру такая дотошность.

– У того, кто меньше знает, душа спокойнее, сынок, – говорит она. – Много будешь знать – скоро состаришься.

Газинур заливается хохотом.

– Ну нет, бабуся, сейчас, наоборот, у того, кто знает, душа спокойна. Наш дед Галяк говорит: «У кого сильная рука – одного сшибёт, кто знаниями силён – тысячу одолеет». Жаль, что вы не знаете его. Сто лет уже прожил старик.

Гарафи-абзы, увидев, что Газинур мирно пьёт чай с тем самым высоким – борода лопатой – русским стариком, что напустился на него на бугульминском перроне, даже головой покачал от изумления.

– Ну и лиса! И старику в душу влез. – А потом сказал приунывшим товарищам: – О нас, к примеру, ничего не могу сказать. Если придётся туго, – а на сезонных работах такие вещи случаются, – очень вероятно, что мы и носы повесим. О Газинуре же могу сказать заранее: не пропадёт парень! Ни в огне не сгорит, ни в воде не утонет! Вы только посмотрите – мы с тех пор, как сели в вагон, с места не стронулись и молчим, будто воды в рот набрали. А он всё среди людей.

И сам тут же снова залез на верхнюю полку. Напротив него развалился Газзан, с третьих полок свесили головы Хашим с Салимом. Гарафи-абзы сказал им неодобрительно:

– Не рано ли сели на насест, молодцы? Нам, к примеру, с Газзаном можно, мы пожилые люди, а вы что лежите там, будто безногие? Полон вагон девушек. Ведь не обязательно брать невесту непременно из «Красногвардейца». А вдруг, к примеру, тут как раз бродит ваше счастье? Слезайте скорее! Хватит лежать да поплёвывать в потолок.

Но не спавшие всю ночь парни не торопились спускаться.

– Эх вы, сидни! – махнул рукой Гарафи-абзы и, прислушавшись к доносившемуся голосу Газинура, добавил: – Верно говорят: у того, кто не бежит от людей, есть о чём потолковать с ними. Молодец Газинур!

В окно вагона пробились лучи заходящего солнца. Сверху вниз наискось протянулась дрожащая золотая нить. Газзан, которому солнечный луч ударил прямо в лицо, перевернулся на спину, Салим с Хашимом придвинулись поближе к стенке. В противоположном конце вагона Газинур затянул новую песню. Девушки из деревни Нурлат дружно подхватили её.

Видно, дорога шла зигзагами – солнечные лучи падали теперь с другой стороны. Гарафи-абзы поправил под головой котомку и возобновил прерванный разговор:

– Я, к примеру, и сам дивлюсь иногда на этого Газинура. Жалостлив он к людям. Вы ведь знаете бабушку Васфию?

– Как же, знаем, знаем, – сказал Хашим.

– Увечная, полуслепая, одинокая старуха. Правда, колхоз её не оставляет, но ведь, кроме питания, живому человеку хочется и поговорить, душу отвести, узнать, что на свете творится. Взять, к примеру, меня самого… Чего греха таить, хоть и соседи мы с ней, редко заходил. А здоровье у старухи – что сито, нечего и спрашивать, насквозь видно. Газинур же, к примеру, когда ни посмотришь – всё около бабушки Васфии: воды принесёт, дров наколет и в избу занесёт. Печку ей поправил, дверь починил. И слово доброе всегда найдёт для старухи.

– Хватит уж, Гарафи-абзы! Во рту небось пересохло – всё о Газинуре, – не вытерпел Салим.

Ему неприятно было слушать похвалы Газинуру, и в то же время он боялся уж очень явно противопоставить себя всей остальной компании. Дорога – это всегда неизвестность, кто знает, что будет впереди.

Подошёл Газинур. Лицо у него чуть порозовело, глаза возбуждённо блестят, ворот белой рубашки расстёгнут.

– Долго будешь жить, Газинур, – как раз о тебе говорили, – сказал Гарафи.

– Косточки мне перемываете? – упёршись локтями в полки, Газинур метнул глазами в Салима.

– Постой-ка, парень, – вытянул вдруг голову, приподымаясь с полки, Гарафи. – Подойди-ка поближе, дохни-ка на меня… Так вот почему ты поёшь на весь вагон! Хватил ведь, нечистая сила!

– Да что ты, Гарафи-абзы! Меньше, чем полчашечки, даже язык не смочил. Дядя Митрофан угостил. «У нас, говорит, у русских, не принято отказываться от угощения». А я в ответ: «Да татары и не отказываются, когда их угощают». Ну и чокнулись. Он, Гарафи-абзы, работает в том самом леспромхозе, куда мы едем. Возвращается из отпуска. «В родной деревне, говорит, побывал».

