Я стала замечать, что Вася несколько охладел к Мин Ин. Аллочке ли удалось снова завоевать его сердце или были другие причины, – мне неизвестно. Мин Ин при мне несколько раз пыталась поговорить с Васей начистоту, но он уклонялся от разговора с ней. Это больно терзало Мин Ин, которая не любила недоговорённости, как не любила тех, кто уходил от прямого разговора, хотя сама иногда грешила тем же.

Мне очень хотелось чем-либо помочь моей подруге, и я не нашла ничего лучшего, как поговорить наедине с Аллочкой Сергеевой. Я ей напомнила, как Мин Ин вытащила Васю из огня. Сказала, что она имеет больше прав на Васю. Аллочка слушала меня кусая губы и, резким движением подняв голову, сказала:

– В мире нет ещё ни одной женщины, которая добровольно отдала бы своего возлюбленного другой.

Я сказала на это, что односторонняя любовь всё равно не расцветает. Вася любит Мин Ин больше, чем Аллочку.

– Это ещё неизвестно! – заносчиво сказала Аллочка.

Я повернулась и ушла. Не было смысла продолжать разговор.

И вот сейчас, после зачёта по гидравлике, когда Мин Ин спросила меня, не видела ли я Васю, я несколько встревожилась. Но миндалевидные глаза Мин Ин смотрели на меня с таким доверием, что, глядя в эти ясные глаза, я успокоилась, взяла Мин Ин за рукав и повела в лабораторию.

Вася Дубровин, засунув руки в карманы брюк, что-то насвистывал под нос и смотрел в окно. Когда мы вошли, он бросил на нас через плечо равнодушный взгляд и снова повернулся к окну.

Я остановилась у дверей, а Мин Ин смело подошла к Васе, дёрнула его за рукав и требовательно сказала:

– Вася, давай поговорим. Так нельзя. Может быть, я виновата, может быть, – ты. Поговорим, и тогда увидим, у кого больше причин дуться.

Дубровин не отозвался. Я подумала, что, вероятно, Вася не хочет говорить при мне и вышла.

В тот день я больше не видела Мин Ин – занялась срочными комсомольскими делами. И после как-то всё не удавалось расспросить, чем же кончился тогда их разговор. Но я не забыла об этом. У меня и сейчас звучит в ушах беспокойный голос Мин Ин.

Прошло немало времени, прежде чем представился удобный случай об этом спросить. Дело было так.

Во второй половине учебного года мои дела окончательно поправились. Мама встала на ноги. Оказывается, когда мать здорова, сразу всё налаживается. Все сыты, одеты, учёба идёт хорошо, остаётся время, чтобы сбегать и в кино, и в театр, и деньги бывают.

У меня ещё одна радость: записи Музаффара-уста наконец приведены в порядок и на научном кружке я смогла сделать о них доклад. Доклад всем очень понравился, его хвалили и признали необходимым опубликовать в нашем студенческом рукописном журнале. От радости, как говорят, я была на седьмом небе. Более всего я радовалась за Музаффара-уста. Один экземпляр доклада я отправила ему. Вскоре от него пришёл ответ: «Очень хорошо получилось, доченька, прочли мы твой доклад коллективно, всей бригадой. Спасибо…» – писал он.

В день получения этого письма на радостях я решила не заниматься, а отправиться на каток. Чтобы не тратить лишнего времени на возвращение домой, я захватила коньки с собой в институт. После лекции в раздевалке Мин Ин увидела мои коньки, потянула меня за рукав, произнося своё любимое «У-у-ух!», и улыбнулась.

– Рамзия, возьми меня с собой на каток!

– А у тебя коньки есть? – спросила я.

Я ни разу не видела, чтобы она ходила на каток. И разговора у нас об этом не было.

– Сейчас зайдём в магазин и купим, – вышла из положения Мин Ин.

– Но ведь к конькам нужны ещё и брюки, – сказала я, поражаясь тому, как быстро она решила этот вопрос.

Сегодня на ней было платье. А общежитие далеко.

– Найдём и брюки. Сейчас сниму брюки с Чжан Шуня, – сказала она, ничуть не улыбаясь.

– Что же он будет делать без брюк? – улыбнулась я.

– Наденет мою юбку и пойдёт в общежитие.

Удивляясь тому, что и этот вопрос Мин Ин так легко разрешает, я в шутку спросила:

– А почему ты не снимешь брюки с Васи?

Мин Ин на мой шутливый вопрос ответила совершенно серьёзно:

– Брюки Васи мне длинны, а моя юбка ему коротка.

Она тотчас же куда-то убежала и вскоре вернулась в брюках.

– Хорошо? – спросила она, кокетничая.

– Очень! Вылитый мальчик, – сказала я, смеясь. А сама подумала о бедняге Чжан Шуне. Оказать такую услугу девушке, которая любит другого парня! Бедный, может быть, он и на самом деле, как говорит Пан Чан, думает вымолить любовь рабской покорностью. Но тут мне вспомнились сказанные им на берегу моря слова: «Мин Ин всё равно будет моей!» – и меня охватило сомнение. Нет, рабы так не разговаривают!

Вновь заинтересовавшись, я решила сегодня же расспросить обо всём Мин Ин.

В магазине мы купили коньки и направились прямо на каток в парк культуры. Этот каток работал ежедневно и был просторнее других, поэтому я любила ходить сюда.

Встав на лёд, я сделала несколько рывков и, не удержавшись от соблазна, покатилась невесть куда. Лёд гладкий, играет музыка, коньки сами скользят!

