Завтра мы уезжаем в Москву.

Я хожу и прощаюсь с товарищами по бригаде. Они желают мне счастливого пути и светлого будущего. Какие благородные, добрые сердца у наших людей!

Прощаясь с Ароном, я ещё раз попросила у него прощения за бабушкину шляпу. Арон, играя большими чёрными глазами, сказал:

– С бабушкой я всё уладил. Я ей объяснил: «Бабушка, сейчас твою шляпу носят русалки». Она всё поняла и не стала бранить меня. Но всё же пришлось купить ей шерстяной платок, – Арон рассмеялся. – Бабушки, они такие, их не проведёшь! Они знают цену вещам… Жаль, что я не смог показать тебе нашей азербайджанской свадьбы. Ведь когда нужно, никто не женится!

– Ладно, – улыбнулась я, – бог даст, побываю на твоей свадьбе.

С Музаффаром-уста я прощалась после всех. Я подошла к нему как к родному отцу и, склонив голову, сказала ему:

– До свидания, Музаффар-уста. Очень большое вам спасибо.

– Уже уезжаете, доченька? – спросил он, любовно погладив меня по спине. – Счастливого пути, доченька… Спокойно поезжай. Только смотри не забывай того, что записала в тетрадь. Когда приедешь, ещё раз обдумай свои записи. Вы – учёный народ. Опыт таких людей, как мы, вы должны нанизать на ниточку, как кораллы… И делать соответствующие выводы. Из опыта, конечно, не из кораллов…

Расставание всегда бывает грустным. Мы шутили, но в эту минуту мне было не до шуток. Правда, грусть юности что летний туман, – быстро улетучивается.

И вот мы на берегу моря, в последний раз танцуем, поём, шутим, смеёмся и всячески дурачимся. Солнце заходит сегодня особенно величаво. Его розовые лучи, озарив всё живое и неживое, придали всему несколько фантастический вид. Небо же вокруг солнца чистое, нет ни облачка. Значит, и завтра день будет погожий.

Вот багровый диск солнца одним своим краешком уже коснулся моря. Часть морской вышки и край утёса так сильно освещены, что в розоватых сумерках не похожи на себя. Как будто там, в море, воздвигли фантастический дворец, в котором живут те самые русалки, о которых говорил Арон. А зелёный утёс слева, тот, что врезался в море, принял ещё более таинственный вид, чем обычно: от него не хочется отрывать глаз. Оттуда опять слышна нежная музыка, она будто убаюкивает деревья, камни, море, вышки, дома…

Вот солнце уже наполовину закатилось. Укоротились протянувшиеся по волнам золотые полоски. Сгустились тени на берегу. Пройдёт ещё несколько минут, и солнце окончательно окунётся в море, тогда и землю, и поля накроет чапан[19] густой темноты.

Точно так и получилось. Как только закатилось солнце и погасла багровая вечерняя заря, быстро наступила тьма. Теперь в этой благодатной тёплой темноте слышались лишь дыхание ночи и плеск волн.

По берегу взад-вперёд гуляют парочки. Мы с Мин Ин сидим рядышком, вдвоём. Удивляемся громкому смеху Аллочки и тому, как она, чуть ли не отрывая каблуки, бешено отплясывает русскую пляску. Затем и она с кем-то уходит, и из темноты к нам доносится её громкий смех.

После случившегося с Васей несчастья Мин Ин притихла, похудела. Я её очень жалела. Но она не любила этого. Сначала она не показывала мне своего неудовольствия, но потом не выдержала, отозвала меня в сторону и сказала:

– Рамзия, почему ты всегда меня обижаешь? Если бы не было горя, мы не знали бы цену радости. Когда ты начинаешь меня жалеть, я превращаюсь в бедную страдалицу. Мне это неприятно. Хоть я и переживаю горе, но не сдаюсь.

Я от смущения покраснела и сказала, что после этого вообще никого не буду жалеть.

– Ну и обидчива ты! – произнесла Мин Ин, обнимая меня. – Не надо, не обижайся! Сначала обдумай мои слова. Я сказала тебе подумав.

К нам подошёл Пан Чан. Он пригласил Мин Ин танцевать. Но она отказалась. Тогда Пан Чан позвал меня. Я не возражала.

Увлёкшись танцами, я совсем позабыла о Мин Ин. А потом, когда принялась искать, нашла её одну, сидящую на камне у самого моря. При свете луны она мне показалась печальной русалкой, вышедшей на берег.

Я тихо подсела к ней.

– Не стоит так горевать, друг мой, – сказала я. – Он скоро вернётся.

Вася всё ещё находился в больнице. Его собирались выписать не раньше чем через две-три недели. Мин Ин хотела остаться при нём, но Владимир Степанович, и без того переживающий этот несчастный случай, наотрез отказал Мин Ин. Сегодня она последний раз ездила в больницу к Васе. Мы с ребятами были там утром. Состояние здоровья Васи оставляло желать лучшего, чувствовал он себя неважно, но старался скрыть это от всех нас. Меня он попросил не бросать Мин Ин.

– Минаша, – сказала я подруге, вспомнив об этом, – Вася не велел тебе печалиться.

Мин Ин быстро повернулась ко мне. Я увидела, как потеплели её миндалевидные глаза. Видимо, ей было приятно, что я упомянула имя её любимого.

