Летом 1942 года гитлеровцы, захватив боевую инициативу в свои руки, прорвали наш фронт в юго-западном направлении, продвинувшись далеко вперёд, вышли в районе Воронежа, Сталинграда, Новороссийска, Пятигорска, Моздока. Второго фронта всё ещё не было. Противнику нечего было бояться удара с тыла. Он снял все свои резервы с запада и, бросив их на советский фронт в одном юго-западном направлении – наступать одновременно в нескольких направлениях у него уже не было сил, – создал угрозу нефтяным районам Грозного и Баку. Вся иностранная печать кричала, что главная цель Гитлера нынешним летом – овладение советскими нефтяными районами. Но советское командование быстро разгадало истинные замыслы врага: продвижение немцев на юг – не главная, а вспомогательная цель. Главная цель немецкого летнего наступления состояла в том, чтобы обойти Москву с востока, отрезать её от волжского и уральского тыла и потом ударить с тыла по столице и окончить войну в этом году. Потому-то свои основные силы они сконцентрировали не на юге, а в районе Орла и Сталинграда. В битве на Волге решалась судьба Советского государства, его свобода и независимость.

В конце августа началось великое Сталинградское сражение.

Была ночь, когда остатки сильно обескровленного в боях артиллерийского полка заняли позиции на берегу Волги. Старый бомбардир Золотов с силой четырежды вонзил лопату в твёрдую почву, выворотив огромный ком земли, и взволнованно воскликнул:

– Родимые! Ведь эта земля – священная земля!

В ней кровь защитников Царицына. Правильно сказал нам товарищ комиссар – дальше отступать некуда.

Скинув шинели, бойцы дружно разобрали лопаты и принялись за рытьё окопов, огневых позиций.

Рассветало медленно, исподволь. Над берегами, над поймами плавал утренний туман. Волга текла хмуро, величаво. Почти чёрные воды её казались неприветливо-холодными, словно великой русской реке были известны коварные замыслы врага.

Едва освободившийся от командирских забот Хафиз присел, опёршись спиной о колесо орудия, как тут же провалился в короткий беспокойный сон. Воротник его шинели пополз кверху, голова бессильно свесилась набок, пилотка сползла на плечо и упала. Лицо Хафиза утратило прежний румянец и округлилось, скулы выдались, даже нос будто стал тоньше.

– Притомился наш комбат, – ласково, по-отцовски сказал Золотов, поднял с земли пилотку и, обтерев её рукавом, бережно надел на голову лейтенанта. Потом посмотрел на Волгу.

Будто всплывая из её водной глади, поднималось солнце. И сразу ожили отмели, островки и заливчики, освещённые его первыми лучами. Золотов не мог налюбоваться рекой.

– Какая красота, какая ширь!

Старик расчувствовался. Вспомнил он, как в восемнадцатом году пришлось ему воевать в здешних местах. Тогда Иван Пантелеймонович был не намного старше комбата, что уснул сейчас, прислонившись к орудию.

Перед глазами старого артиллериста встали боевые побратимы, рядом с которыми он тогда сражался и которые полегли здесь навечно. Казалось, они взывали из тех давних лет к стоящему на часах у орудий солдату Великой Отечественной войны Ивану Пантелеймоновичу Золотову: «Не посрами нашей памяти, стой до последнего вздоха». И старый бомбардир, словно давая им клятву, шёпотом произнёс:

– Лежите спокойно, боевые други, и знайте: не пожалеем мы ни сил своих, ни самой жизни, а сделаем всё, что возможно и даже что вроде и невозможно, для разгрома врага!..

Под лучами солнца предрассветный туман рассеялся. Суда Волжской флотилии, всю ночь глухо ухавшей неподалёку от позиций второй батареи, куда-то скрылись. Исчезли также и лодки, моторные и вёсельные, всю ночь сновавшие с берега на берег. На водной глади стало пустынно и тихо.

Вероятно, от этой тишины и проснулся Хафиз. Вскочив и потянувшись до хруста в суставах, он тоже невольно залюбовался неоглядной ширью реки, но тут же деловито посмотрел на часы.

– С добрым утром, товарищ комбат, – приветствовал его Золотов.

Гайнуллин ответил улыбкой и вопросом:

– Абросимов не звонил?

– Звонил, но не велел будить. Вы ведь спали всего час.

– И всё-таки надо было разбудить! – сказал недовольно Хафиз и вдруг где-то рядом, в ходах сообщения, услышал голос Абросимова, оживлённо разговаривавшего с кем-то.

Одёрнув шинель и поправив пилотку, Гайнуллин побежал в ту сторону.

– Ну, командир батареи, говори – какой сон видел? – встретил его шуткой Абросимов.

