Ещё в училище Хафизу Гайнуллину стало известно, что артиллерийский полк, куда он получил назначение, формировался в Татарии, что в нём немало казанцев, и потому он не очень удивился, когда узнал от Хаджар, что комиссаром в полку не кто иной, как его любимый учитель Пётр Ильич Белозёров. С тех пор им пришлось уже не раз встретиться.

Сознательная жизнь этого человека началась с участия его в составе роты петроградских курсантов, в легендарном походе Антикайнена. Когда же кончилась гражданская война и жизнь вошла в мирные берега, его потянуло учительствовать. Позже, когда началась пора героических пятилеток, партия посылала его на строительство Магнитки и Днепрогэса; он прокладывал железную дорогу через песчаные степи, возводил второй промышленный центр Татарии – город Зеленодольск. Но при первом же удобном случае вернулся на любимую работу, в школу.

Белозёров рвался в армию со дня объявления войны. Но желание его осуществилось только зимой. Его назначили комиссаром формирующегося запасного артиллерийского полка. Ему не надо было привыкать к казарменному положению. С первого же дня он почувствовал себя в полку как в родной семье. Батарейцы задолго до отъезда на фронт полюбили этого сухощавого, подвижного, всегда бодрого и внимательного человека. Он бывал не только в дивизионах, батареях – в каждом взводе и расчёте. Он умел вдохновлять, умел веселить, но умел и стыдить.

– Ох и остёр же на язык наш комиссар! – говорили о нём бойцы. – А глаза словно прямо в тебя заглядывают. Ему не соврёшь, если бы даже и захотел. Душа человек!

Благодаря ему полк сумел в тяжёлые дни отступления не только сберечь свою боеспособность, но и нанести врагу чувствительные удары. Когда при переправе через Дон был убит командир полка, Пётр Ильич принял командование на себя и вёл полк в тяжёлых боях до приезда нового командира полка. В эти дни его имя не сходило с уст артиллеристов.

– Только бы уцелел комиссар, с ним нигде не пропадёшь! – говорили батарейцы, истомлённые тяжёлыми переходами.

И вдруг они услышали, что комиссар ранен. Это встревожило их. Но скоро комиссар опять появился на позициях. Раненая рука его висела на защитного цвета перевязи, пустой рукав шинели был аккуратно заправлен в карман. Комиссар по-прежнему был весел и шутлив. Бойцы облегчённо вздохнули.

Ночью, накануне того дня, когда немецкие танки совершили прорыв на участке соседней дивизии, Белозёров находился в наиболее выдвинутом к передовой третьем дивизионе. До трёх часов ночи обходили они с капитаном Абросимовым позиции дивизиона. Очутившись во второй батарее, комиссар, как всегда, за руку поздоровался с Золотовым.

– Как дела, товарищ младший сержант? – спросил Белозёров простуженным голосом.

– Дела-то вроде ничего, товарищ комиссар. Только порой справа что-то гудит очень подозрительно. Вот опять… Слышите? Гудит ведь?

Все затихли, вслушиваясь. Гул из темноты всё надвигался.

– Танки, – раздался спокойный голос Абросимова.

– Сообщили в штаб? – справился Белозёров.

– Сообщил, товарищ комиссар.

Над расположением противника, как обычно, изредка взлетали ракеты, будто нехотя трещали пулемёты. И всё же ночь тревожила своей непроглядностью. Было душно и сыро.

– Быть дождю, – часто втягивая воздух, будто внюхиваясь в него, сказал Абросимов.

Комиссар промолчал, задумавшись о чём-то. А может, он сжал зубы, чтобы стоном не выдать изводящую боль в раненой руке. Сегодня Хаджар дважды подходила к нему, прося разрешения перевязать руку. Но он неизменно отказывался от её услуг:

– После, после, милая.

Немецкое наступление началось перед рассветом бешеной артподготовкой и налётом авиации. На участке правее той дивизии, которой был придан их артполк, поднялся ураган огня и металла. Стреляя с ходу, туда же устремились и танковые бригады. И всё же первые атаки противника были отражены. Но вдруг затихшая было артиллерийская канонада загремела с новой силой.