Сегодня мы все легли спать очень поздно. Но всё же ночью я вдруг проснулась. Кто-то тихо плакал. «Мин Ин!» – ёкнуло сердце.

Я быстро села в постели и взглянула на кровать Мин Ин. Из дверей балкона и окон в комнату падал лунный свет. Ясно видны круглый стол, на котором стоят цветы в вазах, зеркальный шифоньер и четыре аккуратные кровати. Мин Ин лежала на кровати рядом со мной. Нет, она не плачет. Вон она, спокойно дышит. Спит. Волосы разбросаны по подушке. Одеяло на груди равномерно поднимается и опускается.

Кто же плачет? Лена? Вон и она спокойно спит. Её лицо с классически правильными чертами даже во время сна холодно, словно водяная лилия.

Плачет, прикусив край подушки, наша шалунья Аллочка, которая ещё совсем недавно смеялась громче всех и плясала шумнее всех. Я слезла с кровати и подошла к ней.

– Аллочка, что случилось? – спросила я шёпотом.

Она от испуга даже вздрогнула. Видимо, Аллочка не хотела, чтобы кто-нибудь видел её ночные слёзы. Но всё же она не смогла остановить рыданий.

– Я была глупой, – сказала она, не отнимая лица от подушки. – Я искала несуществующую большую любовь… И отвергла ту любовь, которая была рядом со мной… Вася…

Если бы плакала любая из наших девушек, я не удивилась бы. Для девушки слёзы вполне естественны. Но плакала… Аллочка!.. Я была настолько поражена, что не знала как её утешить; гладила её волосы и повторяла одни и те же слова:

– Успокойся, Аллочка, успокойся.

– Слушаюсь, – сказала она наконец каким-то насмешливым голосом. Я так и не поняла, к чему относилась эта насмешка. К моему ли неумению утешать, к собственной ли печали или ещё к чему-либо. Но почему-то мне и самой захотелось заплакать.

Утром я немного заспалась. А открыв глаза, первым делом взглянула на Аллочку. Она расчёсывала волосы перед зеркалом и как ни в чём не бывало напевала какую-то весёлую песенку.

Почувствовав мой упорный взгляд, она быстро повернулась, улыбнулась и, поклонившись мне, тем же насмешливым голосом, что и ночью, проговорила:

– Доброе утро, барышня. Я, кажется, ночью чистила лук и оттого лила слёзы, чем несколько побеспокоила тебя. Извини, пожалуйста.

– Ты весела? Ну и хорошо, – сказала я. – Но объясни, пожалуйста, что с тобой такое, Аллочка? И позавчера с тобой было неладно. Объясни, пожалуйста. Я так перепугалась…

– Тогда ещё раз извини, барышня.

Ничуть не удивляясь насмешливому тону Аллочки, я произнесла:

– Я никому не выдам твою тайну. Не бойся.

– Рамзия, – вдруг серьёзным тоном проговорила Аллочка, – не приставай! Если бы я знала причину, почему плачу, я бы не дожидалась твоего вопроса, сама рассказала бы тебе всё. Но я, право же, не знаю. Захотелось плакать, вот и плакала. Не хотела бы – не плакала.

– Но ты же сказала… Вася.

– Что же из того, что сказала? Ведь на свете Вася-то не один.

Как бы говоря: «Не ври!», я улыбнулась и спокойно покачала головой.

– Ох, и приставучая же ты! Если так уж интересуешься Васей, спроси у Минаши. Мне что… – Вдруг глаза Аллочки наполнились слезами, губы перекосились. – Не растравляй рану, безжалостная, – произнесла она, видимо, злясь, что её тайна раскрылась.

Чтобы дать Аллочке время прийти в себя и успокоиться, я вышла на балкон. Предо мною, гордясь своей ширью, расстилалось величественное море. По берегу гуляли купальщики и купальщицы. Вон там вдали показалась чёрная голова. Кто плывёт там? Может быть, Мин Ин?

Когда я вернулась в комнату, Аллочка всё ещё стояла перед зеркалом. Она старалась, чтоб на лице не осталось и следа от ночных слёз.

Часа через два приехал автобус, чтобы отвезти нас на вокзал. Но за баранкой сидел не Мирза.

– Где же Мирза? – спросили мы.

Новый шофёр, с такими же как у Мирзы чёрными усиками, только более высокий и худощавый, многозначительно подмигнул и ответил:

– Мирза сейчас в женихах ходит.

Погрузив чемоданы в автобус, мы в последний раз собрались на берегу моря.

Аллочка, одетая в нарядный розовый сарафан, взобралась на высокий камень, сняла шляпу, повернулась к морю и стала декламировать:

Я стояла молча, глядя на море, на далекий утёс. Мин Ин подошла к воде, намочила руки и лицо, отскакивая от набегающих волн, затем спокойно первой зашагала к автобусу. А мы, шумя и смеясь, ещё долго прощались с морем. Приподняв платья, мы вошли в воду, брызгались и всё старались столкнуть в воду зазевавшихся. Лишь появление Владимира Степановича заставило нас прекратить нашу шумную игру.

Когда мы ехали в автобусе, по радио пел Бюль-Бюль. Эта песня нам казалась прощальной и звучала в наших ушах до самой Москвы.