И всё же с Мин Ин что-то было неладно. Она стала очень рассеянной. Я начала замечать у неё новые черты, каких прежде не видела: сейчас она постоянно тянула вполголоса какую-то унылую китайскую мелодию, её узкие глаза ни с того, ни с сего вдруг становились или лучистыми, или печальными. Точно пугаясь чего-то, временами она вздрагивала. Стала избегать людей; присядет где-нибудь в укромном уголке и задумается. А сегодня весь вечер провела со мной. Точно ребёнок, всё время жалась ко мне. Словно ждала, что я защищу её от чего-то. Я поняла, что Мин Ин сегодня хочет быть подальше от подруг и товарищей, поэтому, подчиняясь её молчаливому требованию, следовала всюду, куда она меня вела.

Гуляя, мы вышли на какую-то укромную полянку. На небе сиял круглый диск луны, светившей так ясно, что можно было бы найти иголку. Деревья стояли молчаливые, задумчивые; кругом ни шороха, ни звука… Как будто всё окружающее прятало от мира какую-то тайну. Мы, две девушки, родившиеся в разных частях мира, время от времени лишь обменивались незначительными фразами, не имевшими никакого отношения к нашим переживаниям, и, взявшись за руки, шли и шли.

– У меня устали ноги, – сказала я и оглянулась по сторонам: на траве роса, мокро, не сядешь отдохнуть. Но Мин Ин, видимо, и не думала останавливаться, она всё вела и вела меня вперёд. Мы свернули на другую тропу и вскоре вышли к старому дереву с густыми листьями. К стволу дерева прислонилась скамейка. Сиденье было влажным и холодным. Я вынула из сумочки газету, расстелила её на скамейку, и мы, прижавшись друг к другу, сели рядышком.

– Рамзия, – произнесла Мин Ин, закинув голову вверх, – вон, видишь, между двумя деревьями мерцающую звезду? Она всегда там…

Тут я всё поняла. В тот вечер они с Васей сидели здесь. Здесь Вася сказал ей о своей любви…

– Минаша, – проговорила я и крепко обняла подругу. Она склонила голову на мою грудь и притихла.

– Скоро мы уедем отсюда, – произнесла она некоторое время спустя, как бы рассуждая сама с собой. – А звезда останется здесь…

– Минаша! Звезда останется, зато он будет с тобой.

Мин Ин всхлипнула и вдруг зарыдала. Мин Ин – суровая по натуре, недолюбливающая сентиментальность, более того, относящаяся всегда иронически ко всяким переживаниям – Мин Ин плакала у меня на груди! Я была поражена, не знала, что и сказать. Неумело старалась я утешить подругу, гладила её волосы, спину и всё указывала ей на звезду, которая виднелась между двумя деревьями. Эта мерцающая голубая звезда тоже как бы утешала Мин Ин.

– Рамзия, – произнесла Мин Ин, несколько успокоившись. – Почему из бесчисленного множества звёзд, мерцающих на небе, тебе близка только одна? И почему, когда смотришь на неё, сердце разрывается на части и ты поневоле плачешь? Тебе случалось плакать, глядя на звезду?

– Нет.

– Поэтому ты ничего не знаешь… После того как Вася сказал мне «люблю», я словно живу в каком-то новом мире. Мир этот огромен, лучезарен. – Мин Ин протянула вперёд руку, ещё не высохшие от слёз глаза её были широко раскрыты. – Я этот мир вижу ясно, Рамзия… Если кто-нибудь захочет изгнать меня из этого мира… если захочет отнять моё счастье… – она сжала кулак, стиснула зубы и с минуту стояла в такой позе без движения, – тогда… тогда… все погибнут, сгорев в моём огне!

– Минаша, я не понимаю тебя. Ты невесть что говоришь, – остановила я подругу.

Мин Ин снова опустила голову и затихла. Затем, как бы опомнившись, вздрогнула всем телом. В её глазах вновь засверкали слезинки.

– Может быть, сказать ему, Рамзия, чтобы нашёл себе другую? Тогда огонь сожжёт лишь меня одну.

– Минаша, я тебя не понимаю, душечка. О каком огне ты говоришь?

Мин Ин некоторое время смотрела на меня с удивлением, а затем вдруг улыбнулась.

