Солнечный луч, не шире лезвия клинка, осветил избитое, в ссадинах и кровоподтёках, лицо человека, бесформенной массой громоздившегося в углу глубокой сырой ямы. Чуть подальше, у стены, выделялось в почти ночном сумраке ямы ещё одно чёрное пятно.

Вдруг человек зашевелился. Солнечный луч, пробежав по запёкшимся губам и окровавленному подбородку, скользнул на широкую грудь, осветив вытатуированного на ней беркута с распростёртыми крыльями. Упёршись в земляную стену, человек попробовал встать на ноги. Но сырая земля не выдержала тяжести тела, осыпалась, и человек тяжело рухнул на дно ямы.

Послышался всплеск воды. Немного погодя в углу снова началось движение. С трудом, словно поднимая на плечах гружёную телегу, человек встал сначала на четвереньки, потом, передохнув, на колени.

Это был Андрей Верещагин. Рядом с ним, у стены, разметавшись, с неловко повёрнутой головой, лежал Ильяс Акбулатов. Из-под сбитой повязки на лбу сочилась кровь. Еле шевеля губами, старший сержант быстро бормотал что-то на родном языке – явно бредил.

– Ильяс, друг, опомнись… Потерпи, дорогой. Не сдавай, – прошептал Андрей и, осторожно приподняв голову товарища, прижал её к своей груди.

Акбулатова привёл в себя настойчивый, требовательный стук. «Кто это стучится ко мне? Кто так добивается? Кому я нужен?» – тяжело вздохнул он и, окончательно придя в себя, понял, что это напряжённо стучит измученное, натруженное пытками сердце Андрея.

– Лучше бы пасть нам на поле боя… Несчастливые мы с тобой солдаты, Андрей, – едва слышно, но уже в полном сознании прошептал он.

Тяжело было слышать эти слова Верещагину. И он возразил:

– Зато никто не скажет про нас, что мы были плохими солдатами. А сейчас?.. Что ж, и сейчас мы сумеем встретить свою последнюю минуту, не запятнав чести советского воина.

Акбулатов долго смотрел на узкую солнечную, ослепительно золотую полоску, заглянувшую в яму. Она казалась ему лучом самой жизни… далёким приветом от Нади. Но вот, видимо, тучи заволокли солнце, и золотая полоска исчезла.

– Что ж, смерть так смерть, – произнёс он, когда в яме опять стало темно. – Не скрою… тяжело уходить из жизни, оставлять любимую… горько ей будет… оставлять друзей. Так хочется дожить до победы, вернуться на завод, всласть наработаться там, как работали до войны…

А хороша будет жизнь, Андрей, когда на земле не останется ни одного фашиста. Знай трудись, изобретай, пускай на полный ход все твои замыслы, какие есть у тебя.

– Да, не будь проклятых фашистов, не сидели бы мы с тобой в этой яме, а делали бы каждый своё дело – на радость себе и всем добрым людям. Но уж раз фашизм зародился, сам он не уйдёт. Выпалывать с корнем этот опасный сорняк, который глушит всё чистое и живое, – кровное дело всех честных людей. Мы с тобой тоже потрудились над этим немало. Если и суждено нам погибнуть, так не зря гибнем.

Наверху раздались шаги. Двое солдат, разбросав ногами жерди и хворост, прикрывавшие яму, спустили вниз длинную лестницу. Тот, что был постарше, махнув на себя рукой, визгливо выкрикнул по-немецки:

– Один – наверх! Живо!

Верещагин и Акбулатов, подняв головы, с нескрываемой ненавистью смотрели на гитлеровцев. Наглость этих любителей курятины и чужого «жизненного пространства» сквозила даже в том, как они стояли у края ямы – подбоченившись и широко расставив обутые в тяжёлые кованые ботинки ноги.

– Прощай, – сказал Верещагин, обняв Ильяса, и направился к лестнице.

– Найн, найн! – закричал гитлеровец и дулом автомата указал на Акбулатова.

Ни один мускул не дрогнул на лице Ильяса, когда он поднимался по ступенькам лестницы, хотя малейшее движение вызывало у него нестерпимую боль во всём теле.

– Держись! – крикнул ему вслед Верещагин.

Акбулатов уже был у самого края ямы. Он медленно повернул голову и, глядя в самые глаза товарища, сказал:

– Можешь не сомневаться во мне, Андрей…

Акбулатова повели по узкой тропинке в лес. После сырости, холода и тьмы ямы лес показался ему особенно прекрасным. Над головой с весёлой деловитостью чирикали птички. Кроны деревьев чуть покачивались. Солнце, пробиваясь сквозь листву колышущихся на лёгком ветерке ветвей, рассыпалось по земле золотыми кружочками. Проходя по мосту, перекинутому через мелкую речушку, Акбулатов на мгновение задержался. Речушка напомнила чем-то ту, где в детстве Ильяс, смастерив из рубашки нечто вроде сачка, ловил рыбу.

