Да, не просто разобраться в чувствах подруги, если встречаешься с ней два-три раза в неделю, а остальное время занимаешься, занимаешься… И если бы мы не поехали вместе с Мин Ин на двухмесячную практику в Баку, так бы я и не узнала её сердечной тайны.

О предстоящей летом практике заговорили у нас ещё зимой. И с тех пор во всех наших разговорах присутствовал «прекрасный Баку». Мы стали интересоваться всем, что касалось Баку: его глубинными скважинами, прославленными мастерами нефти и в особенности техническими новшествами, применяемыми бакинскими нефтяниками.

Больше всего интересовали нас морские промыслы. Это было ново и имело большое будущее.

Вообще-то, большинство наших студентов в глаза не видели нефтяные промыслы. Мы часто разговаривали о роторном бурении, о подаче цементного раствора в забой и всяких таких вещах, но никто из нас по-настоящему не слышал оглушительного шума ротора, никто как следует не пачкался цементным раствором. Я уж не говорю о морском бурении. И потому в душе у каждого из нас живёт опасение: а как всё будет, когда дело дойдёт до работы?

За себя я боюсь больше всего. Если говорить по совести, я ничего в жизни ещё не видела: после десятого класса поступила в институт. И – всё! Да ещё как поступила-то!

Я уже говорила, что в школе мечтала о литературном институте. В десятом классе мне вдруг захотелось поступить в институт востоковедения. Получив аттестат зрелости, я сразу же поехала в Москву и подала документы в этот институт. Но в тот год набор студентов был небольшой и нужны были в основном юноши, а не девушки. Меня не приняли. А тем временем уже закончился приём в большинстве вузов. Не зная, куда же мне податься, я обошла почти все высшие учебные заведения Москвы. Заявления принимались ещё только в нефтяном институте. И вот, никому не сказав, даже не посоветовавшись с сестрой, как говорится, закрыв глаза, подала я документы в нефтяной институт.

С тех пор прошло уже три года. Ещё две зимы – и я получу диплом инженера. Но душа моя всё ещё в смятении. Конечно, за это время я многое узнала и поняла. Мне стало ясно, что к исполнению своей мечты человек не всегда идёт прямой дорогой. Но, думалось мне, так говорится для утешения несчастных. Тех, кого, как меня, грызут сомнения. Ах, Рамзия, Рамзия! Не испугаешься ли ты, не ужаснёшься ли, что поступила в этот «мужской» институт, когда увидишь своими глазами турбобуры и станешь работать на них?

Я уговариваю себя, что замахнувшись – надо ударять. Посмотрим, поработаем, может, мы и не хуже других… Но вскоре снова терзаюсь сомнениями.

В таком настроении уезжала я на практику. На вокзале было шумно, играла музыка, слышались песни, было много цветов…

И как только я очутилась среди оживлённой, радостной молодёжи, грусть и тоска моя исчезли, будто их никогда и не было. Я стала совсем иной: весёлой, смеющейся, беззаботной студенткой.

Около наших вагонов царило особенное оживление. Мне вспомнилась поговорка, уж не знаю какого народа: селись там, где поют песни; тот, кто поёт, тот худо не думает.

Поезд тронулся. Мы высовываемся в окна и долго машем платочками.

– Пишите письма! Передайте привет…

За окнами убегает назад Подмосковье.

В нашем купе шесть человек: Мин Ин, Аллочка, Лена, Валя, Вася и я. Ещё в институте, во время раздачи железнодорожных билетов, я узнала какие-то новые черты в характере некоторых моих подруг, сейчас они проступили ещё яснее. Лена Сахновская прямо-таки потребовала, чтоб у неё было нижнее место. Сейчас же поставила на столик рядом с книгами флаконы духов и положила маникюрный набор. Это означает: «Я собираюсь в пути читать и заниматься собой».

– Почему эту мадонну поместили в наше купе? – шёпотом спросила меня Аллочка. – Вася постарался? За это я ещё накручу ему уши! Ишь, устроила выставку! Можно подумать, что только у неё есть духи, ножницы и всякие пилки. Рассержусь, да и повыкидаю всё это за окно!

Аллочка надула губки и ушла в соседнее купе.

Не одна Аллочка не любила Лену. Эта красивая девушка была тщеславна, думала и заботилась только о себе. Ни с кем не дружила, многих наших ребят, не представляющих для неё интереса, просто не замечала. Но она была на редкость способной и трудолюбивой. Это мне нравилось, а на недостатки Лены я как-то не обращала внимания. Мне казалось, что из таких людей, как Лена, способных и упорных в труде, получаются учёные. А странности учёным, говорят, даёт сам бог.

Мин Ин стояла в коридоре у окна. Я обняла её и спросила:

– Минаша, ты что грустишь?