– Томузе, почему ты меня бросаешь? – спросила Мин Ин, когда я подъехала к ней, сделав круг по катку. Вышло так, будто я хвасталась перед своей подругой тем, что хорошо катаюсь.

– Томузе, ты поучи меня кататься! Я всё падаю и падаю… – говорила Мин Ин.

Она успела уже несколько раз упасть, брюки её были все в снегу. Кажется, и руку ушибла! Она тёрла локоть, хотя и старалась делать это незаметно.

Я улыбнулась, вспомнив, как учила её плавать. Правда, каток не море, опасности утонуть нет. Ну, а если упадёшь на лёд и ушибёшь коленки или локти, поболят и, как говорит моя мама, до свадьбы заживут.

Мы катались очень долго. Мин Ин всё не хотела уходить с катка и предлагала ещё немного покататься, но я в конце концов возмутилась: я так устала, что еле ногами шевелила. А Мин Ин была такая радостная! И как будто совсем не устала! А не устать она не могла! Ведь она встала на лёд впервые в жизни!

– Рамзия, через две недели я буду так же кататься, как катаешься ты, а ещё через две недели обгоню тебя, – сказала она, сверкая глазами. – Если этого не будет, пусть меня не зовут Мин Ин.

– Я верю тебе, Мин Ин, – ответила я, пожимая её локоть. – Ты способная девушка!

– Нет, Рамзия, дело не только в способностях. Я буду стараться. Буду кататься ежедневно. Способность – это результат старания. У нас в Китае говорят, что и самая высокая башня начинается от земли. И ещё говорят: нет таких гор, которых не преодолел бы человек.

Я еле волочила ноги. Мы дошли до сквера и сели на первую попавшуюся скамейку, чтобы хоть немножко отдохнуть. Точно ожидая только того, когда мы сядем, повалил снег крупными хлопьями и скоро пошёл так густо, что мы через несколько минут были буквально занесены снегом.

В десяти-пятнадцати шагах от нас стоял чугунный столб. На макушке его, словно поддетые на коромысло вёдра, горели два фонаря. Вокруг этих фонарей кружилось особенно много снежинок. Они были похожи на ночных бабочек, слетевшихся на свет.

Мы сидели прижавшись друг к другу и смотрели на этих белых бабочек. Тихо ныли уставшие ноги. Не хотелось вставать с места. Неплохо было бы закрыть глаза и вздремнуть малость…

– Минаша, – проговорила я, начиная разговор издалека и желая удовлетворить своё любопытство, – на тебя не рассердится Чжан Шунь, что ты так долго не возвращаешь ему брюки?

Мин Ин, поняв мою хитрость, улыбнулась.

– Он не умеет на меня сердиться. На девушку, которую любят, обычно долго не сердятся.

– А ты, Минаша, безжалостно пользуешься этой его слабостью, – уколола я свою подругу. – Даже нисколько не жалеешь парня. Я теперь не знаю, кто из вас больше эгоист.

Мин Ин ответила не сразу. А потом, словно совсем не расслышав мою последнюю фразу, сказала:

– Зачем его жалеть? Чжан ведь не калека.

– Влюблённые хоть и не калеки, но вызывают жалость. Он же тебя очень любит.

Я взглянула на подругу. Она сидела, опустив вниз ресницы, а лицо при тусклом ночном освещении казалось более спокойным, чем обычно. «И всё же за этим внешним спокойствием скрывается горячее сердце», – подумала я. Девушки всего света такие: им хочется, чтобы их любили и те, кого они сами не любят. Они думают, чем больше парней ищут их любви, тем больше слава. И им начинает казаться, что они первые красавицы мира. Мин Ин тоже этого поля ягода…

Так я подумала, так и сказала. Услышав мои слова, Мин Ин покраснела. Это я заметила и при тусклом свете фонаря.

– Ведь вот покраснела же! – воскликнула я, радуясь, что мои предположения оправдались.

– Да, покраснела, – ответила Мин Ин. – У того, кто может краснеть, сердце не бывает чёрным.

Сказав это, она встала с места и заторопилась домой. Мне показалась несколько странной такая поспешность Мин Ин, которая до сих пор сидела спокойно. И я, желая узнать больше, спросила:

– После того ночного разговора на берегу моря вы больше не говорили с Чжан Шунем?

Мин Ин метнула на меня свой взгляд, мило улыбнулась и чуть застенчиво произнесла:

– Мы с ним каждый день разговариваем.

– А с Васей? – спросила я снова. Я ждала, что этот вопрос вызовет у Мин Ин растерянность. Когда находишься меж двух огней – всегда можно обжечься. Но Мин Ин и на этот раз не растерялась.

– И с Васей разговариваем каждый день, – проговорила она, всё так же улыбаясь. – Интересно ведь…

Но эта улыбка была не настоящей улыбкой Мин Ин. В ней была искусственность, боль души, желание что-то скрыть. Во всяком случае, так мне показалось.

– Минаша, ты не обижайся на меня, – сказала я. – Скажи мне ещё одно… Тогда, после зачётов по гидравлике, вы помирились с Васей?

Мин Ин задумалась и долго не отвечала. А затем, как бы затрудняясь найти нужный ответ, заговорила каким-то не своим голосом:

– Рамзия, ты задаёшь нехорошие вопросы. Мы с Васей… Нет, не скажу, не надо. На катке у меня было хорошее настроение, а сейчас ты мне совершенно испортила его. Злая ты девушка, Рамзия. Напоминаешь то, о чём я хочу забыть…

Я не нашлась, что и ответить на это. Мин Ин также не произнесла ни слова. Мы возвращались молча. А снег всё шёл. Крупные хлопья его неохотно падали на землю.