На повестке заседания бюро райкома партии стоял один вопрос – о выполнении заводом «Серп и молот» нового заказа.

Кроме директора и секретаря парторганизации на бюро были вызваны также начальники основных цехов, в том числе и Рахим-абзы Урманов.

За столом секретаря райкома партии сидела Суфия Ильдарская. Она внимательно слушала докладчика, часто делая пометки в лежащем перед ней на столе блокноте.

– Наш новый заказ особый, он для фронта, товарищи, – говорил директор, пожилой мужчина лет пятидесяти пяти. – А это обязывает. Коллектив нашего завода хорошо понимает это и работает, не жалея сил. За последнюю пятидневку мы сдали готовой продукции вдвое больше, чем за предыдущую…

Дальше директор подробно рассказал, как работает каждый цех в отдельности, какие в них есть неполадки технического и хозяйственного характера, чего не хватает и какая помощь нужна со стороны райкома партии.

– Вы ничего не говорили о людях, – сказала Суфия-ханум. – Расскажите о них. Нас это очень интересует.

– Ну об этом расскажет наш секретарь товарищ Ефимов.

Слово дали секретарю парторганизации Ефимову.

Это был уже не тот простой и горячий парень, каким его видела Суфия-ханум в начале 1940 года. Исчезла прежняя мешковатость. Полувоенный костюм подчёркивал спокойную строгость и внутреннюю подтянутость. Манера говорить стала более сдержанной, зато увереннее звучал голос.

Ни разу не заглянув в свои свёрнутые трубочкой записи, Ефимов говорил о заводских людях с любовью и гордостью. Он рассказал о ветеране завода, старом пенсионере Парамоне Васильевиче, который, после десятилетнего перерыва, с первых же дней войны вернулся на производство. Рассказал о фрезеровщике Фёдоре Кадочникове, который, потеряв в боях под Москвой ногу, вернулся в цех, чтобы помогать родине в тылу. Рассказал о бригадире фронтовой молодёжной бригады Наде Егоровой, о начальнике цеха Рахиме-абзы Урманове, которого выдвинули в начальники цеха из сменных мастеров, и о многих других.

Начались прения.

Рахим-абзы, внимательно слушавший, а кое-что и записывавший, изредка поднимал голову, чтобы понаблюдать за Суфиёй-ханум. Ему нравилось, как эта женщина по-деловому, толково и стремительно вела бюро. Он не любил длинных заседаний, быстро уставал от многословия и тогда впадал в рассеянность. Обсуждение работы их завода закончилось гораздо скорее, чем он ожидал, хотя выступали все, кто был вызван на бюро. И он тоже.

Когда закончились прения, Суфия-ханум встала и внимательным взглядом обвела присутствующих.

Среди них не было, да и не могло быть, ни Николая Егорова, ни Ильяса Акбулатова – они воевали с первых месяцев войны, – но Суфия-ханум прежде всего заговорила о них, об их замечательном начинании – личном клейме, о желании сдавать готовую продукцию не в ОТК, а своей собственной совести. Эти слесари-ударники сейчас на фронте. Но их начинание надо поддержать и развить.

– С завтрашнего дня вам придётся работать в новых условиях – план вашего завода увеличивается вдвое. Чтобы выполнить этот план, необходимо мобилизовать весь коллектив завода, а пример должны показать коммунисты и комсомольцы…

Суфия-ханум ненадолго задержала Ефимова после заседания бюро, чтобы сказать ему, что она получила письмо от депутата казанских избирателей в Верховный Совет Петра Ильича Белозёрова, которое адресовано рабочим Казани. Завтра письмо опубликуют в газетах, и его надо будет прочесть по цехам завода. Это поможет партийной организации завода мобилизовать коллектив на досрочное выполнение плана.

– Если у меня не будет очень срочных дел, постараюсь приехать сама.

Суфия-ханум крепко пожала руку Ефимову.

– Да, чуть не забыла, – спохватилась она. – Что это товарищ Урманов так сильно изменился – осунулся, похудел? Пожалуйста, узнайте: здоров ли он?

В это время Рахим-абзы был уже на улице. Время было позднее, но начальник цеха не пошёл домой, а вместе со всеми отправился на директорской машине на завод. Теперь он уже по целым неделям не бывал дома; ел и спал в своей конторке. Работа без отдыха, постоянное беспокойство о сыне, которое, словно червь, точило сердце, дела цеха отнимали у Рахима-абзы немало душевных и физических сил. Да и годы шли не назад, а вперёд. Но он ни разу не пожаловался, ни разу не подумал об отдыхе.

