До батареи Хафиза провожал тот же связной. На этот раз они шли молча. Где-то близко – совсем рядом, показалось Хафизу, – застрочили пулемёты; над головой пронеслись трассирующие пули.

– Прыгайте в траншею! – крикнул связной и сразу пропал, будто провалился.

Хафиз поспешил за ним. Его обдало фонтаном воды из-под собственных сапог. «Если и на артиллерийских позициях такая мокрядь – дело дрянь», – подумал Гайнуллин.

Теперь они шли, то и дело сворачивая то вправо, то влево. Хафизу казалось, что необходимо какое-то особое чутьё, чтобы не заблудиться во всех изгибах бесконечной траншеи, в этом лабиринте ходов сообщения и окопов… Конечно, если понадобится когда-нибудь снова пойти в дивизион, Хафизу придётся изрядно поплутать.

– Вот это и есть хозяйство Степанова, – сказал связной и крикнул группе бойцов, возившихся с лопатами: – Сержант Степанов!

На голос подошёл коренастый, широкоплечий солдат.

– Ты, Найдёнок? – спросил он, вглядываясь в темноту.

– Кто ж ещё? Вот, встречай своего комбата.

После того как сержант отдал рапорт, Хафиз подал ему руку и сказал:

– Лейтенант Гайнуллин. Покажите позиции.

Возле первого орудия Хафиза приветствовал ещё совсем бодрый на вид, но уже очень немолодой артиллерист.

– Золотов? Иван Пантелеймонович?

Несколько удивлённый, артиллерист подтвердил:

– Так точно, младший сержант Золотов.

– Орудие в каком состоянии?

– В исправности, товарищ комбат.

– Со снарядами как?

– Достаточно.

– Ориентиры где?

Но тут на вражеском переднем крае внезапно поднялась очередная суматоха: затрещали автоматы, заговорили пулемёты, в воздух взлетели ракеты, заухали орудия. Снаряды рвались где-то справа, потом далеко позади и вдруг начали падать на позиции второй батареи.

– В укрытие! – скомандовал Хафиз.

Так же внезапно выстрелы стихли. Сержант Степанов доложил, что ранен ефрейтор Калитин. Раненый лежал около своего орудия. Хафиз наклонился.

– Как же это так случилось, Калитин? – участливо спросил он.

Ефрейтор открыл глаза:

– Наш новый командир батареи?

– Да.

– Вот, товарищ командир батареи, уж так некстати я свалился… Ну, надеюсь, быстро поправлюсь…

– Ну смотри, Калитин, скорее выздоравливай!

Позвонил Абросимов. В трубке загудел его живой, выразительный голос:

– Жив-здоров? Слава богу. Желаю прожить до ста лет. Принял? Отлично. Ну, входи в обстановку. Не буду мешать. Всего хорошего.

Прошло немало времени, пока Хафиз осмотрел все орудия, познакомился с личным составом. После полуночи Абросимов отдал приказ выдвинуть батарею на линию пехоты – для стрельбы прямой наводкой. Перетащив орудия на руках, артиллеристы всю ночь готовили огневые позиции и только около пяти утра забылись коротким, тревожным сном.

Хафизу не спалось. Опёршись грудью о бруствер окопа, он глубоко задумался. Не прошло и половины суток, как он на переднем крае, а сколько событий и впечатлений! Быстро сменяются они здесь. Он – командир батареи, которая вчера понесла большие потери. Утром предстоит вражеская атака. А личный состав батареи лишь в половинном составе, от орудийного парка осталось приблизительно столько же. Командирами огневых взводов – сержанты, а то и вовсе рядовые. Ни одного среднего командира. Политрук убит. Сумеет ли Хафиз подчинить батарею своей воле? Правда, люди здесь как будто неплохие… Жалко Калитина… настоящий человек… И Хафиз поклялся не отступать, что бы ни случилось. «Лучше смерть, чем позор!» – твёрдо сказал он себе.

Сразу успокоившись, Хафиз засмотрелся на предрассветную даль. Степь лежала перед ним притихшая, сонная.

