Печаль Мин Ин изо дня в день становилась глубже, лицо начало бледнеть. Тревожась за подругу и желая чем-нибудь ей помочь, я несколько раз пыталась заговорить с Мин Ин. Но она под разными предлогами уклонялась от разговора.

Сегодня, когда я вернулась с работы, Мин Ин стояла, прислонившись к двери балкона. В комнате никого не было. Мин Ин смотрела на море и напевала про себя какую-то грустную песенку. Я подошла к ней. Вздрогнув, она хотела тотчас же уйти, но в это время в комнату ворвался Чжан Шунь. В руках он держал письмо и, размахивая этим письмом, что-то сказал Мин Ин на своём родном языке. Мин Ин вспыхнула от радости. Затем оба присели на корточки посреди комнаты и стали читать. Я ничего не поняла, но по тому, как сияли их лица, как оживлённо они разговаривали, догадывалась, что в письме были приятные вести.

Они часто повторяли имя Юй-гун. «Наверное, какой-нибудь герой», – подумала я про себя и, когда они кончили разговаривать, спросила об этом.

– О, Юй-гун! – улыбаясь воскликнул Чжан Шунь. – Юй-гуня в Китае знает каждый школьник. Он жил в древние времена и был хлеборобом. Он научил людей, как перенести гору, которая загородила путь воде. На это у них ушло много-много лет. А сейчас в Китае передвигаются огромные горы так быстро, что не успеваешь и глазом моргнуть. Реки текут в том направлении, куда захочет человек. Вода идёт к пустыням, которые веками не знали влаги. Сейчас в Китае нет человека, который бы не работал. Все работают. И стар, и мал, и женщины, и мужчины, учёные и не учёные, руководители и командиры – все работают. Если подует один человек, лишь на дереве колыхнётся лист, а если подует вся страна – поднимется буря. Сейчас, Рамзия, в Китае буря труда.

Если б вы видели счастливое лицо Чжан Шуня, когда он произносил эти слова, и радость Мин Ин, которая подтверждала их! Мне случалось видеть людей, у которых радость лилась через край, но они в сравнении с Чжан Шунем и Мин Ин выглядели не такими уж счастливыми. Особенно меня поразил контраст, – ведь буквально несколько минут назад Мин Ин была печальной. Как надо любить родину, чтобы добрые вести оттуда могли мгновенно изменить настроение человека!

«Как счастливы эти двое, сколько у них общего», – подумала я и вспомнила Васю. Мин Ин никогда не смогла бы быть такой счастливой с ним: у них куда меньше общего!

После этих мыслей мне стало грустно. Я пожалела свою подругу. И её любовь показалась тоже достойной жалости.

Дни проходили за днями. Приближалась пора отъезда. Перед отъездом обычно переживаешь такое состояние: сама ещё находишься здесь, занимаешься повседневными делами, как всегда ходишь на буровую, купаешься, загораешь, вечерами гуляешь на берегу моря, а сердце твоё уже улетело в Москву. И на языке всё больше разговоры о Москве. Письма уже не пишешь, да и сама не ждёшь.

Одна лишь Мин Ин не разделяла нашего общего настроения. Она как будто и не думала об отъезде. Может быть, в чужой стране ей было всё равно где находиться? К тому же после поездки на «Нефтяные камни» она стала вообще сторониться нас всех. Спать ложилась позже остальных, а вставала раньше, вечерами не принимала участия в наших развлечениях, и на берегу моря её не было видно, всё больше сидела она в библиотеке, не отрывая глаз от книги. Лицо её исхудало. Мин Ин явно избегала меня. Мне обидно, – что я сделала ей плохого?

Сегодня утром с нами случилось смешное происшествие, и мы – Валя, Аллочка и я – целый день хохотали над этим до упаду. Вот сейчас, когда я уже легла спать, мне всё ещё хочется смеяться. Если бы была здесь Мин Ин, я бы рассказала ей о происшествии. Но её кровать пуста. Где гуляет она, с кем – не знаю. Библиотека давно закрыта.

Забавный случай произошёл так. Мы, несколько девушек, пошли в душ, чтобы помыть головы. Моясь, мы принялись громко петь. Валя своим красивым голосом затянула известную арию с колокольчиками из оперы «Лакмэ». Мы подхватили. Закончив арию, стали петь песни – вторую, третью, четвёртую. Мы совершенно упустили из виду, что душ находится неподалёку от тропинки, по которой ходят люди, и совсем близко от домиков, где живут наши ребята. Войдя в азарт, мы пели и тогда, когда одевались. Вышли из душевой и – ахнули: вокруг собралась целая толпа. Все аплодировали, кричали «бис!»

После горячего душа мы и так раскраснелись, а тут от стыда стали совсем как варёные раки, закрыв лица платками, побежали к себе домой. Какой-то шутник крикнул нам вдогонку:

– Айда за ними, они сейчас будут петь на балконе!

Может быть, я слишком чувствительна и потому не могу сомкнуть глаз, несмотря на то, что все подруги уже давно спят. То смеюсь, то грущу, то мечтаю. Затем вытаскиваю из-под подушки свой дневник и начинаю писать. Кончив писать, снова задумываюсь.