О великой битве на Волге говорили в райкоме, о ней говорили в цехах заводов и фабрик Казани, о ней говорил сейчас весь мир.

«Да, фронтовиков надо поддержать по-фронтовому», – подумал Рахим-абзы. И хотя цех его работал по суточному графику, хотя Рахим-абзы, казалось, учёл и использовал все возможности цеха, но надо было найти новые, найти во что бы то ни стало…

«Пойти посоветоваться с парторгом», – решил Рахим-абзы и направился в другой конец помещения, к рабочему месту парторга цеха Фёдора Кадочникова. Зоркий хозяйский взгляд сразу схватил то новое, что появилось в цехе за время его отсутствия: «молнию», которая сообщала о выполнении дневного графика (читать её он не стал, и без того хорошо зная, что там написано), а рядом с ней – большой плакат о сборе тёплых вещей для Красной Армии. Рахим-абзы подумал о Галиме. В Заполярье, наверное, уже суровая зима. Кто знает, может быть, в то самое время, как он идёт по светлому цеху, сын его лежит во тьме северной ночи, притулившись где-нибудь среди покрытых снегом камней, и полярный холод пронизывает его до самых костей…

Рахим-абзы глубоко вздохнул. «Надо ещё что-нибудь сообразить насчёт тёплой одежды. Скажу жене, чтобы отнесла моё меховое пальто… пригодится».

Навстречу по пролёту, держа в руке микрометр, будто не шёл, а перекатывался Парамон Васильевич. Он тоже редко покидает цех, хотя живёт чуть ли не рядом с заводом. И почти не спит. Прислонится к верстаку, посидит минут десять с закрытыми глазами и вновь принимается за работу. Работал Парамон Васильевич у тех самых тисков, где когда-то так весело спорилось дело в руках Ильяса Акбулатова.

Когда старику говорили, что не мешало бы ему сходить домой, отдохнуть да как следует отоспаться, он только отмахивался: «Вот вернётся Ильяс, тогда опять пойду на пенсию, круглые сутки буду отдыхать да отсыпаться».

Увидев начальника, Парамон Васильевич остановился и первым делом спросил, не сообщали ли новой сводки с фронта. В Сталинграде сражались у него два сына, племянник и внук, и у старика болела за них душа.

Рахим-абзы коротко рассказал, что передавали по радио (он слышал в райкоме), и добавил:

– Трудно отстоять волжскую крепость, но можно. Только надо, чтобы вся страна поддерживала её.

– Уж это точно! Понимаем… – произнёс Парамон Васильевич и вздохнул. – О чём тут говорить.

Фёдор Кадочников работал на фрезерном станке. Нелегко было Кадочникову работать стоя, но он решительно отказался, когда ему предложили перейти на более лёгкую работу.

– Думаете, на фронте легче?.. – сказал он, нахмурив свои чёрные брови. – Если бы я совсем без ног был, и тогда не бросил бы станка.

Кадочников слушал Рахима-абзы, не останавливая станка. Фрезы, купаясь в молочной эмульсии, грызли металл. Кадочников неотступно следил за ними глазами, изредка поворачивая ручку подачи.

Тем временем к ним подошёл и Ефимов. Они договорились о новой расстановке сил, потом Ефимов рассказал Кадочникову о письме депутата, фронтовика Белозёрова.

– Завтра в обед прочтёшь рабочим.

Хотя Пётр Ильич давно уже был на фронте, рабочие не забывали его. До войны он частенько наведывался в их цех, умел запросто поговорить с ними. Белозёрова любили, и поэтому на следующий день в обеденный перерыв к станку Кадочникова было трудно пробиться. Парамон Васильевич пришёл первым. Суфия-ханум, ещё с утра приехавшая на завод, стоя у окна, разговаривала о чём-то с Ефимовым. Старик подошёл к ней, чтобы спросить о здоровье Петра Ильича. Узнав, что Белозёров ранен, он сильно опечалился – старик не раз прибегал к его совету в трудные минуты.

Времени было в обрез, и Кадочников торопился. Подобрав под кепку свои непокорные волосы, он сразу, без вступительного слова, принялся за чтение письма.

Когда парторг смолк, первым поднялся Парамон Васильевич. Ветеран завода был взволнован, глаза его из-под мохнатых бровей поблёскивали влагой.