– Постой, постой, – перебил его Гарафи-абзы и заторопился с полки, – ты говоришь, в том леспромхозе, куда мы едем? А ты расспросил ли его толком, как там, к примеру, дела? Стоящие?

– Нахваливал свой леспромхоз, что жениха невесте. «Лучше, говорит, нашего леспромхоза на всём Урале нет».

– Пойду-ка я сам поговорю. Из хорошего разговора и масло выжмешь.

Гарафи-абзы направился в противоположный конец вагона, а Газинур поспешил поделиться новостями, что услышал от старика Митрофана. Хашим с Салимом, свесив головы, слушали с явным интересом. Только Газзан лежал с закрытыми глазами. Он всю дорогу угрюмо молчал, точно думая какую-то свою нескончаемую думу.

Газинур рассказывал о делах леспромхоза увлечённо, так горячо расхваливал леса Соликамска, его лесорубов, будто видел всё собственными глазами.

– Портрет лесоруба Володи Бушуева напечатали даже в московских газетах. За хорошую работу прислали ему золотые часы. Сам он ростом, сложением совсем не богатырь, говорит дядя Митрофан, чуть разве повыше меня. «Коли захочешь, говорит, и ты станешь знатным лесорубом». У меня прямо руки зачесались. Если возьмёмся, засучив рукава, не подкачаем, а?

Лежавший Газзан, положив руки под голову, с мрачным видом, ни на кого не глядя, ехидно спросил:

– Часы-то с цепью?

– А как же! Золотые часы без цепочки разве бывают, Газзан-абы?

Увидев, что ему не удалось заткнуть Газинуру рот, Газзан ещё более мрачным голосом сказал:

– Раскуковался раньше времени. Смотри, голова заболит! С полчашки раскис.

Но Газинура пьянила не водка, а совсем другое. Этот парень, впервые за свою жизнь севший в поезд, наконец-то собственными глазами увидел необъятные просторы и богатства родной земли. И новые чувства переполняли его, как воды весеннюю Волгу. До сих пор он жил лишь повседневными делами и интересами своего колхоза. Теперь же, сев в поезд, сколько мест он проехал, сколько станций, сколько городов увидел! Да и впереди не было числа новым станциям, городам, посёлкам, колхозам.

То, что видишь впервые, воспринимается как-то особенно остро. Но обычно, когда эти новые, интересные места мелькают одно за другим длинной вереницей, они подавляют человека своей многочисленностью, притупляют остроту восприятия и в конце концов порождают равнодушие. Но неуёмная натура Газинура не хотела подчиняться этому общему правилу. Как огонь, раздуваемый ветром, душа Газинура раскрывалась тем щедрее, чем больше впитывала свежих впечатлений.

Потому-то всю дорогу не спускавшийся со второй полки Газзан и даже Гарафи-абзы посмеивались над ним.

– И чего это ты всё высматриваешь на каждой станции, Газинур?

Эх, Гарафи-абзы, Гарафи-абзы! Если ты сам всё это видел, так думаешь, это уже не интересно и для других? Или ты хочешь сказать, ставя в пример Хашима и Салима, что, дескать, не скачут же они, словно глупые телята? Но ведь, Гарафи-абзы, и Хашим, и Салим – люди, окончившие семилетку, в одной Казани по нескольку раз побывали. А куда дальше Бугульмы ездил Газинур? Удивляются, чего ищет Газинур. А скажи-ка, Гарафи-абзы, чего ищет весной молодая пшеница, пробивая своим нежным побегом тёплую землю? Почему её ростки, обгоняя друг друга, тянутся к солнцу, становясь с каждым днём, с каждой ночью всё выше и выше? Объясни это, Гарафи-абзы, и если тебе это удастся, ты поймёшь теперешнее состояние Газинура.

Вот какие размышления и чувства породил в душе Газинура шутливый вопрос Гарафи-абзы, но Газинур, разумеется, не собирался об этом говорить.

– Так не похожи эти места одно на другое, Гарафи-абзы, – коротко ответил он и улыбнулся своей по-детски доверчивой улыбкой.

Поезд приближался к большой станции.

– Кипяток… – пробормотал Газзан. Он не закончил фразы, словно произнести лишнее слово было для него слишком обременительно, и стал неуклюже слезать с полки, напоминая своими ухватками выползающего из берлоги медведя.

– Я принесу! – сказал Газинур и проворно – не успел Газзан нахлобучить шапку – схватил жестяной чайник Гарафи-абзы и скрылся в дверях вагона.