Бесшумно открылась дверь, и, осторожно ступая, как котёнок, в комнату вошла Мин Ин. Она на мгновение остановилась у порога. Взгляд её скользнул по комнате. Её узкие глаза блестели и улыбались. Во всей её стройной фигуре и в том, как она вела себя, была какая-то таинственность. Не осталось и следа от бледности, проступавшей на её лице за последнее время. Я невольно вспомнила ту ночь, когда она вошла в комнату после разговора с Чжан Шунем. Тогда Мин Ин выглядела подавленной, усталой. Сегодня же она совсем другая. Сегодня в ней чувствуется лёгкость птицы.

Мин Ин на цыпочках подошла к моей кровати. Я закрыла глаза и сделала вид, будто сплю. Она, слегка коснувшись рукой моих плеч, принялась будить меня. Я, как бы просыпаясь от сладкого сна, нехотя открыла глаза и, слегка иронизируя, спросила:

– Ти-ден-зо? Сколько времени?

Не обращая внимания на мою иронию, она посмотрела на ручные часики и ответила:

– Скоро два.

– Не поздно ли? – всё так же иронически спросила я.

Мин Ин приложила палец к губам.

– Тише, Рамзия, разбудишь девушек, – зашептала она. – Мне надо поговорить с тобой.

– Поговорим утром, – произнесла я, делая вид, что не интересуюсь разговором.

– Нет, сейчас, – прошептала она.

– Ой, не приставай, я хочу спать, – нарочно сказала я.

– Томузе… – голос Мин Ин вздрогнул. Я пожалела её и решила больше не мучить.

– Ложись рядом. Поговорим.

– Нет, я не хочу ложиться…

Взволнованная грудь Мин Ин то подымалась, то опускалась, как будто ей не хватало воздуха, чтобы дышать. Я коснулась её голого локтя и чуть не отдёрнула руку, такой он был горячий. Невольно вспомнились мне слова Мин Ин, сказанные ею на утёсе: «Твое сердце ничто не жжёт, в твоём сердце нет бури». Что же так жжёт её сердце? Какая буря бушует в нём?

– Что случилось? – спросила я шёпотом и чуть приподнялась с подушки. Тёмно-карие глаза Мин Ин, сверкая, смотрели на меня. Они так лучились, в них было столько огня, столько веры и преданности, печали и радости, что я вновь растерялась.

– Рамзия, – произнесла она, пряча глаза в длинных ресницах, – Вася сказал, что любит меня!

– Вася?!

– Да.

– Подожди, что ты говоришь? – спросила я. – Может быть, я ослышалась? Не Чжан Шунь ли?

– Нет, нет, Вася, – взволнованно шептала Мин Ин и обняла меня. Дыхание её было учащённым, и я испугалась, как бы она сейчас не разрыдалась.

Если бы тогда в моём сердце были те же чувства, что сейчас, когда я пишу эти строки, если бы тогда ножницы любви искромсали на куски моё собственное сердце, как говорил Тукай, я поступила бы совершенно иначе. Я заключила бы её в свои объятия и, не расспрашивая, как равнодушный следователь, о том и о сём, не взвешивая её ответы, а лишь безмерно радуясь её любви, расцеловала бы её многократно и прошептала бы ей: «Ты счастлива, Мин Ин, счастлива!» Может быть, даже поплакала бы вместе с ней. Но тогда, – иная, неопытная, не испытавшая чувства любви девушка, – я невесть что наделала. Прежде всего я обозлилась на Васю. Уравновешенный, знающий жизнь и людей, Вася Дубровин не должен был, на мой взгляд, так поступать с Мин Ин.

– Рамзия, почему ты молчишь? – спросила Мин Ин, и в её голосе почувствовалась тревога. – Мне же больше не с кем советоваться…

Её глаза затуманились слезами.

– Я тебя считала настоящей подругой…

Что же я могла сказать подруге, не обижая её чувства и не причиняя боль её сердцу?

С большой осторожностью я сказала, что чего-то я здесь не понимаю, многое кажется мне несерьёзным, не додуманным до конца, поверхностным… Сказала, что они с Васей могли бы остаться хорошими друзьями.

Мин Ин широко раскрыла глаза и с не свойственной ей неуверенностью спросила:

– Разве может быть настоящая дружба между парнем и девушкой? Не завершается ли она в конечном счёте любовью?

Я хотела было сказать ей, что не всякая дружба завершается любовью, но Мин Ин перебила меня и с детской наивностью проговорила:

– Тогда почему же он меня поцеловал? Разве он и других целует?

Она, будто случайно, взглянула на кровати, где спали Лена и Аллочка. Я заметила, как блеснули её глаза. «Как ревнует!» – подумала я про себя.

– Милая Минаша! – сказала я от чистого сердца. – Я завтра же поговорю с Васей. Если он пошутил, то извинится перед тобой. Если же он ещё раз тебя поцелует, то дай ему пощёчину.

Мин Ин, потупив глаза, покачала головой:

– Нет, я не ударю его, – проговорила она шёпотом, – я сама его…

Вдруг Мин Ин обняла меня за шею и молча села на край моей кровати. Я так же молча прислонилась щекой к её щеке. А на улице шумел ветер, море сердито бушевало, в открытых дверях балкона колыхалась занавеска.