– Комиссар назвал нас гвардейцами тыла, – проговорил он, и его старческий тенорок дребезжал от волнения сильнее обычного. – Спасибо ему на добром слове. Но ведь из нашего спасибо они там, как говорится, шубы не сошьют. Значит, должны мы ответить нашим дорогим фронтовикам делом. Вот давайте и подумаем, каким делом им лучше ответить…

– Товарищ Кадочников, можно мне? – нетерпеливо подалась вперёд всем своим по-спортсменски крепким и ладным телом девушка в чёрной спецовке.

– Пожалуйста, товарищ Егорова.

В цехе знали Надю Егорову давно. Ещё совсем маленькой пионеркой она частенько прибегала на завод к отцу. Вахтёры обычно охотно пропускали её через проходную. Если же девочка попадала на новичка, она, недолго думая, как заправский мальчишка, лезла в любую щель под забором. Мать Нади работала в том же цехе браковщицей. Рабочие шутили, что механический цех – родной дом для Егоровых. Поэтому, когда Надя пришла на завод, чтобы стать к станку уехавшего на фронт отца, это никого не удивило. Учили её всем цехом, и она быстро освоила работу токаря, а вскоре стала бригадиром комсомольско-молодёжной фронтовой бригады.

– Если не будет возражений, – сказала она, – я тоже хотела бы прочесть одно письмо. Правда, написано оно не мне, а брату моему Николаю. Но вы все знаете, что брат мой сейчас на фронте. Пишет известный вам Ильяс Акбулатов…

– Ильяс Акбулатов? Читай, читай.

– Ну, где он теперь, наш джигит-мечтатель?

Надя не была ни застенчивой, ни замкнутой девушкой. Она часто выступала на общих и цеховых собраниях, умела говорить и обычно не терялась. Но когда со всех сторон начали произносить имя Акбулатова, сердце её вдруг трепетно забилось, в лицо ударила краска, пальцы задрожали. Хотя в цехе, кроме двух её близких подруг, никто не знал об её с Ильясом отношениях, Наде показалось вдруг, что сейчас достаточно людям только взглянуть, чтобы разгадать её тайну, понять, что читает она не просто письмо фронтовика, а письмо дорогого, любимого человека. Но отступать было поздно. И Надя прерывающимся от волнения голосом начала читать письмо Акбулатова. Только в первых строках говорил Ильяс о себе, что сражается он за город Ленина. А дальше писал о мужестве блокированных ленинградцев, об их беспримерном трудовом подвиге.

– «…Коля, дорогой, ты помнишь Ленинградский машиностроительный? Мы с тобой в своё время восхищались его станками. Теперь линия фронта проходит почти рядом с этим заводом. Рабочие говорят, что, когда мы идём в атаку, наше «ура» слышно во всех цехах. Мне не раз приходилось бывать у них. Стены и потолки пробиты снарядами, изрешечены осколками. Когда налетают фашистские самолёты, рабочие остаются на местах, не уходят в убежище. Я своими глазами видел двух рабочих, павших у своих станков, совсем как пулемётчики у своих «максимов»…

У гитлеровцев пока перевес в танках и авиации.

А когда мы подравняемся в технике, вот увидишь, Коля, мы им живо покажем, где раки зимуют…»

– Вопрос ясен! – раздались голоса, когда Надя закончила читать.

– Фронт требует от нас больше танков и самолётов.

– И мы должны поддержать честь завода и наказ фронтовиков выполнить…

– Правильно! – встал Парамон Васильевич со своего места. – А кроме того, конечно, продолжать сбор средств на постройку танков. А ещё я предлагаю начать сбор на постройку эскадрильи самолётов. Для почина вношу три тысячи облигациями и золотые часы. Товарищ парторг, запиши. Ну, я к станку пошёл…

Рабочие приветствовали почин заводского ветерана дружными аплодисментами.

– Запишите меня… две тысячи! – крикнула Надя. – Вечером принесу.

– Фёдор Михайлович, меня не забудь… семь тысяч, – дёрнул за рукав Фёдора Кадочникова Рахим Урманов.

Отдавали родине свои трудовые сбережения рабочие. Кадочников писал, не поднимая головы. Желающих было много.

– Товарищи! Обеденное время истекло. Запись продолжим после смены! – объявил Кадочников.

Парамон Васильевич остановил проходившую мимо Суфию-ханум.

– А что, товарищ секретарь райкома, – не без гордости за свой коллектив сказал старик, – ведь не плохо отвечает рабочий класс на призыв наших славных воинов.

– Хороший народ у нас, Парамон Васильевич! Золото народ!.. Спасибо им.

– Чего там спасибо, для себя стараемся, – ответил Парамон Васильевич.