Ильяса привели на небольшую, окружённую тёмно-зелёными елями поляну. В стороне горел костёр, рядом стояла бочка из-под керосина. Под самой разлапистой елью он увидел стол, за которым подчёркнуто надменно сидел офицер-эсэсовец. Пенсне сильно сжимало переносицу его тонкого, хищного носа. Над ним заискивающе склонился широкоплечий финский офицер. В заложенных за спину руках он прятал горящую трубку, не решаясь, по-видимому, курить в присутствии большого начальства.

«Сегодня финны поручили допрос своим хозяевам», – подумал Акбулатов. А вчера его допрашивал тот самый финский офицер, что стоял сейчас позади немца.

Эсэсовец дробно постучал костлявым пальцем по столу и заговорил на ломаном русском языке:

– Вы убиваль наш офицер. Вы сообщаль сведения о наших свой командование. Всё это известно нам. Если вы хочет жить, отвечать на два мои вопрос. Первый: из какой часть есть ти? Второй: какие ваш новый часть подошёль и где они концентрироваться?

Ни слова в ответ. Подняв обмотанную окровавленной тряпкой голову, Акбулатов смотрел на медленно плывущие на юго-восток тучи. «Счастливые! Они свободны. Не зная препятствий, плывут себе в сторону родины». Теперь Ильяс уже не сомневался, что ему не уйти живым с этой мрачной поляны, что пришли его последние минуты. Но он был твёрд. Собрав последние силы, он думал лишь об одном – чтобы не уронить достоинства советского человека.

Побагровев, корчась от злости, эсэсовец что-то орал, временами нелепо взвизгивая и яростно стуча кулаками о стол. Но Акбулатов даже не слушал его. К чему?..

Вдруг сквозь крик эсэсовца Ильяс услышал почти над самым своим ухом нежное щебетанье. Он повернул голову и увидел качавшуюся на ветке быстроглазую желтовато-зелёную пичужку. Чем-то тёплым, будто материнской лаской, повеяло от неё. В песнях и сказках родного Ильясу народа говорится: когда человек попадает в беду, его последний привет родным и любимой часто передают птицы.

«И ты, кошчыгым[25], передай последний салям от меня моей Надюше, моей Казани, всем моим друзьям. Скажи им – я умираю честно», – не сводя глаз с пичужки, думал Ильяс.

Будто услышав его мысли, птичка вдруг снялась с ветки и полетела. Ильяс проводил её долгим взглядом и, как бы очнувшись, огляделся по сторонам. Сумрачные ели, словно потемнев от горя, застыли в полном оцепенении.

«Хоть бы Андрей остался жив», – мелькнуло в сознании Ильяса. Ему захотелось ещё раз взглянуть на своего друга. Нет!.. Лучше не надо. Пусть не увидит он этой чёрной поляны. Пусть не надрывает своего сердца его, Ильяса, гибелью.

…Когда конвоиры привели Андрея Верещагина, скрутив ему предварительно руки верёвкой, на поляну, Акбулатов стоял в бочке, укреплённой над полыхающим костром. Верещагин не сразу поверил своим глазам. Солдаты подбросили в костёр сухого хвороста. Сильное пламя лизнуло бочку, из неё стал подниматься пар. А эсэсовец ходил вокруг, злорадно потирая руки и выкрикивая ругательства.

Верещагин рванулся было вперёд. Но его держали крепко. Акбулатов видел его.

– Прощай, Андрей! – крикнул всё больше охватываемый паром Ильяс. Потом он повернул перекошенное от нестерпимых мук лицо к врагам: – Палачи! Убийцы! Народ не забудет ваших чёрных дел!.. Всё равно не заставите встать на колени. Нет!

Пламя вокруг бочки бушевало всё сильнее. Акбулатов забился от страшных ожогов. Сознание его мутилось.

И всё же, собрав последние силы, он выкрикнул:

– Да здравствует Советский Союз! Да здра…

Верещагин вне себя ещё раз рванулся вперёд. Ногами и головой он бил своих конвоиров.

– Ильяс! Ильяс, прощай, друг!.. – надрывался он, всем корпусом подавшись к осевшему на дно Ильясу.

