А через несколько дней к границе подошли полки дивизии. С ними прибыла весть, что Финляндия приняла предварительные условия Советского правительства и что начиная с 8 часов утра 4 сентября прекращаются боевые действия на всех участках, занимаемых финскими войсками.

– Когда опомнились! – усмехнулся Галяви. – Наступи зайцу на хвост, – пожалуй, и тот на балалайке заиграет.

С финской стороны уже не доносилось ни одного, даже винтовочного, выстрела.

На другой день ровно в восемь часов утра Шумилин с Джаббаровым вышли на границу. Галяви, сбив прикладом прибитую им дощечку, отшвырнул её в кусты.

– А надо бы дойти до Хельсинки – перебить там всех фашистов, – не вытерпел он. – А то, смотришь, передохнут немного – и опять начнут бредить «жизненным пространством», «великой Финляндией до Урала».

По обе стороны границы уже стояли часовые. Увидев двух наших бойцов, финский часовой приветливо махнул им рукой. Но лицо Джаббарова оставалось по-прежнему хмурым.

– Вон как заигрывает, – кинул Галяви на финна. – А что у него на душе, кто его знает; научили его уму-разуму годы войны или он всё ещё пешка пешкой и готов выполнять всё, что ни прикажет ему начальство? За пять лет они дважды ходили на нас войной. Сколько ущерба нанесли нашей стране, сколько наших людей побили да покалечили! Никаких оснований не было у них ждать от нас пощады. Имею ли я право забывать своих товарищей, сожжённых термитными шашками?

– Я тебя понимаю, Галяви, – мягко сказал Шумилин и, точно успокаивая, опустил руку на плечо Джаббарова. – Понимаю, друг. Финский народ, не знавший за всю свою историю свободы, получил её в тысяча девятьсот семнадцатом году. А что может быть священнее свободы для всякого народа? И лучшая часть трудящихся Финляндии, конечно, поняла и оценила это. Но власть тогда забрала горстка агрессивно настроенных капиталистов, их прихлебателей и лакеев, именовавшая себя верхушкой общества. Они-то и погнали народ на войну. Всего несколько дней тому назад я сам призывал тебя беспощадно уничтожать захватчиков. Но сегодня обстановка изменилась. Финны приняли наши условия. В их внутренние дела мы не имеем права и не хотим вмешиваться. Пусть они сами устанавливают порядок в своей стране.

– Хорошо, если они на этот раз оценят сделанное им добро, – не сдавался Джаббаров. – А если…

– А это история покажет. Мы, советские люди, хотим, чтобы все народы жили дружно и в мире.

Как огромный оркестр, шумели корабельные сосны. Нетерпеливо шагая под ними, Галим поневоле прислушивался к их многоголосому шуму. То и дело он поднимал голову и смотрел вдоль ярко освещённой солнцем узенькой просеки.

Галим ждал. Ещё утром Мунира позвонила, поздравила с победой и радостно добавила:

– Еду в гости к тебе… да не одна. Готовь угощение!

И вот, чисто выбритый, в новом кителе и в новой фуражке, он стоит у дороги. Он был уверен, что Мунира приедет на машине, и в шуме сосен старался уловить гул мотора. Неожиданно на повороте показались четыре всадника. Когда в одном из них Галим узнал Муниру, сердце его чуть не выпрыгнуло.

Рядом с Мунирой ехали Лиза, Наиль и Ляля – теперь дивизионная связистка.

Мунира ударила серого в яблоках коня и выскочила вперёд, оставив своих товарищей позади, но, увидев улыбающегося Галима, резко осадила серого.

Галим уже ловил его под уздцы. Конь, почуяв твёрдую руку, скосил на Урманова умный фиолетовый глаз. Девушка заглянула в лицо Галима.

Гостей обступили разведчики. Особенно сгрудились они вокруг Наиля. Они давно знали его фамилию по очеркам, которые читали во фронтовой газете и в которых порой встречали свои имена.

– А кто здесь младший сержант Джаббаров? – раздался голосок Лизы.

Галяви выступил вперёд и, выкатив грудь колесом, выжидательно произнёс:

– Младший сержант Джаббаров – это мы.

– Вы? А я-то думала, что вы усатый. Соня любит усатых, – под всеобщий хохот сказала Лиза, протягивая ему пухлый конверт.

