Последняя неделя в школе была очень напряжённой – вот-вот закончатся занятия, надо будет подводить итоги учебного года. После возвращения Акназара как будто свалилась главная тяжесть с плеч, и всё же оставались причины для беспокойства. Как пройдёт совещание воспитателей в интернате, не попытаются ли они взвалить на школу всю ответственность за побег мальчика? К счастью, всё обошлось благополучно.

Гаухар держалась прежнего мнения: кто-то из воспитателей всё же причастен к бегству Акназара; но что побудило этого человека содействовать бегству мальчика, невозможно было установить, да и вообще потребовалось бы завести следствие по всему делу. У Гаухар не хватило ни времени, ни способностей для таких занятий. Что касается Талии, матери Акназара, она оставалась верна себе – несмотря на неоднократные вызовы, не являлась ни в интернат, ни в школу. Теперь это было вдвойне странно. Ведь после исчезновения Акназара она каждый день прибегала в школу, устраивала скандалы, истерики, а теперь, когда мальчик нашёлся, опять перестала интересоваться им.

Как-то под настроение Гаухар даже обратилась за советом к тётушке Забире.

– Не могу понять эту женщину, – с недоумением и горечью говорила Гаухар. – Как-никак Талия всё же мать Акназара. Ребёнок, которого уже готовы были считать погибшим, жив и невредим, – есть ли на свете радость больше, чем эта?!

– Э, да ты всё ещё плохо знаешь Талию, – ответствовала Забира. – Она может из одного глаза лить кровавые слёзы, а другим глазом смеяться. Не принимай всё это близко к сердцу, Гаухар. Ты попробуй-ка припугнуть её.

Гаухар так и сделала: зашла домой к Талие, оставила записочку, в которой недвусмысленно дала понять, что через милицию вытребует нерадивую мать для объяснений. На следующий день Талия всё же явилась в школу. Её было не узнать – одета в замызганную телогрейку, на голове дырявый платок.

– Садитесь, Талия, – предложила Гаухар.

Но эта необузданная женщина предпочитала держаться вызывающе.

– У меня нет времени рассиживаться. Говорите, в чём дело, – выслушаю и стоя.

– Не торопитесь, дело очень важное.

– Знаю, знаю это дело. Говорила не раз и сейчас скажу: невмоготу мне воспитывать Акназара! Я больная одинокая женщина. Да и сам он плюет на меня.

– Вы разговаривали с ним после его возвращения?

– Потаскала за волосы – какой ещё мог быть разговор? Если опять убежит и опять найдут его, придушу, так и знайте.

– Будете отвечать. И очень крепко ответите. Вот я записала вашу угрозу задушить сына.

Талия мрачно молчала.

Гаухар попыталась подойти с другого конца:

– Скажите, кем приходится вам младшая воспитательница интерната Мубина?

– Ба, кем приходится!.. Спросите у самой Мубины!

– Говорят, она родственница вам?

– Теперь отца с матерью не все признают родственниками, не то что такую седьмую воду на киселе, как Мубина.

– Что же всё-таки будем делать с Акназаром?

– Да я уж понимаю, куда вы клоните, – хотите повесить этого бродягу на мою шею. Не выйдет! Я не прокормлю его. Буду жаловаться на вас самому высокому начальству! – И Талия вышла, хлопнув дверью.

Собственно говоря, Гаухар и не ожидала другого результата от этого разговора. Ей только хотелось ещё раз убедиться, что Талия раз и навсегда отказалась от своих прав матери. Да и Акназар решительно заявил, что ни за что не вернётся домой, согласен остаться в интернате.

Но Гаухар не знала точно, оставляют ли фактически бездомных учеников на лето в интернате. Опять надо было советоваться с директором школы, а то и с Агзамом Ибрагимовым.

Вслед за этим нагрянула ещё одна беда. Гаухар полагала, что Билал Шангараев уехал из Зелёного Берега. Не тут-то было. Он подкараулил Гаухар на улице, когда она возвращалась из школы.

Произошло очередное объяснение, правда, короткое, но, пожалуй, самое неприятное.

Билал заявил напрямик, он никогда ещё не говорил с Гаухар столь категорично:

– Судьба развела вас с мужем, сжалившись надо мной, – есть ли смысл вам бесконечно упрямиться? На свете не найдётся другой человек, который полюбил бы вас так преданно, как я. Смотрите, Гаухар, не прогадайте.

До сих пор Гаухар щадила этого человека, старалась быть деликатной, но теперь убедилась, что он склонен принимать эту деликатность за женское безволие.

– Послушайте, Билал, – твёрдо заговорила она, – я и сейчас не в силах по-настоящему сердиться на вас. Но поймите – ваша настойчивость переходит всякие границы. Чтобы защитить себя, я вынуждена буду принять решительные меры. Ещё раз прощайте!

Билал как-то съёжился, потом, что-то преодолев в себе, пробормотал:

– Что ж, прощайте… Я теперь и в самом деле уезжаю.