– Прости, Рамзия, я совершенно забыла, что ты не китаянка…

И она рассказала мне… В старом китайском календаре каждый год соответствует какому-либо знаку. В древности по этому знаку будто бы предсказывали, какой будет год, добрый или плохой, даже предопределяли судьбу людей. На свадьбе по сочетанию знаков, которые приходились на год рождения жениха и невесты, определяли, счастлив или несчастлив будет их брак. Мин Ин, оказывается, родилась в году, который соответствовал знаку «хо»; «хо» по-китайски – «огонь». В детстве бабушка говорила Мин Ин: когда станешь взрослой, кто-нибудь сгорит в твоём огне или ты сама сгоришь в нём.

Вот приблизительно то, что я смогла понять из сбивчивого рассказа Мин Ин. Кончив говорить, Мин Ин поднялась со скамьи. Взявшись под руки, мы вновь двинулись по тропинке. В небе по-прежнему светила луна, мерцали звёзды. Я искала глазами звезду подруги, но не нашла её. Мне трудно было отличить её от других звезд, для меня тогда все звёзды были одинаковы.

Я видела, что Мин Ин ведёт меня ещё куда-то, и не стала возражать, хотя и была в босоножках. Мокрая от холодной росы трава на обочине тропинки хлестала меня по ногам. Я продрогла, но молчала.

Мы вышли в сад. В саду находился кинотеатр. Ещё продавали билеты на последний сеанс. Мы купили билеты, вошли в сад и, решив подождать начала сеанса в укромном углу, сели на скамейку. И здесь между двумя деревьями мерцала звёздочка. Но та ли? Мин Ин долго смотрела на неё.

– Минаша, ты его очень любишь? – спросила я.

– Может быть, – ответила Мин Ин на этот раз совершенно другим голосом. Ответ её звучал примерно так: «Ещё спрашиваешь!» Она, кажется, смеялась над моей неопытностью.

Раздался звонок, возвещающий о начале сеанса. Мы поднялись с места и по аллее, на которой лежали густые тени, направились в зрительный зал. Но когда мы дошли до дверей, Мин Ин вдруг остановилась.

– Рамзия, может быть, пойдём домой? – предложила она.

А! Если сердце потеряло покой, оно уже не остановится. Сегодня я не удивлялась ничему.

– Ну, что ж, пойдём, время позднее, – согласилась я.

Мин Ин в знак благодарности крепче сжала мой локоть и ещё теснее прижалась ко мне.

Она вела меня по каким-то только ей одной известным тропам. Я никогда не была в этих местах. «Она, наверное, меня ведёт по тем местам, где они гуляли с Васей», – думала я про себя.

В эти минуты мне захотелось (только на очень короткое время!) превратиться в Мин Ин. Если б это было возможно и мне удалось пожить несколько минут, нет, даже несколько секунд её чувствами, её ощущениями, тогда, наверное, я поняла бы всю глубину, всю чистоту её любви. Но, как говорят у нас, в чужую могилу не ляжешь, в чужую душу проникнуть невозможно.

Мы шли и шли, и вдруг неожиданно, откуда-то с противоположной стороны вышли к морю. Мин Ин остановилась. Чешуйчатая поверхность бескрайнего моря была озарена лунным сиянием. Таинственная музыка ночи, рождённая не то звёздами, не то шорохами волн, создавала ощущение беспредельности, настраивала душу на лирический лад.

– Что такое любовь? – вдруг спросила Мин Ин. – Когда я никого не любила, моё сердце было спокойным. Мне нравилась математика, она доставляла мне наслаждение, я находила в ней вкус. Я могла часами сидеть над решением задач. Что в математике самое увлекательное? Безграничность. – Я была влюблена в эту безграничность, в ней таились чудеса. Я не думала, что моё сердце может взволновать что-то посильнее, чем математика. Ибо она, по-моему, вбирает в себя тайну всех тайн. По велению родины я дала согласие стать нефтяником. Но моей мечтой остаётся математика. Я всё равно вернусь к ней, я это знаю. Но, оказывается, есть нечто сильнее математики, и это нечто – любовь…

Мин Ин умолкла. Мы смотрели на море, и нам казалось, что волны тоже говорят о беспредельности любви.

Мин Ин вдруг присела на корточки и обеими руками закрыла лицо.

– Боюсь я, Рамзия… Боюсь своего счастья, – зашептала она, не отнимая рук от лица. – Оно такое огромное, такое сильное… Так и кажется мне, что в своём огне сгорю я сама. Почему он повстречался мне?.. Почему он мне сказал эти слова?..

Было уже очень поздно… Но Мин Ин совсем забыла о существовании такого понятия, как время. Она была готова просидеть здесь всю ночь. На моё «Пойдём домой!» она даже не отвечала.