А Джаббаров, взяв конверт, ответил как ни в чём не бывало:

– За усами дело не станет! У таких молодцов, как мы, за месяц во какие усищи отрастают!

Гостей провели в палатку. Долго слышались оттуда громкие, оживлённые голоса, дружные вспышки смеха. Потом над лесом полилась песня. Песне вторила гармонь. Эта была любимая тальянка Акбулатова. Кто играл на ней?.. Не всё ли равно? Важно было то, что в этот радостный день его бывшие соратники не забыли о своём героически погибшем товарище.

В их памяти всплыло многое, даже то, что им самим казалось давно забытым. Вспомнили они и погибших смертью храбрых – Георгия Ломидзе, Сергея Ланова, Павла Кузнецова, Семёна Пичугина, Шардарбека Каербекова…

А вечером, когда село солнце, четверо школьных друзей – Мунира, Галим, Наиль и Ляля, – взявшись под руки, побрели к озеру. Одна половина его овальной гладкой поверхности блестела, будто подёрнутая серебряным покрывалом. На другую падали длинные тёмные тени высившихся на берегу столетних сосен.

С противоположного берега доносилась песня. Солдаты пели о родине.

Прислушиваясь к песне, Наиль Яруллин задумчиво сказал:

– Откуда начали и куда пришли. Подумаешь – даже не верится. И всё же это так! Со школьной скамьи готовились мы посвятить свою жизнь родине. Помните наш спектакль «Золотая Звезда»? Почему мы поставили именно его? Потому, что Золотая Звезда была для нас символом высшего служения любимой родине. Фашистам, конечно, было ненавистно само существование такой страны, где люди думают только о созидательном труде, труде на благо всего человечества. Они решили стереть нашу страну с лица земли. И посеяли ветер. Теперь они жнут бурю. Правда, война не закончена. Впереди нас ждут ещё большие испытания. За мир ещё надо будет бороться. Боюсь, даже после падения Берлина нельзя ещё будет сказать, что теперь навсегда наступит мир. Но к этим испытаниям мы придём во много раз закалённее, во много раз сильнее!

Друзья задумались и шли в глубоком молчании.

– Эх, пройтись бы разок по казанским улицам! Побывать бы в нашей милой школе… Который уж год, товарищи, мы не участвуем в традиционном празднике школы! – размечталась было Ляля. Но тут же осеклась, вспомнив, что эти слова могут причинить боль Наилю.

На поляне заиграл духовой оркестр.

– Простите меня, друзья, я покину вас, – заторопилась Ляля. – Сегодня вечер кружка самодеятельности. Приглашаю всех на наш концерт. Я исполняю новый танец «Дочь леса».

– Ты ещё не бросила мысль стать балериной? – спросил Наиль.

– Наоборот, – сразу став серьёзной, ответила Ляля. – Эта мысль ещё больше укрепилась во мне. Только вернусь я на сцену другая, – раздумчиво продолжала Ляля, прислушиваясь в то же время к музыке, разливающейся над потонувшим в вечернем сумраке лесом. – После такой войны, я думаю, люди иначе взглянут на свою профессию, какова бы она ни была… Проводи меня, Наиль.

Они ушли.

Галим взял Муниру за руку и посмотрел ей в глаза. Она ответила на его взгляд таким же полным любви и веры взглядом. Галим поцеловал её…

– Скоро, наверно, нам опять придётся разлучиться, – сказал он тихо. – Но на этот раз ненадолго. Теперь уже недалёк и день полной победы.

– Где бы мы ни были, мыслями я всегда буду с тобой, Галим.

Они заговорили о будущем. Галим признался, что после войны думает поступить в Военную академию. Мунира мечтала об аспирантуре.

Они сели на поваленное дерево. Мунира, прикрыв глаза, умолкла. Потом вдруг неожиданно встрепенулась.

– Галим! – положила она руку на его плечо. – Я думаю, что после войны в нашей стране развернётся такое огромное строительство, о котором сейчас нам трудно мечтать. Ляля – умница, она правильно сказала, что после такой войны люди иначе будут смотреть на свою профессию. Мне кажется, что не только на профессию, но и вообще на жизнь. Теперь уже и самые наивные люди поняли, что, если бы не наша страна, человечество этой войной было бы отброшено на сотни лет назад. Теперь люди будут умнее и не допустят, чтобы фашисты развязали новую войну.