– Нет. Я жду, – Мин Ин кивнула на Лену, – когда она кончит своё дело.

Иногда самые обыкновенные слова говорятся так, что приобретают второй смысл. Я посмотрела в купе и сразу вспомнила один случай, который произошёл зимой. Мы сдавали тогда зачёт по математике. Мин Ин и Лена сидели рядом. Лена потихоньку подвинула Мин Ин листок со своим вариантом задачи и попросила написать формулу, которую она не знала или забыла. Мин Ин, уже закончившая свою работу, мельком взглянула на бумагу и молча вышла из аудитории. Лена обиделась на Мин Ин и позже упрекнула её:

– Неужели тебе трудно было подсказать?

– Нет, мне это было не трудно, – ответила Мин Ин, – но я не могу так поступать. Если хочешь заниматься после лекций, – пожалуйста! Я буду сидеть с тобой столько, сколько надо.

Лена, вместо того чтобы поблагодарить Мин Ин, вскинула голову и заносчиво воскликнула:

– Подумаешь, учительница!

Это оскорбило Мин Ин. Видимо, до сих пор она помнила этот случай.

Между тем в купе Лена попросила Васю поставить её чемодан наверх. Она говорила таким ласковым тоном, что Мин Ин не смогла утаить вздоха. Я невольно пристальнее посмотрела на Лену. Ничего не скажешь – Лена среди нас наиболее интересная девушка, ею может увлечься каждый. «Но неужели Вася…» – подумалось мне. Я продолжала наблюдать.

После того как Вася водворил чемодан Лены на верхнюю полку, она изящным движением красивой руки, нежно улыбаясь, пригласила Васю сесть рядом с ней. Вася осторожно, чтоб не смять остро отглаженную складку брюк, сел возле Лены. В зеркале отразились русые вьющиеся волосы Васи, его небольшие голубые глаза, чуть курносый нос и ровный ряд белых зубов. Вася улыбался, а когда Вася улыбается, он очень хорошеет.

Я обернулась. Мин Ин не было рядом со мной. Я кинулась её искать. Она стояла в тамбуре. Ветер отдувал воротник блузки, трепал волосы Мин Ин. Лицо её было как всегда спокойным, только и без того узкие глаза ещё более сузились.

– Минаша, что ты здесь делаешь?

– Смотрю! – ответила она, и я заметила, как вздрогнули её ноздри.

Мы обе замолчали.

Поезд мчался среди широких зелёных полей. Изредка мелькали одиночная машина на просёлке, подвода или путник. Проплывали мимо маленькие полустанки, стрелочницы с жёлтыми флажками в руках.

Так же сменяли одна другую мои мысли. «Вот какие открываются тайны! – размышляю я. – Оказывается, вовсе не Чжан Шунь и Мин Ин, тут замешаны и Вася, и Лена с Аллочкой… Бедная Мин Ин! Почему не полюбила ты преданного тебе Чжан Шуня? Почему обратилось твоё сердце к Васе?» Ещё и ещё раз раскаивалась я в том, что познакомила Мин Ин и Васю. Да разве в этом дело! Они всё равно познакомились бы. Мне жаль Мин Ин. Правда, на лице её написано: «Мне всё безразлично», но я знаю, – в душе у неё буря.

Я хочу заговорить со своей подругой, но что-то меня удерживает. «Слово – серебро, а молчание – золото», – решаю я.

Когда поезд останавливается на какой-то станции, мы с Мин Ин сходим на перрон погулять. Я несколько раз хотела заговорить с ней, но она отмалчивалась. Наконец она мне сказала:

– Рамзия, я думаю. Не мешай мне.

– О чём?

– Не скажу.

Тут к нам подбежала Аллочка и, разъединив нас, вклинилась между нами.

– Девочки, давайте играть в домино. А то те две феи приворожили нашего дуба. Перебьём их игру.

Мы пошли в вагон и начали играть в домино. Аллочка небрежно уселась на белое одеяло Лены и во время игры шумела больше всех. Она проигрывала и обвиняла в этом Васю, который сидел напротив и играл в паре с ней.

– Среди пятерых девушек растерял последний умишко! – кричала она ему. – Смотреть надо! Ведь знаешь, что бомбовоз у меня!

Когда всем надоело играть в домино, она достала карты. Но и тут она проигрывала, и опять был виноват Вася.

Он, бедняга, и так-то не отличался особой находчивостью и остроумием, а тут под градом нападок совсем растерялся. Ему очень хотелось угодить каждой из нас, он боялся обидеть или оказать особое предпочтение кому-нибудь, но это было так трудно!

Я просто не узнавала нашего строгого старосту Васю Дубровина. Бывало, во время занятий, когда кто-нибудь из нас пропускал лекцию и умолял старосту: «Вася, пожалуйста, не ставь в журнале отметку о прогуле», это ни к чему не приводило. Вася был неумолим. Прогулы всегда фиксировались.