Хафиз начал было официальный рапорт, но Абросимов остановил его:

– Знаю, всё знаю. Сам всё осмотрел. – Кивнув головой на запад, он продолжал, но уже иронически: – Ты ещё не слышал новость? Фрицы собираются сегодня же сбросить нас в реку. Наши разведчики приволокли ночью гитлеровского обера. Он-то и поведал нам эту новость. Гитлер дал приказ обрушить на нас семь дивизий, пятьсот танков и сотни самолётов. – Абросимов прислушался к бормотанию, долетавшему со стороны немецких окопов, и добавил серьёзным тоном: – Шутки в сторону, комбат. Сегодня, видимо, придётся очень жарко. Да только… – он глубже надвинул на лоб каску, – нет такой силы, которая бы сдвинула нас отсюда. Помни, мы должны врасти в эту землю, всеми корнями души врасти.

– Слушаю, товарищ гвардии майор!

– Вот и весь мой разговор, комбат. Я не мастак агитировать на словах. Сейчас иду на первую батарею.

За короткое время Хафиз успел искренне полюбить Абросимова. По мере осложнения боевой обстановки для него всё яснее выступали боевые качества командира дивизиона. И Хафиз старался во всём походить на него. После ранения нового командира полка командование полком перешло к Абросимову, и с этих пор он дни и ночи проводил в дивизионах и батареях. Даже бывалые фронтовики удивлялись ему: «Абросимов может неделями не спать».

Тишину утра разорвал первый вражеский снаряд. Потом второй, третий… А через минуту всё загудело, застонало, задрожало от огня, открытого с обеих сторон. Батарея Гайнуллина стояла на одной линии с пехотинцами. Поэтому для корректировки огня не приходилось выдвигаться вперёд. Из своего окопа он ясно видел наступающую вражескую пехоту и танки и тут же приказал обрушить на них всю огневую силу батареи. Несколько раз звонил Абросимов, повторяя одно: «Снарядов не жалеть!»

Немецкие цепи то откатывались назад, то вновь устремлялись вперёд. Перед позициями батарейцев вырастали горы вражеских трупов, с каждой минутой увеличивалось число разбитых и сожжённых танков и самоходных орудий. Среди беспрерывного гула орудий Хафиз и не заметил, как день начал клониться к вечеру. Немцы не прекращали своих атак. Не считаясь ни с какими потерями, они вводили в бой всё новые и новые роты, батальоны, полки. Одновременно не ослабевал и натиск их танков и авиации.

Полузаваленный землёй, наблюдал Хафиз из своего окопа за ходом боя. Подползший к нему ординарец доложил:

– Товарищ лейтенант, во втором взводе осталось одно орудие и три бойца, в третьем…

Хафиз не дослушал:

– Драться до последнего снаряда, до последнего человека!

Ординарец уполз обратно к орудиям. Хафиз остался в своём разбитом окопе. Он то подавал команду, то сам стрелял, когда это было нужно, из ручного пулемёта по наседавшим фашистам.

Сквозь грохот выстрелов и разрывов до его сознания доносился иногда свист Степанова или выкрики Золотова, стреляющего прямой наводкой:

– Враки, не пройдёшь!..

– Здесь советские артиллеристы стоят!..

Потом грохот сливался в сплошной гул, и ничего нельзя было услышать, понять, увидеть.

Золотов вытер пот со лба и вдруг, покачнувшись, схватился за голову. По пальцам заструилась тёплая кровь. Но тут раздалась очередная команда, и Золотов дёрнул окровавленной рукой затвор. Бронебойный снаряд летел со свистом – ещё один танк остановился с перебитой гусеницей.

В воронке от снаряда Хаджар перевязывала Золотова.

– Вы сумеете сами переправиться на тот берег, Иван Пантелеймонович? – спрашивала она, стараясь перекричать гул взрывов.

– На тот берег? Нет, дочка, ты не обижай меня. Бомбардир Золотов никуда отсюда не уйдёт… Да кончай ты скорей перевязку!

– Готово!

– Вот за это спасибо, дочка. Пойду к своему орудию.

Хаджар лишь молча покачала головой ему вслед и стала пробираться к другим раненым. По ней дважды выстрелили из автомата. Девушка прижалась к земле и, повторяя про себя, точно заклятие: «Не попадёт, не попадёт, не попадёт», в следующее мгновение уже скатилась в окоп. Каска с неё слетела, на голову посыпалась земля и мелкие камешки. С минуту она посидела, тяжело дыша, на дне окопа. Потом провела рукой по лицу: кровь! Она вытерла руку полой шинели и опять провела ею по лицу. Нет… это чужая кровь.

Рядом с ней, лицом вниз, лежал боец. Хаджар пощупала пульс – не бьётся.

– Сестра-а-а!.. Помогите!..

Хаджар подняла голову, чтобы посмотреть туда, откуда послышался крик, но тут мощный взрыв всколыхнул землю. Наверно, взорвались ящики со снарядами. Хаджар осыпало землёй, к ногам её упал покорёженный ручной пулемёт.

– Сестра-а…

Хаджар, тесно прижимаясь к земле, быстро поползла ко второму орудию. Над её головой роем жужжали пули.