– Правда, – горячо ответил Галим, – правда!

Гладь озера потемнела теперь полностью и едва заметно колыхалась. Из-за леса выплыла луна.

– Пойдём, а то опоздаем на концерт. А я хочу посмотреть на Лялю, – сказала Мунира.

И они тихо зашагали по залитой лунным светом тропинке туда, откуда доносились звуки духового оркестра.

Прошла неделя. Дивизия погрузилась в эшелоны. Отдав последние приказания, ещё раньше вылетел на самолёте командир дивизии Ильдарский, взяв с собой майора Сидорова. Даже дочери, провожавшей его до аэродрома, он ни словом не обмолвился о маршруте дивизии и только сказал:

– Хоть на час, но постараюсь заехать в Казань, к матери.

И вот один за другим летят эшелоны мимо бескрайних карельских лесов. Уже сброшена со счетов войны одна из вернейших, как казалось фашистам, союзниц гитлеровского блока – Финляндия. Но ещё в огне пока Заполярье и древняя Печенга. Не умолк грохот битв в Прибалтике. Ждали своих освободителей Польша, Чехословакия, Болгария, разграбленная, сожжённая, опозоренная Европа. Впереди был штурм Берлина. На Дальнем Востоке ещё сверкали клинки драчливых самураев.

Перед глазами бойцов, собравшихся у настежь раскрытых дверей теплушек, мелькали зелень лесов, что измерили они своими ногами, полустанки, что брались ими штурмом, сожжённые, разрушенные станции, памятные боями. Ни на одной из них не останавливались теперь эшелоны, торопившиеся вперёд.

– Кто может сказать, на какой фронт мы едем? – размышлял вслух Джаббаров, сверкая зубами.

Виктор Шумилин, задумчиво смотревший на бегущие мимо деревья, живо обернулся.

– Я могу ответить тебе, Галяви, – сказал он. На груди его блеснула Золотая Звезда. – В самом сердце нашей родины есть город Москва. А в Москве – Кремль.

В Кремле – Генеральный штаб. Мы приедем точно туда, куда приказано нашему генералу. Понятно?

– Очень даже понятно! – ответил Джаббаров.

Дробно стучали колёса на стыках рельсов; летели, замирая в неоглядных лесных массивах, солдатские песни.

– С Гитлером дело ясно. А что вот эти высокопоставленные господа – Америка и компания – думают о своём союзническом долге? – не унимался Джаббаров. – Думают ли они хоть сколько-нибудь о человечестве?

– Думают, – ответил Урманов, вспомнив рассказ Наиля об американских миномётах, проданных финнам. – Думают, да только не о том, как спасти его, а как совсем утопить в крови.

– Товарищ лейтенант, вы не обмолвились? – с тревогой поднял на него глаза Джаббаров и невольно посмотрел на своих товарищей.

– К сожалению, нет, Галяви, – сказал Урманов. – Империалисты всегда остаются империалистами. Только не надо смешивать с ними народ – ни американский, ни английский, ни немецкий… Понятно?

– Понятно-то понятно… – протянул Джаббаров. – Да неужели американцы или англичане дадут одурачить себя, как немцы? Вот много приходится слышать об американцах, что они умный народ. Пусть тогда этот умный народ и поступает по-умному. Лучше вовремя остричь волосы, чем потерять потом голову.

– А это покажет время, Галяви. Вперёд не надо забегать, – сказал Верещагин.

– Я бы и рад, товарищ командир, не забегать, да боюсь всё, как бы мои иностранные коллеги не запоздали. Нет ничего хуже, как ждать да догонять.

В эшелоне, шедшем следом, в вагоне с развевающимся флагом Красного Креста, ехала Мунира, а в вагоне с антенной сидела у аппарата Ляля в наушниках.

В специальном редакционном поезде, следовавшем за ними, размышлял о героях своего будущего романа, воспользовавшись временным бездельем, Наиль. В памяти его вставала далёкая казанская школа, шумные весёлые друзья-одноклассники, любимый учитель Пётр Ильич Белозёров и весь большой боевой путь, пройденный этими людьми за годы Великой Отечественной войны.

А за окном, насколько хватал глаз, раскинулись навеки свободные мирные просторы родной страны.

1948