А сейчас Васенька как шёлковый. Что ни скажешь, на всё соглашается. Ну, уж и мы душеньки отвели! Хоть с опозданием, но отомстили за прежнюю неумолимость!

За игрой я незаметно наблюдаю за подругами. Лицо Лены холодно, держится она гордо, высокомерно. Мечтательница Валя задумчива. Круглое личико Аллочки порозовело, она возбуждена, ну просто рвёт и мечет! Мин Ин чуточку побледнела, еле заметно вздрагивают ноздри, впрочем, лицо её выглядит спокойным, как всегда.

Аллочка бросила карты, вскочила и воскликнула:

– Товарищи! Слушайте! Я сейчас прочту великолепные стихи одной знаменитой, правда, пока ещё никем не признанной, советской поэтессы, лучшей поэтессы середины двадцатого века!

И звонким голосом она стала читать юмористическое стихотворение собственного сочинения о несчастной любви одной девушки к увальню парню, боящемуся девушек, как огня. При этом Аллочка бросала многозначительные взгляды на смущённого Васю.

Почему Аллочка, наша хохотушка и шалунья Аллочка, похожая на расцветший подсолнушек, так шумела в тот вечер? Почему она так стремилась привлечь к себе всеобщее внимание? Было ли это только проявлением её весёлого, общительного характера? Трудно разобраться в девичьей душе. Недаром у нас говорят: в ней и весна, и осень…

Пришли китайские ребята и увели меня с Мин Ин к себе.

Пан Чан показывал фокусы; в тот момент, когда он взмахнул платком, хлопнула пробка от шампанского. Я ахнула. Довольный произведённым эффектом, Пан Чан разливал в стаканы шипящее вино и улыбался.

А Чжан Шунь не отрывал взгляда от Мин Ин. Видно было, что он соскучился по ней. Да и она, видимо, скучала без него.

Но тут я вспомнила наше купе и снова засомневалась. Я ясно видела, что Мин Ин ревновала Васю. Равнодушное сердце не ревнует. Но серьёзно ли, глубоко ли её чувство? Девушки часто увлекаются. Иногда увлечение возникает просто из-за тщеславного желания посоревноваться с другими девушками, красивее тебя. Однажды так было со мною самой. Я закрутила голову парню, которого любила девушка поинтересней меня, я это сама понимала. Но в таких случаях стоит удовлетворить самолюбие, и увлечение рассеивается как утренний туман.

Мы с удовольствием пили шампанское. Потом Мин Ин попросила Чжан Шуня спеть песню «Москва – Пекин». Она её очень любила. Чжан Шунь с нежностью и покорностью взглянул на Мин Ин и тут же запел. Он пел по-китайски. Остальные подхватили песню. Я пела по-русски.

Поезд мчался среди леса. Казалось, вместе с нами пело каждое дерево. Будто тени этих деревьев, ложилась песня на поляны и мчалась дальше, вместе с нашим поездом. Появилась и исчезла узенькая речушка. Вот видно стадо. И оно осталось позади. Иногда, ослепляя нас, в вагон заглядывает огненный шар вечернего солнца. Минута – и солнце снова скрывается за деревьями, а над головами поющих тянется узкий пучок золотистых нитей. Среди них колышутся серебряные пылинки. Кажется, что их колышет песня.

Песня кончилась, и мы умолкли, думая каждый о своём. Затем Пан Чан голосом, идущим из самой глубины души, воскликнул:

– Будь у меня крылья, слетал бы я к себе на родину, посмотрел бы, что делается у нас там, на берегах прекрасной Янцзы!

Только он сказал это, как над головами у нас зазвучало радио:

– Говорит Пекин. Говорит Пекин…

Мои друзья мгновенно умолкли и уставились в репродуктор на стене. Дикторы, мужчина и женщина, говорили о новостях великого Китая. Мы все слушали затаив дыхание. Иногда улыбались друг другу, кивали головами, а когда сообщение было особенно важным, поднимали кверху большой палец, как бы говоря: «Во!» Это, оказывается, международный жест. В эти минуты смуглые лица моих друзей светились таким счастьем, а в узких глазах их было столько радости, что я невольно подумала: «Сами здесь, а сердца на Родине». Недаром народная мудрость гласит: «Живи хоть в золотом месте, а по родине скучаешь».

Мне вспомнилась одна встреча, на которую Мин Ин как-то повела меня. Из Китая приехала делегация, и наши студенты китайцы встретились с посланниками Родины.

Каждый народ любит свою Родину и своих соотечественников. Но такой горячей и искренней любви, какую проявляют китайцы, я ещё не встречала. Как они слушали рассказы своих земляков, как аплодировали, как качали их после вечера! Даже я, не знающая китайского языка, была взволнована этим проявлением великой любви и преданности отчизне.

