В первомайские праздники погода в Зелёном Береге установилась отличная. Ни старому, ни малому не сиделось дома. Дедушка Хайбуш приехал навестить внука Агзама. Бабай в тёплом бешмете, на голове белая войлочная шляпа, на ногах валенки с резиновыми галошами. Агзам сейчас же повёл его к тётушке Забире. Опершись на суковатую палку, старец долго смотрел на избу тётушки Забиры, наконец молвил:

– Здесь всё ещё живут в таких домишках?

Трудно понять, осуждающе он сказал или просто удивился жалкому жилищу, смолоду хорошо знакомому, но давно не виданному и теперь уже полузабытому.

Гаухар обеими руками поздоровалась со стариком.

– Как поживаете, Хайбуш-бабай? Проходите в дом. Вам, должно быть, слишком жарко стоять на солнцепёке.

Агзам взял деда под руку, повёл в дом. Ещё в сенях гостей радушно встретила тётушка Забира.

Хайбуш-бабай, погладив тонкие усы и маленькую бородку, с молитвой переступил порог, улыбнулся хозяйке:

– Говоришь, Забирой зовут тебя? Знаешь, Забира, ты попроще обходись со мной, хвастаться мне уж нечем. Вот лет двадцать-тридцать тому назад бабай был ещё в силе. Ого, меня сам Стахеев, бывало, не знал, куда усадить! Вы, молодёжь, наверно, понятия не имеете, кто такой Стахеев? Был на Каме такой миллионер! В Елабуге жил. Отличные каменные палаты стояли у него на берегу реки. К нему стекался хлеб со всего Прикамья, да ещё и с Вятки, и с Белой, и с Волги. Я был у него всего лишь крючником, но этот гордый бай протягивал мне руку. Чуял, шельма, какая у меня сила…

Агзам поправил деда:

– Купец Стахеев жил не двадцать-тридцать лет тому назад, а до революции.

– Разве я говорю – не жил? Конечно, жил. Ты, Агзаметдин, многого не знаешь. Небось видел когда-нибудь Чёртово городище под Елабугой? Вот диво! Это тебе не купец Стахеев. Говорят, черти хотели построить городище за одну ночь. Если б не запели петухи, обязательно достроили бы. Да вот закричал сперва один петух…

Но тут Гаухар пригласила гостей к столу, а тётушка Забира принесла из кухни горячие перемячи.

– Тётушка Забира, – напомнила Гаухар, – у нас, кажется, и катык[18] есть?

– Как не быть, Гаухар! Я опустила его в погреб, чтобы охладился немного. Сейчас принесу.

Между тем Хайбуш-бабай уже снял бешмет и войлочную шляпу. Под шляпой у него оказалась тюбетейка, а под бешметом меховая безрукавка.

– Хотя снаружи изба эта не моложе меня, – говорил он, пока раздевался, – но внутри-то у неё, оказывается, тепло.

– Ладно, дедушка, не увлекайтесь разговором, отведайте наших перемячей. Вот и катык на столе.

– Спасибо, Забира, спасибо за катык! Вот увидел я вторую свою невестку – Гаухар, на душе стало спокойней. Сама знаешь, старый человек из-за ерунды беспокоится…

– Не надо беспокоиться, Хайбуш-бабай, со мной ничего плохого не могло случиться.

– Так-то оно так, невестка Гаухар, да ведь сердцу не прикажешь. То, что смолоду и в голову не западёт, в старости к земле гнёт… Перемячи у вас больно хороши. Нельзя ли ещё парочку? Вот чудно!

– Ешьте досыта, дедушка, – угощала Гаухар. – Потом и чай с большей охотой попьёте. Ты что, Агзам, зря время теряешь? И не разговариваешь, и не ешь.

Он добродушно усмехнулся.

– Я хочу, чтобы такого времени было потеряно побольше. Мне очень хорошо сейчас, Гаухар. А разговоры и еда никуда не денутся.

У Гаухар зарделось лицо. Чтобы не выдать себя, она пыталась отговориться шуткой:

– Такие гости очень выгодны, тётушка Забира: смотрите-ка, не ест, не пьёт – и всё же доволен. Удивительно!

Старик Хайбуш после стакана чаю задремал прямо за столом. Тётушка Забира подложила ему под спину одну подушку, под голову другую, и он, откинувшись к стене, заснул по-настоящему.

– Дитя, совсем дитя, – прошептала Забира. – Спит и сон видит.

– Может, и ты вздремнёшь? – подзадорила Агзама Гаухар. – Чего усмехаешься?

Втроём они ещё долго вели вполголоса медлительную беседу о всяких житейских мелочах. Может быть, кто-нибудь со стороны и осудил бы их за это слишком неторопливое столование, но для Агзама и Гаухар оно очень много значило. Дед во всеуслышание дважды назвал Гаухар невесткой. Агзам, по-видимому, счёл это уместным. Гаухар хоть краснела каждый раз, но помалкивала. Оба остались довольны собой. Чего ещё желать?