На востоке, где-то за линией горизонта, казалось, взбирается на гору невиданных размеров машина с гигантскими фарами. Лучи от них охватили уже полгоризонта. Вот-вот эта чудо-машина вырвется на вершину, и тогда её живительный золотистый свет озарит всю степь, весь мир.

Но Хафиз стоял лицом к врагу – на запад, где сгустились остатки уходящей ночи. Шли минуты. Свет становился всё ярче, и тьма, как зловещая старуха в чёрном, медленно уходила всё дальше. Уже стала видна левее окопа не то полуразбитая церковная колоколенка, не то пожарная каланча. Правее вырисовывался лесок, а прямо против огневой позиции выплывала из тумана небольшая деревенька.

Затаив дыхание, смотрел Хафиз, как свет гонит тьму, словно сметая её со своей дороги. Очищенная степь оживала, заполняясь лёгким, радостным и неудержимым светом. Пусть там ещё и притаился коварный, хищный враг, ему не вынести света справедливости. И молодой, ещё не обстрелянный лейтенант как-то вдруг всем существом своим почувствовал, что скоро, скоро придёт день, когда они пойдут вперёд, гоня полчища гитлеровских шакалов, рассеивая тьму фашизма, неся народам свет свободы, свет подлинной науки, счастье творческого созидания…

А золотистый свет разливался всё более мощными потоками, захватывая теперь уже всё небо.

Вот и настало оно, утро Первого мая. Как любил Хафиз этот весёлый, жизнерадостный праздник, праздник весны человечества!.. «Где-то встречает его Ляля?.. Поздравляю тебя, моя порхающая снежиночка, моя джиль-кызы, мой храбрый снайпер!..» Он получил её последнее письмо в конце марта. «Открыла свой «счёт мести», – писала она. – Пусть знают все, что раскалённой лавой обернётся каждый клочок нашей земли для тех, кто посмеет ступить на неё ногой захватчика…» Может быть, в эту самую минуту, крепко сжав винтовку в руках, пробирается она к своей хитро укрытой от вражеских глаз позиции.

Друг его детства Галим с начала войны не даёт о себе знать ни словом. Горячий, сумасбродный, во всём немного перегибающий – неужели его уже нет в живых? Но если он погиб, то погиб как герой, Хафиз уверен в этом… Прислал одно письмо и тоже замолчал Наиль. Одна Мунира пишет аккуратно. Это из её письма он узнал, что Хаджар воюет «где-то в районе Дона». Вот и он, Хафиз, теперь на Дону…

Послышались шаги. Хафиз вздрогнул и очнулся от своих дум.

– Кто это?

– Это я, товарищ комбат, Золотов. Вы что же не спите?

Хафиз заметил, что старый артиллерист нервно мнёт в загрубевших пальцах ком земли. Земля была глинистая, вязкая. Хафиз перевёл вопросительный взгляд на лицо бомбардира. Оно было сумрачно, в углах рта легли горькие складки. «Душа болит у старика», – подумал Хафиз.

Действительно, потери батареи глубоко ранили душу Золотова. Он был парторг и лучше, чем кто-либо другой, знал цену людям. Как в зеркале, видел Золотов душу каждого бойца своего подразделения, по-отечески радуясь, когда они отличались в бою. О том, что он вместе с сержантом Степановым повёл батарейцев вперёд и дрался как герой, он даже и не вспомнил. Это был его долг. Он думал о завтрашнем дне и потому торопился поскорее познакомиться с новым командиром. Умудрённый житейским опытом, Золотов много вопросов не задавал, но за ответами следил внимательно.

– Не спится, товарищ сержант, – ответил Хафиз на его вопрос.

– Думаете?

– Да.

– Вот и я порой так-то… думаю. Разрешите сказать, о чём?

– Пожалуйста.

– Вот я, примерно, защищаю здесь свою землю, стою за наш Советский Союз. А гитлеровцу чего здесь надо? Да неужто он думает захватить Россию и жить здесь, как на своей земле?

– Наверно, так.