Вот и сейчас, когда они слушают по радио вести с далёкой родины, их лица выражают те же чувства!

Передача окончилась. Некоторое время мы все сидели молча, а потом разом заговорили. Даже тихоня Ли Си не смог удержать радость.

– Рамзия! – воскликнул он. – Через десять-пятнадцать лет Китай обгонит многие капиталистические страны! Вот увидишь!

– Правильно! – Пан Чан хлопнул Ли Си по плечу. – Будущее Китая ярче солнца. А когда наш Ли Си станет инженером, тогда дела пойдут ещё лучше! Рамзия! Кончишь учиться – приезжай к нам. У нас работы – во! Непочатый край!

– У нас, дорогой Пан Чан, работы не меньше! – в тон ему ответила я.

– Нет, Рамзия! У вас много и инженеров, и учёных. У нас же пока их не хватает, – сказал Пан Чан серьёзно и, снова перейдя на шутливый тон, добавил: – Не поедешь сама – увезём в чемодане.

Все рассмеялись. Мин Ин обняла меня. Недавнее возбуждение её упало, она вновь притихла, лицо её стало задумчивым, усталым. Опершись подбородком на руку, она смотрела в окно. Лучи закатного солнца позолотили её жёсткие чёрные волосы, в уголках глаз проступили мелкие морщинки, которых обычно не видно. О чём она задумалась? О родителях, о братьях, сёстрах? А может быть, совсем иные мысли тревожат её душу? Ещё два года учёбы, вернутся на родину и Чжан Шунь, и Ли Си, и Пан Чан… А она? Если она любит русского парня и хочет выйти за него замуж, значит ей придётся остаться в Советском Союзе? Но ведь Мин Ин много раз говорила мне о том, как ей хочется домой, в Китай. Как же разрешить этот конфликт между личным счастьем и счастьем жить на родине? Это, наверное, трудно… Не об этом ли думая, притихла моя подруга?

Мы вернулись в свой вагон поздно. Все уже спали. Мы тихонечко взобрались на свои полки и легли. Но сон не шёл. В голову приходили разные воспоминания, одна мысль сменяла другую.

В сердцах других журчат родники любви, почему молчит моё сердце?.. Ведь и мне знакома грусть, ведь и я порой скучаю о ком-то… Кто, где он?

Я никогда ни с кем не говорила об этом, боюсь даже дневнику доверить неясные, нежные, тайные мечты свои. Пусть они живут только во мне. И всё-таки, не потому ли, что я так оберегаю от чужого глаза свои чувства, мне очень хочется понять чувства своей подруги? Но как разобраться в них со стороны, если они не ясны самой Мин Ин?

Я достала из чемодана дневник и, как всегда, торопливо стала записывать свои мысли. Правильны они или ошибочны, пойму потом…

«…Мы только что вернулись из другого вагона, где разместились наши китайцы. Было очень весело, но среди общего веселья особенно заметна грусть Мин Ин. Что томит её? Мне ясно, что это любовь, сильная и глубокая. Но кого любит моя подруга? Чжан Шуня? Или Васю Дубровина? Как узнать это? Я ничем не нарушила бы это чувство, не сорвала бы ни единого цветка, не сломала бы и малой веточки в этом саду любви… Может, только всплакнула бы потихоньку, думая о своём грядущем счастье…»

Я перечитываю, что написала. Чушь какая-то! Записки сентиментальной девицы… Нет, уж лучше не вести дневник. Даже для самой себя нельзя писать этакое. Я поспешно прячу дневник и тихонько взглядываю на Мин Ин.

И она, оказывается, не спит, лежит и широко открытыми глазами смотрит в потолок. Одна коса её свесилась с подушки и раскачивается в такт движения поезда.

О чём думает моя подруга? Где её душа? С кем она? Чтобы завязать разговор, я спрашиваю:

– Мин Ин, ты любишь ездить в поезде?

– Люблю, – так же тихо отвечает она.

– Почему?

– Поезд всё время мчится вперёд.

– Иногда путь поезда бывает извилист.

– Как и пути жизни…

Так своеобразно закончить разговор, чтобы нельзя было задать новый вопрос, могла лишь Мин Ин. Я замолчала. Закрыла глаза и под мерное покачивание поезда стала засыпать. Но время от времени поезд останавливался или рывком трогался снова, и я вновь открывала глаза. По вагону скользили тени, то становилось светло, то наступала полная темнота. Когда вагон освещался, я видела Мин Ин. Она лежала лицом ко мне. Губы её как бы слегка улыбались. Наверное, ей снился хороший сон: она на родине и сидит среди своих близких… А может быть, она разговаривает с любимым? Кого же всё-таки она любит?