– Товарищ лейтенант, – послышался на этот раз дрогнувший голос опять очутившегося около Хафиза ординарца, – второй взвод погиб полностью…

В ту же секунду одно из орудий второго взвода открыло огонь. Командир батареи недоумённо посмотрел на ординарца и не то с укоризной, не то с радостью произнёс:

– Нет, не погиб взвод… живёт…

В окопах показался комиссар. Лицо его под каской выглядело особенно бледным и худым, усы казались длиннее. Когда война докатилась до Волги, Пётр Ильич вернулся в свою часть. Врачи долго не давали своего согласия на выписку, но, измученные его настойчивыми просьбами, махнули наконец рукой и, сделав пометку: «Выбыл по собственному желанию», отпустили его. Лежать в такие решающие дни в госпитале было для него просто невозможным.

– Как дела, артиллеристы? Снарядов достаточно? – спросил он, остановившись около командира батареи.

– Снарядов достаточно, товарищ комиссар, люди вот выбывают…

– Людей нам пока ждать неоткуда, придётся обходиться своими силами, что имеются налицо. Сколько у тебя человек?

Подошёл связной, побывавший на позиции второго орудия, и доложил, что расчёт, за исключением раненого наводчика, погиб. Комиссар нахмурил брови, подумал мгновение, потом резко спросил:

– Где у вас ездовые?

– Трое у лошадей, остальные в расчётах.

– У лошадей хватит одного, двоих поставить к орудиям!

– Есть, товарищ комиссар.

– А я не забуду о вас, постараюсь раздобыть людей. Только помните: назад нам дороги нет.

– Так-то оно и лучше, товарищ комиссар, скорее вперёд пойдём, – хмуро улыбнулся связной.

Белозёров перевёл взгляд своих суровых глаз на говорившего, и они вдруг потеплели.

– Верно говоришь.

Поблизости разорвался снаряд. Все трое пригнули головы. Маленький осколок шлёпнулся о каску комиссара и рикошетом отлетел к стенке окопа. Белозёров спокойно поднял его, повертел в руках и бросил на бруствер.

– Где Хаджар? – спросил он.

– Позвать, товарищ комиссар?

– Не надо, я сам пойду к ней.

– Связной, проводи товарища комиссара.

Тьма навалилась как-то сразу, и Хафиз даже удивился, заметив над головой звёзды и серп луны. Бой утих. Уже подоспел и старшина с горячим обедом. Стоило только Хафизу увидеть перед собой дымящийся котелок, как он почувствовал, что зверски голоден. Содержимое котелка исчезло с поразительной быстротой. Старшина, зорко наблюдавший за командиром, предложил:

– Добавить, товарищ лейтенант?

– Если есть, не возражаю.

– Есть, есть. Я же получил на полную батарею…

Рука Хафиза застыла в воздухе. Скольких из тех, кому предназначался этот обед, уже нет в живых!.. Хафиз одного за другим представил себе погибших, и глубокая скорбь сжала ему сердце. Аппетит пропал так же внезапно, как и появился.

Об отдыхе батарейцам думать не приходилось – надо было укреплять позиции. Война – это, помимо всего, изнурительный труд, длящийся беспрерывно, днём и ночью. Здесь нельзя отложить дело до завтра, если даже нет сил сделать его сегодня. Здесь дорога каждая секунда, ибо всё время направлен на тебя либо ствол автомата, либо ствол пулемёта, либо ствол орудия. Тот живёт, кто действует быстрее. Тот побеждает, кто не жалеет себя.

Из темноты донёсся голос:

– Где найти лейтенанта Гайнуллина?

– Я здесь. Кто это?

Перед Хафизом вытянулся среднего роста боец. Голова у него была забинтована, а поверх бинтов надвинута каска.

– Товарищ лейтенант, привёл в ваше распоряжение десять бойцов. Сержант Павлов.

– Десять бойцов? – не скрывая своей радости, переспросил Хафиз. – Где же они?

– Здесь, на берегу.

– Кто вас прислал?

– Комиссар Белозёров. Он приходил к нам в медсанбат… Ну… рассказывал, как вы здесь воюете. А мы, легкораненые, решили пойти на подмогу.

– Артиллеристы?

– Точно.

– Отлично! Веди сюда своих солдат, товарищ сержант.

Сержант растворился в темноте.

– Старшина, – позвал Гайнуллин, – можно ещё ждать толку от твоего термоса?

– Десять человек накормлю вполне.

– Прекрасно. Встречай товарищей вкусным обедом.

Заревом пожарищ охватило полнеба. Зловещий багрянец дрожал и колыхался, то тускнея, то вспыхивая с новой силой. Клубы дыма, нависшие над городом, казались на фоне кроваво-красных языков пламени страшнее, чем обычно.

«Нет, никогда человечеству не забыть величия подвига наших советских людей, – думал Хафиз, не отрывая глаз от чудом уцелевшей высокой каменной стены, похожей издали на одинокий силуэт элеватора в пустынной степи, единственной уцелевшей стены в этом море огня и дыма. – Отсюда им никогда вперёд не двинуться, хотя за Волгой ещё много земли. Не двинуться, потому что советский народ решил именно здесь остановить врага».

Это было не отчаянное упорство погибающего. Это было высокое сознание своего долга перед родиной.