– Но для этого, товарищ комбат, нужно быть безмозглым болваном. Кто когда побеждал Россию? Нет, Россия – она море. Как нельзя выкачать воду из моря, так и Россию не обессилишь. Сейчас мы только ещё сжимаем кулак. Пока ещё только под Москвой кулаком-то этим стукнули, и то немец покатился сразу на четыреста километров. А ведь придёт день, когда он и отсюда, из этих степей, покатится так, что некогда будет назад оглядываться.

– Нет, отсюда он не покатится, – возразил ему Хафиз, и кожа на его скулах натянулась так, что всё лицо будто окаменело, – здесь он найдёт свою могилу.

Усы бомбардира едва заметно шевельнула улыбка. Видимо, ответ лейтенанта ему понравился.

– Очень может быть, – согласился он. – Наши генералы сумеют и это обмозговать. А мы сумеем исполнить. Народ теперь уже не тот, что был в первые дни войны. Народ обозлился, научился ненавидеть врага. А теперь учится бить его. И ничего, неплохо получается.

Раздался окрик часового, затем какое-то бормотание, – видимо, пришедший сообщил пропуск, – и наконец послышалось чуть громче:

– Где комбат?

– Налево возьми, – отозвался Золотов и двинулся на голос. Через минуту он подвёл к Гайнуллину связного, а сам отошёл в сторону.

Командир дивизиона предупреждал, что немцы собираются начать наступление, так чтобы батарея была готова к бою.

– Всё будет исполнено, – сказал Гайнуллин, выслушав связного. – Идите.

Потом подозвал Золотова.

– Будите бойцов. Всех.

– Слушаю.

Золотов по ходу сообщения побежал в блиндажи.

Через несколько минут все расчёты стояли на своих местах.

Гайнуллин, пробираясь от орудия к орудию, проверял их готовность к бою и давал указания.

Хафиз впервые видел своих подчинённых при дневном свете. Все здоровые, крепкие ребята. У одного только Золотова были усы, которые он закручивал по-чапаевски.

Гайнуллин поздравил каждый расчёт с праздником. Лица бойцов при этом светлели, каждому, видно, вспоминались семья, друзья, родной город или деревня.

Многие интересовались, получен ли первомайский приказ.

– Скоро будет у нас, – отвечал Гайнуллин.

В это время наблюдатель доложил, что немцы без артподготовки начали атаку.

– По местам! Орудия к бою! – скомандовал Гайнуллин.

Сам не сходя с места, он зорко следил за движениями бойцов. Большинство стало на свои места быстро, без беготни. Первым привёл орудие в боевую готовность расчёт сержанта Степанова.

Хафиз огляделся. Немного правее, перед позициями пехоты, кружился одинокий немецкий танк. Захлопали противотанковые ружья.

«Разведка, – сообразил Гайнуллин. – Хотят открыть наши огневые точки».

А спустя пятнадцать минут из впадины слева, завывая моторами и оставляя глубокие следы в ещё не окрепшей земле, надвигался уже целый десяток вражеских танков.

– Без моей команды не стрелять! – крикнул Гайнуллин.

Сержант Степанов, повторив приказ комбата, одобрительно взглянул на него. Смелое решение лейтенанта пришлось ему по душе. Он сам считал, что лучший способ истребления вражеских танков – это стрельба прямой наводкой.

Орудия взяли танки на прицел. Степанов вложил в рот два пальца, приготовившись дать сигнал об открытии огня.

Новый командир батареи сразу понравился Степанову. Но ведь по-настоящему узнать командира можно только в бою. Как сейчас поведёт себя этот молодой лейтенант? Не испортил бы всё дело. Даст преждевременно команду «огонь», а то и почище выкинет штуку.

Извергая раскалённый металл из орудий и пулемётов, немецкие танки шли прямо на батарею. Но разрывы слышались где-то позади. Это означало, что они шли вслепую.