Наконец дед проснулся. К этому времени тётушка Забира заварила свежий чай. Когда ещё один самовар был опорожнён, гости, горячо поблагодарив хозяев, поднялись из-за стола.

Гаухар и тётушка Забира проводили их до ворот. Во дворе Агзам сказал Гаухар, что утром отвезёт старика Хайбуша домой, в город Юности. В присутствии Забиры они ни о чём больше не сумели обмолвиться.

В сумерки, вплоть до самых потёмок, Гаухар сидела у открытого окна. Переулок был пустынен, жизнь как бы замерла. Тётушка Забира возилась где-то во дворе с козой и птицами. Одинокий гусак временами яростно гоготал. Наверно, ему было скучно: обе гусыни сидели на гнёздах, выводили птенцов.

Настроение у Гаухар смутное: немножко досадно было, немножко смешно и чуть грустно. Они с Агзамом до сих пор не нашли ни места, ни времени, чтобы сказать друг другу какие-то особо значительные, на всю жизнь обязывающие слова. Между тем Миляуша уже поженила их. А дед Хайбуш ляпнул за столом «невестка». Открещиваться от этого слова казалось ей глупым, а молчать как-то неловко – она вроде бы навязывалась Агзаму. Что ни говори, а в жизни много условностей. А всё же хороша жизнь!..

Утром у Гаухар было только два урока в классе. Потом она решила повести ребят на берег Камы. Это была вторая экскурсия за весну. Первый-то раз они остановились на опушке леса, в чащобу не углублялись – тогда было ещё довольно сыро. Теперь земля уже просохла и на полянах густо зеленела молодая травка. На деревьях всюду распустилась листва. А в реке отражался сложный изумрудный узор. Половодье нынче обильное, ледоход кончился давненько, а Кама и не собирается входить в свои обычные берега. Кромка леса ещё до сих пор затоплена. Очень своеобразная картина: кроны деревьев возникают прямо из реки, нижние ветви полощутся в воде, стволов не видно. Для художника здесь раздолье, куда ни глянь, глаз не оторвёшь.

В классе у Гаухар многие ученики не перестают увлекаться рисованием. Как и в первую экскурсию, ребята взяли рисовальные принадлежности. Но тогда было ещё не до кистей и красок, пальцы зябли, краски густели. Сама Гаухар нынче, хоть и не очень охотно, всё же захватила мольберт – вдруг появится настроение. Здесь всё созвучно художнику. Неподалёку, в Елабуге, – Дом-музей великого пейзажиста Ивана Шишкина. Сам он бывал вот на этих берегах. Где ещё, как не на Волге и на Каме, увидишь столь живописные берега.

Ребята усаживались кто на пенёк, кто просто на травянистый сухой бугорок. Натуры хватает для всех. Гаухар интересовало, что рисует Акназар. Он устроился в сторонке от других. Обзор здесь широкий. На переднем плане огромный осокорь, склонившийся над рекой. Трудно сказать, что красивее – само величественное дерево или его чёткое отражение в зеркальной воде. Мольберт у Акназара примитивный, самодельный. Да разве в этом дело! Акназар словно и не заметил подошедшую учительницу. Он увлечён: то глянет на дерево, отражённое в воде, то опять склонится над мольбертом. Судя по началу, рисунок получится сложным по композиции и достаточно верным по исполнению. У Акназара безусловный дар художника. Подсказывать ему – только портить дело. Остерегаясь хрустнуть сухой веткой, Гаухар переходила от одного рисовальщика к другому. Что за чудесные, смелые мазки иногда получаются у ребят, хотя явно недостаёт опыта выполнить вполне законченный рисунок.

Из желания показать ученикам, что и сама не бездействует, Гаухар тоже взялась за мольберт. Через какие-то минуты словно забыла о ребятах, осталась один на один с натурой. И природа, словно в благодарность, раскрывала перед ней таинственную игру светотеней и сочетания красок. Гаухар казалось, что никогда ещё взгляд её не был таким острым, а рука уверенной. Она совсем по-иному, будто в полусне, увидела погружённые в воду деревья. И почти бессознательно, подчиняясь какому-то внутреннему ритму, переносила на полотно вдруг понятый ею зелёный лепет листьев. В душе у неё будто звенело и светилось. Казалось, недостаёт немногих мазков, чтобы создать законченно профессиональный рисунок.

Вдруг какой-то внутренний толчок заставил её выпрямиться, окинуть взглядом берег, увидеть склонённых над мольбертами ребят. Она поднялась со ствола дерева, некогда поваленного бурей, и, переходя от одного юного художника к другому, увлечённо рассказывала о жизни и творчестве Ивана Шишкина.

Нет, всё же она прежде всего учительница.