К этому времени Белозёров добрался до переднего наблюдательного пункта артиллеристов. Прислушиваясь к далёким разрывам, он долго стоял у двери блиндажа под припустившим дождём. Потом посмотрел на часы. Враг атакует беспрерывно четвёртый час и ещё не достиг ощутимых успехов. «Хорошо воюют, хорошо!» – подумал комиссар, испытывая гордость за соседей.

Вскоре огонь вражеской артиллерии обрушился и на позиции дивизиона, где находился Белозёров. Может быть, это был удар, нанесённый с целью запутать командование; может быть, не достигнув успеха на соседнем участке, немцы прощупывали возможности прорыва на этом; а возможно, был ложным удар на правом фланге и главный удар будет направлен именно сюда. Комиссару это было пока неясно. Но бдительность опытного командира подсказала ему, что нужно быть готовым ко всему. Он связался по телефону с командиром полка, доложил о своих наблюдениях и догадках и, получив указание, поспешно направился по глубокому, в человеческий рост, ходу сообщения в пехотный батальон, что был соседом батареи справа.

– И чего он ходит под огнём? – обеспокоенно проводил его глазами один из связистов наблюдательного пункта. – Если есть какое дело, неужели нельзя послать кого-нибудь из нас?

Пожилой крупноголовый боец ответил с укоризной:

– Комиссару всё надо видеть своими глазами, братец ты мой.

– А мне вот, ребята, с комиссаром всегда как-то легче, – заговорил молоденький телефонист с добродушным прищуром глаз, сидевший на своей катушке.

Ему ещё не успели ответить, как совсем рядом разорвался снаряд. Молодой телефонист поёжился, опасливо посмотрел на накаты, откуда посыпался песок вперемешку с землёй.

Старший телефонист схватил трубку:

– «Орёл», «Орёл», слышишь меня?

– Слышу.

– Ну ладно, тогда бывай здоров. Проверка.

– Как у вас?

– Слушаем музыку. Бесплатно.

Проверив линию, телефонист вытащил из кармана бархатный кисет с вышитой белым шёлком надписью «Дорогому бойцу» и, набрав короткими толстыми пальцами щепотку табаку, протянул кисет товарищам.

– В «Орле» сидит мой дружок Мустафа. Геройский парень, – обронил он, облизывая цигарку.

– Какой Мустафа? Из «Путёвки в жизнь», что ли? – пошутил молоденький телефонист с добродушным взглядом.

– Тише вы там, любители кино, – заворчал на них коренастый младший лейтенант, неотрывно смотревший в стереотрубу.

Но молчать в такую минуту было трудно, и бойцы опять заговорили, сдерживая голоса:

– Даёт крупнокалиберными.

– Всё в яму кладёт. Перелёт.

– А по-моему, на позиции первого батальона.

Нервы у всех были напряжены до предела, хотя внешне это сказывалось лишь в жадных затяжках да в неестественно блестевших глазах, изредка различавшихся в темноте при особенно сильной вспышке чьей-нибудь цигарки.

Загудел зуммер. Телефонист взял трубку.

– Комиссара… быстрее! – сказал он молоденькому бойцу с добродушным прищуром.

Тот стремглав выбежал из блиндажа.

Снаружи грохот снарядов и мин был в тысячу раз грознее. Слух поражали не только разрывы, но и нудный, свистящий вой мин и снарядов в полёте.

Побелев лицом, боец на секунду задержался у выхода из блиндажа, потом, пригнувшись, побежал по ходу сообщения.

Комиссара он нашёл у командира пехотного батальона.

– Товарищ комиссар, вас к телефону. Срочно! – старался он перекричать гул снарядов.

Прижав одной рукой кобуру пистолета, Белозёров побежал на наблюдательный пункт.

– Хозяин говорит, – сказал телефонист, подавая комиссару трубку.

Командир полка сообщал, что обстановка в корне изменилась. Буквально вспахав снарядами позиции батальонов, оборонявших рубеж на участке соседа справа, враг бросил туда все свои танки, и те, прорвав линию обороны соседней дивизии, врезались в наш тыл. Дивизии приказано отступить. Артиллеристы должны огнём прикрыть отход пехоты.

– А вы, Пётр Ильич, немедленно…

Вдруг в трубке захрипело, затрещало, потом всё смолкло.