Расстояние неумолимо сокращалось. Двести пятьдесят метров… сто пятьдесят… Золотов молниеносным движением поправил шапку и опять приник к панораме. Лейтенант всё молчал. У Степанова раздулись ноздри. Что это?.. Больше медлить нельзя. Через полминуты будет поздно… Именно в это мгновение лейтенант решительно вскинул руку и крикнул:

– Огонь!

В ту же секунду раздался свист Степанова, и батарея дала залп.

Загорелся головной танк.

– Огонь!

– Огонь!

Вот и второе чудовище охвачено пламенем. Чтобы обогнуть его, следовавший за ним танк вынужден был на несколько мгновений повернуться бортом к батарее. Но Золотову было достаточно и этого. Первым же снарядом он снёс этой махине башню. Остальные танки поспешно повернули вспять. Их преследовали огнём до тех пор, пока они не скрылись из виду.

Командира батареи вызвал капитан Абросимов. Хафиз взял трубку:

– Отразили первую атаку. Да… Из десяти подбили три. Да, да, три танка. Потерь нет.

– Товарищ лейтенант! – крикнул наблюдатель. – Опять танки! Раз, два, три… пять… десять… тринадцать… пятнадцать…

Не выпуская из рук телефонную трубку, Хафиз поднялся. Новые танки ползли по тем же следам. Хафиз опять напряг всё своё внимание. Но сейчас молодой командир уже не дрожал от нервного возбуждения, как это было при виде первых танков; он заметно успокоился.

Не доходя до ориентира – одинокого дерева на кургане, танки разделились на две группы. Одна повернула к позициям первого дивизиона, вторая шла на район расположения батареи Хафиза.

Опять взвились огненные смерчи, – один за другим вышли из строя четыре танка. Потом загорелись ещё два. Но головной танк продолжал стремительно идти вперёд. Проскакивая воронки, он устрашающе рычал и переваливался с носа на корму, подобно судну, ныряющему в волнах. Тщательно нацелившись, Золотов угодил снарядом прямо в бронированную грудь танка. Танк остановился на секунду, точно бык, которому стукнули молотком меж глаз, и опять двинулся вперёд. Минута-другая – и он ворвётся на позиции, примется крушить и давить всё, что попадёт под гусеницы. Холодный пот выступил на лбу Хафиза. Он мертвенно побледнел и, схватив гранату, собрался уже ползти навстречу танку. В это время послышался свист – это Степанов выручал своего бесстрашного, но неопытного командира батареи. Бомбардир выпустил ещё снаряд…

Когда танк остановился с подбитыми гусеницами, до батареи оставалось не более ста пятидесяти метров. Ещё несколько снарядов разорвали ему борт. Пулемётный огонь срезал танкистов, пытавшихся бежать.

Вдруг совсем близко разорвался вражеский снаряд, и Хафиза отбросило воздушной волной в сторону.

– Санитар! Командир батареи ранен! – закричал Степанов.

С минуту Хафиз лежал, не пытаясь двигаться и не понимая, что с ним случилось. Стало удивительно тихо. «Что ж наши не стреляют? Почему остановились?» – мелькнула у него тревожная мысль. Он попытался встать – и не смог. Что-то тяжёлое неумолимо давило на него сверху. Он раскрыл глаза. К нему склонилось лицо девушки, очень хорошо знакомой ему девушки. Хафиз хотел окликнуть её, но не смог вспомнить имени. От усилия глаза его опять закрылись.

– Контузия? – спросил Степанов.

Девушка, точно остолбенев, молчала, не спуская глаз с лежавшего навзничь лейтенанта.

– Сестра, да что это с вами? Торопитесь. Вот-вот опять пойдут!

Вдруг сестра в отчаянии затормошила командира батареи:

– Хафиз! Хафиз!..

Золотов сочувственно и осторожно спросил:

– Знакомый, что ли, твой?

– Хафиз, открой же глаза, это я, Хаджар…

Её голос словно и в самом деле пробудил Хафиза. Он открыл глаза и стал подниматься. Взгляд его просветлел. Окончательно придя в себя, он дал команду:

– По местам!

– Слава богу, прошло! – облегчённо вздохнул Золотов и кинулся к своему орудию.