Сказав это, он продолжал стоять рядом, опустив голову. Нет, ошибочно думала Гаухар, что Шангараев безгранично упрям. Что-то другое, более сложное и глубокое, руководило им, с этим приходилось считаться.

Вот он опять заговорил – глухо, вполголоса:

– Гаухар, я знаю, у меня нет надежды… Но послушайте…

– Я уже всё выслушала, Билал. Вы добились своего – и в самом деле рассердили меня. Уходите, говорю вам!

– Я уйду… Знаете, зачем я здесь? Мне захотелось в самый последний раз увидеть ваше лицо, услышать ваш голос. А потом я буду молча тосковать… Очень долго тосковать…

Ну куда деваться от этого человека? Что можно поделать?

– Билал, возможно, вы искренни. Но при виде вас в сердце у меня пусто и холодно. Когда вы поймёте это? Где ваше самолюбие? Да, я знаю вас в лицо, мы давно знакомы. Но и только. Ничего другого не ищите, не ждите!

– Да, да, – кивал он, – я, кажется, понимаю. А может быть, и не понимаю… Не спорю. Иногда это так уживается в человеке – понимаю и не понимаю…

Гаухар смотрела на него, чуть склонив голову к плечу. Смотрела без малейшей ненависти, скорее с последним усилием понять его. Вид у Билала был какой-то помятый, дорожный. Ну как тут ограничиться грубостями? Ведь он совершенно беззащитен. И всё же нет у неё ни доброты, ни сочувствия, ни жалости. Всякое чувство кажется ей постылым. Пусть она никогда больше не найдёт настоящей любви, на всю жизнь останется одинокой, будет пробавляться воспоминаниями, пусть, но Билал… Нет, нет!.. Она всё же заговорила, не давая прорваться гневу:

– Билал, может быть, не следовало бы говорить то, что я сейчас скажу вам. Мне думалось, что вы уехали совсем. И я чувствовала облегчение. Не скрою – даже радость. И всё же вы вернулись. Без какой-либо надежды, всё же вернулись. Казалось бы, это способно растрогать меня. Может быть, мне стало бы грустно за вас. Но, уверяю вас, я не чувствую и этих чисто человеческих переживаний. Неужели и эта моя откровенность не отрезвит вас? Если бы вы оставили меня в покое несколько раньше, мы сохранили бы дружбу, у меня был бы человек, с которым я могла говорить уважительно… А теперь я не хочу видеть вас таким жалким! Запомните – мы прощаемся навсегда. Не заставляйте же меня прибегать к крайностям.

Увлечённая потоком своих слов, она шла, не замечая дороги. Но какая-то неосознанная сила направила её к берегу Камы. И Билал сопровождал её, вероятно, тоже не отдавая себе отчёта, куда идёт. Он говорил, как в бреду:

– Да, да, теперь я вижу: никаких надежд. Пустота!.. Всё это как страшный сон. Но проснусь – и ничего не изменится. Когда я ехал в Зелёный Берег, позволял себе надеяться: «Гаухар встретит меня радостно». Нет, страшный сон длится. И всё же я всегда буду видеть эти тихие улицы вашего городка, Каму, освещённую вечерним солнцем… Вам не доводилось видеть Неву?.. Глядя на Неву, я буду вспоминать вас. Мои воспоминания! Больше у меня ничего нет. На всём белом свете ничего нет!

Она вздохнула с нескрываемой досадой.

– Не говорите такие слова, Билал. Их кто-то давным-давно много раз говорил другим женщинам.

– Хорошо, не буду. Посидим немного вот на этой скамейке, посмотрим на Каму. Потом я навсегда уйду…

Билал Шангараев загляделся на видневшийся вдали пароход. Он не мог понять, приближается пароход или удаляется. Для него всё безразлично. Ведь ничто не изменится в настроении Гаухар, будет куда-то плыть пароход или остановится. Всё безразлично.

Порою он мельком взглядывал на Гаухар. Она подняла воротник весеннего пальто, хотя и не холодно. Лицо у неё тоскливое, отчуждённое, мысли её, должно быть, где-то далеко-далеко.

Вдруг она решительно поднялась.

– Идёмте, Билал. Во всяком случае, я пошла.

Он послушно встал со скамейки. Теперь они молча шли вдоль того же берега, только в обратную сторону. Но вряд ли понимал Билал, куда ведёт эта тропа, проложенная между деревьями.

Вот Гаухар остановилась. Начинались окраинные строения Зелёного Берега.

Билал осмотрелся, вздрогнул.

– Будьте здоровы, Билал. Вы завтра или сегодня же…

Она почему-то не захотела произнести слова «уезжаете».

– Да, завтра, самолётом… – куда-то в пространство сказал Билал. – Я не знаю, право, что и как…

– Не надо этого, Билал. Значит, завтра, самолётом…

Вот и пропала из виду Гаухар. А ведь только что стояла рядом. Только что…