– Алло… «Орёл»! «Орёл»! – закричал комиссар. Потом с досадой бросил трубку: – Перебили провод, сволочи!

Телефонист, сидевший на катушке, тотчас же поднялся и, не обращаясь ни к кому, сказал:

– Пойду на линию.

– Рацию готовьте быстрее! – крикнул младший лейтенант, не оборачиваясь.

Комиссар подошёл к нему:

– Разреши-ка, братец, посмотреть.

Белозёров склонился к окулярам. Вдали виднелись развалины деревни. Правее – кладбище и церковь, её колокольня наполовину снесена. Левее – падь и фруктовый сад какого-то совхоза. Оттуда вдруг показались танки.

– Командуй! – сказал комиссар младшему лейтенанту, а сам, подняв к глазам бинокль, висевший на груди, подошёл ко второй бойнице блиндажа.

– Ориентир первый… По вражеским танкам… – скомандовал младший лейтенант.

Радист повторял следом за ним слова команды в микрофон.

Затаив дыхание, ждал комиссар результатов первых залпов. Ожидание всегда мучительно.

– И что они там копаются? – в нетерпении досадовал Белозёров.

Танки неслись во весь дух. Вдруг лицо его просветлело.

– Отлично! Молодцы! Прямо куда следовало. Радист, передай, пусть больше огня.

Сделав крутой поворот, танки так же стремительно, как шли вперёд, отступали, за исключением тех, что остались на поле боя развороченными и подожжёнными. Вскоре снова показались танки, но теперь их было вдвое больше и огонь их пушек усилился.

Новичок-телефонист, ушедший на линию, не возвращался. Другого тоже точно поглотил адский шум боя. Повредило антенну, радист, выйдя из блиндажа, также больше не вернулся. Исправлять антенну вышел сам младший лейтенант. Окровавленный, он всё же успел наладить антенну, но до блиндажа так и не добрался, упал рядом с убитым радистом.

Десант, высаженный с танков, подошёл к блиндажу так близко, что расчёты прекратили огонь, опасаясь подбить своих. В это-то время и услышал радист, дежуривший на огневой, сильный голос комиссара:

– Не прекращать огня! Ориентир – блиндаж переднего НП!

Командир полка с секунду стоял у аппарата, не в силах произнести ни слова, потом отчаянно закричал в трубку стоявшего рядом телефонного аппарата: «Огонь!» – и одновременно приказал командиру третьего дивизиона Абросимову выслать людей на поиски комиссара.

– Хоть труп его пусть доставят…

…В предрассветных сумерках следующего дня артиллерийский полк, по приказу командования, отходил на новые позиции. Шли уже больше часа. Дождь перестал. Вокруг простиралась сожжённая степь. Сильные лошади с трудом тянули тяжёлые орудия, уходившие колёсами в размякшую от дождя землю. Бойцы шли тихо, понурив головы, избегая глядеть друг на друга. Многих, с кем ещё вчера они делили табак, сегодня нет в живых.

Полнеба закрывали тучи, только восток был чист.

И там, на голубом небе, широко расправив крылья, кружил одинокий орёл. Вершины курганов, обагрённые лучами восходящего солнца, обозначались на горизонте особенно резко.

Отблеск утренней зари осветил лицо комиссара, лежавшего на лафете орудия. По обе стороны орудия, вздрагивавшего на ухабах, шагали, поддерживая комиссара, Хаджар и Золотов. Хаджар, не скрывая, утирала слёзы, Золотов, тяжко вздыхая, время от времени горестно покачивал головой: кто знает, чей снаряд сразил комиссара – вражеский или его, золотовский?

Посланные Абросимовым бойцы откопали комиссара из-под обломков блиндажа. Он был без памяти. При свете карманного фонаря Хаджар перевязала ему голову и грудь. В это время в траншеях уже никого не оставалось – последние пехотинцы, выполняя приказ командования, отошли отсюда полчаса назад. Не подозревая этого, гитлеровцы не решались предпринять ночную атаку и, то и дело освещая свой передний край разноцветными ракетами, всю ночь вели бесприцельный пулемётный огонь, изредка перемежая его короткими артиллерийскими налётами.

Положив комиссара на плащ-палатку, бойцы тащили её волоком. Дождь усиливался, явственно вставала при каждом взлёте ракеты его косая водяная стена.