Растерявшись на минуту, гитлеровцы, как свора собак, набросились на Верещагина. От боли за друга, от ярости к врагам он отбивался так отчаянно, что враги под его ударами отлетали, будто резиновые мячи. Но пришёл конец и его богатырским силам. Солдатам удалось повалить Верещагина. Обозлённые, они принялись бить его всем, что попадало под руку. Эсэсовец выхватил было парабеллум, но, видимо надумав что-то более страшное, заорал на солдат:

– На цепь, на цепь его! Он бешеный!

Верещагина втолкнули в низенькую, похожую на медвежью берлогу землянку и надели на его правую руку цепь. Другой конец цепи был накрепко заделан в стене.

– Здесь не будешь драться, рус! – прохрипел гитлеровец, щёлкнув замком наручника. – Здесь тебя крысы сожрать. Понимаешь? – Он пнул Верещагина ногой и зашипел, будто змея: – Подыхай! Ауфвидерзеен.

Верещагин остался один. Он не чувствовал ни боли, ни страха. После смерти Акбулатова ничто ему не было страшно. Он словно окаменел, только небольшие, сейчас и вовсе запавшие глаза его сверкали страшным огнём ненависти. Сердце его рвали навсегда, казалось, застывшие в ушах последние стоны друга.

…Андрей очнулся от крысиного визга. Чёрные, отвратительные, копошились они у его ног. Верещагин пошевелил ногами, загромыхал цепью. Крысы метнулись по разным углам. Но через минуту снова появились, блестя из темноты немигающими, нахальными глазками. Видать, они сожрали здесь не одного человека. Только теперь Верещагин ощутил тошнотный трупный запах.

Времени, видно, прошло порядочно. Полоски лунного света струились из щелей двери, – значит, наступила уже ночь. Но почему же его не таскали сегодня на допрос? Или придумывают такие пытки, которые могли бы заставить запросить пощады? Что ж! Пусть ещё раз своими глазами увидят, как сохраняет советский солдат верность своей присяге, верность родине.

Теперь из них, подводников с «Малютки», в живых останется один Урманов да, возможно, лейтенант Краснов и мичман Шалденко. Где они?.. Они и представить не могут, что переживает сейчас их боевой товарищ Андрей Верещагин. Ему вспомнился командир «Малютки» капитан-лейтенант Шаховский. Вспомнился день, когда они держались только вдвоём с ним, а вся команда свалилась с ног, – и Верещагин встрепенулся. А почему это он сейчас размяк?.. Какое право имеет он сидеть тут сложа руки и ждать смерти, пока есть хоть малейшая возможность действовать?

«Умереть-то всегда успею», – подумал он и, ухватившись свободной рукой за ржавую цепь, с силой дёрнул её. Она только зазвенела.

Не так-то легко что-нибудь предпринять в этом положении!

Андрею очень хотелось узнать, что творится за дверью землянки, стоит ли там часовой. Но ему ничего не было видно. Напрягая слух, он долго прислушивался. Кроме писка крыс – ни звука.

Посидев ещё минуту настороже, Верещагин обеими руками стал выкручивать цепь; его мощные мускулы напряглись до предела. Но цепь не поддавалась. Обессиленный, тяжело дыша, он прислонился к сырой стене землянки.

Как только Андрей перестал двигаться, зашевелились крысы. Снова засветились нахальными огоньками их хищные глазки. «Что делать?..»

Летняя ночь в Карелии коротка; в сущности, её вроде даже и не бывает, так только, стемнеет немного, будто в сумерки. Но сон всё-таки своё берёт. И если за дверью есть часовой, он, наверно, клюёт носом.

Верещагин снова начал крутить цепь. Наконец звенья начали понемногу выгибаться. И вот одно из них не выдержало и лопнуло.

Верещагин снова прислонился к сырой стене землянки. Почуявшее свободу сердце стучало часто, до боли сильно. Андрей подождал минуту, пока оно успокоится, затем осторожно накрутил цепь на руку, а конец крепко зажал в кулаке. Приподнявшись, он на корточках, с помощью свободной руки, подкрался к двери и посмотрел в щель. Перед дверью – никого. Не слышно и шагов часового.

Дверь поддалась быстро – доски были гнилые. Верещагин высунул из своей берлоги сначала только голову. Оглянулся. Обняв винтовку, часовой сидел метрах в десяти. Он, как видно, крепко спал, до Андрея донеслось похрапывание.

Вокруг всё было объято тишиной. Сумрачные ели стояли не шелохнувшись, будто прислушивались вместе с Андреем.

Верещагин ползком добрался до спящего часового и, не выпуская из пальцев цепи, сдавил ему горло своими могучими руками. Прихватив с собой винтовку, он быстрой тенью метнулся в спасительный лес…