Хаджар насквозь промокла, бельё пристало к телу, на руках налипла грязь. Девушка с трудом поспевала за товарищами.

Кучка храбрецов орудовала так близко от переднего края немцев, что те, конечно, не могли не заметить их движения. Один из пулемётов направил свой огненный дождь прямо на них. Над головой батарейцев засвистели трассирующие пули. Вдруг один из бойцов замер на месте.

– Сторожев, Сторожев! Серёжа, что с тобой? Устал, что ли?

Хаджар подползла к примолкшему бойцу и при свете очередной ракеты увидела, что пуля пробила ему голову.

– Прощай, дорогой Серёжа… – одними губами произнесла Хаджар.

Она оттащила тело убитого Серёжи в сторону, достала из его кармана комсомольский билет, сняла и надела на себя его автомат и взялась за край плащ-палатки…

Шагая рядом с орудийным лафетом, Хаджар вновь переживала всё это. Она очень устала. В эту ночь ей не пришлось отдохнуть ни минуты. Ноги словно налились свинцом, веки закрывались сами собой. Нужно было делать усилие, чтобы вновь и вновь размыкать их.

Чтобы стряхнуть сон, Хаджар принялась внимательно осматриваться вокруг. На горизонте пылали пожары. Густой чёрный дым поднимался в небо, соединяясь с такими же густыми и чёрными тучами.

Головная колонна уже спускалась в лощину, а замыкающих ещё не было видно.

Комиссар очнулся от утренней прохлады. Затуманенными глазами долго смотрел он на тяжёлые тучи, закрывающие небо. Наконец взгляд его упал на измождённых, еле переставлявших ноги бойцов.

Веки Белозёрова закрылись, но перед глазами тотчас же встали поля с объятыми огнём хлебами, разрушенные деревни и города, стоявшие возле пепелищ одинокие старухи и старики. Они смотрели с укоризной ему вслед. Он увидел детей, потерявших своих матерей, лишённых уютного домашнего гнезда. Видение для комиссара было настолько тяжёлым, настолько мучительным, что он застонал.

Белозёров не думал о том, каким чудом он спасся. Не это было для него важно. Он мог сейчас думать лишь об отступлении. Неужели он вместе со всеми советскими людьми для того четверть века строил промышленные гиганты, новые города, заводы и фабрики, чтобы всё, всё отдать врагу? Куда бы партия ни посылала его, он чувствовал себя так, будто отстраивал дом своей большой и дружной семье. Этим он жил, в это верил, учил тому же верить других. Сколько беззаветной преданности и вдохновенного труда миллионов людей вложено в эти гигантские стройки, выросшие на пустырях! Можно ли, забыв об этом, оставить их врагу… предать великий труд народа?.. Нет! Драться! Драться за каждый клочок советской земли ожесточённо, не жалея жизни.

Приходя в себя, Белозёров сознавал, что ранен он тяжело, что временами смерть хватает его за горло. Но и забываясь, он подносил руки к шее, будто пытаясь разорвать железное кольцо, душившее его. От натуги он стонал, мечась и бормоча в жару:

– Нет… не возьмёшь… Я ещё должен обратно… должен… Смерть фашистам!..

Тяжёлые тучи закрыли теперь почти всё небо, и солнце напрасно пыталось пробиться сквозь них. Уныло посвистывал ветер, разнося по степи запах гари.

Вдруг комиссар приподнялся.

– Куда отступаете?.. Я спрашиваю вас: куда отступаете? – закричал он. На губах его выступила розоватая пена, глаза лихорадочно блестели, дыхание было прерывистым. Через расстёгнутый ворот белой рубахи виднелись окровавленные бинты.

Золотов и Хаджар обхватили его.

– Стой! Повернуть орудия на противника!.. – попробовав оттолкнуть их, уже шёпотом произнёс обессиленный комиссар и упал им на руки.

Медленно и тяжело ворочались окованные железом колёса орудий, кони были в поту, в испарине от натуги и храпели. Тело потерявшего сознание комиссара покачивалось на лафете из стороны в сторону.

…Головная колонна, выйдя из лощины, поднималась на холм, сворачивая направо и налево, чтобы занять огневой рубеж.