Абузар Гиреевич не смог осуществить свою мечту, ему не суждено было поехать в Чишму, по следам своей молодости. Но Гульшагида и Мансур не забыли о его неисполненном желании. Им как-то до сих пор не верилось, что его нет в живых. Вернутся ли с работы, соберутся ли все за столом, или придёт какой-нибудь давний друг – они словно ждут: вдруг откроется дверь кабинета и в столовую, улыбаясь из-под белых усов своей мягкой улыбкой, выйдет глава семьи… Бедняжка Фатихаттай чувствует себя как бы осиротевшей. Она часто забывается, ставит на стол для Абузара Гиреевича его маленькую чашечку с узорами, колет на мелкие кусочки сахар, чтобы можно было пить чай вприкуску. И книги в шкафах стоят в прежнем порядке, и на письменном столе лежит раскрытая книга, на ней – очки, рядом – красный карандаш, блокнот. Всё, как при жизни хозяина. После смерти мужа Мадина-ханум сильно сдала, почти ослепла. На операцию она не соглашается, говорит: «Жить осталось недолго, зачем лишние мучения».

В одно из воскресений Тагировых навестили Юматша и Диляфруз. На дворе стоял жгучий январский мороз – у обоих разгорелись щёки. Да, да, уже январь! Время не считается с людскими печалями и радостями, идёт себе да идёт.

– Зачем таскаете маленького в такой холод, ещё простудите, – попрекнула гостей Гульшагида.

А сама довольна, что принесли ребёнка: приоткрыла, посмотрела, осторожно поцеловала в лобик. Малыш даже не проснулся – тихо сопел, держа соску во рту. Гульшагида сама ждала ребёнка, при виде маленького у неё потеплело на душе.

Долго они сидели за чаем, неторопливо беседовали о недавнем прошлом – разговор был связан с именем Абузара Гиреевича. Гульшагида принесла коробочку с белыми цветами, оставленную в подарок свёкром, рассказала её историю, поделилась своими планами: они с Мансуром собираются нынче летом съездить в Чишму.

– Почему одни? Почему нас не зовёте? – сразу загорелся Юматша.

– Ну, Юматша, не набивайся, – остановила Диляфруз. – Не зовут, – значит, хотят одни поехать.

– Пустяки, поедем все вместе! – объявил Юматша категорическим тоном. – Считаю, что договорились! Организационную сторону беру на себя. Каюты люкс не обещаю на пароходе, но первый класс обеспечу.

Гульшагида и Мансур искренне обрадовались этому предложению, – как это им самим не пришло в голову! Вместе ведь интереснее, веселее.

Об уговоре не забыли. И в течение зимы, и весной не раз возвращались к нему, уточняя детали… В один из чудесных летних дней на двух машинах они прикатили на пристань.

Набережная оживлённо бурлила. Новый речной вокзал был прекрасен. Почти весь из стекла, он сквозил и сиял на солнце, притягивая взгляды пассажиров и провожающих. На рейде – не счесть больших и малых пароходов, катеров, речных трамвайчиков. В облаке водяной пыли мчится на подводных крыльях «ракета», вслед за ней срывается с места «метеор». Отчаливают и трогаются двух- и трёхпалубные дизельные суда. В их движении – мощь и нарастающая скорость. Звучит музыка, слышатся смех, песни. Кто-то, схватив из машины вещи, расталкивает людей: опаздывает…

Этот прекрасный летний день совпал с выдающимся событием. Вдруг по набережной, заглушая все другие звуки, раскатился голос диктора:

– Внимание, внимание!.. В космосе – первая советская женщина!..

Тысячи людей притихли, поражённые известием. А потом над широкой Волгой грянуло мощное «ура». Совершенно незнакомые люди поздравляли друг друга, большая часть поздравлений выпала на долю женщин, а они, полные гордости, с улыбкой смотрели в безоблачное небо. Именно в эти минуты какой-то парень, следуя за девушкой, хотел прыгнуть в уже отваливший от причала катер «Москвич», да не рассчитал прыжка, плюхнулся в воду. Толпа тревожно загудела. К счастью, всё обошлось – неудачник оказался отличным пловцом. Всё же, когда он выходил на берег, вид у него был довольно жалкий. В толпе смеялись:

– Улетела, улетела! Теперь в космосе ищи!..

Отправляются в задуманное путешествие и наши друзья. Гульшагида нелегко переносила беременность – волновалась, капризничала. Но теперь всё позади. Она опять расцвела, похорошела. К ней вернулись и стройность фигуры, и розовая прозрачность лица. Многие заглядывались сегодня на эту молодую женщину в белом платье, с ребёнком на руках.

А Диляфруз сильно похудела, глаза у неё стали как бы ещё больше и ещё ярче лучились.

Мужчины почти не изменились. А вот Гульчечек заметно подросла. Она впервые очутилась на пристани. Всё здесь ново для неё, и она не уставала смотреть, расспрашивать.

Объявили посадку. Оставив спящих малышей в каютах, наши пассажиры вышли на палубу. Гульчечек ни на шаг не отставала от взрослых. Окна в двух смежных каютах оставили открытыми, чтобы слышно было, если заплачут дети.

Небо над Казанью затянулось сизыми облаками. Солнце спряталось, и день потускнел. Но горизонт и необозримая речная гладь оставались чистыми. Зелёные вершины Услонских гор были озарены невидимым солнцем.

Опять грянула музыка. Теплоход начал медленно отчаливать. Между тем облака всё редели. Чем дальше удалялся речной корабль от берега, тем чище становилось небо. Занавес в воздухе менялся с удивительной быстротой: вот он побледнел, вдруг принял золотистый оттенок, потом засиял всеми красками. Зеркально засветилась и широкая, как море, Волга; река искрилась и переливалась, ослепляла взор. Городская духота, пыль, чад остались далеко на берегу. Речной воздух чист и прозрачен, прохладный ветерок освежает лицо.

– Вот и выходим на просторы Волги! – торжественно произнёс Юматша, он говорил, словно стихи декламировал. – Если жить только в четырёх стенах, мир начинает казаться тесным, как детская распашонка подрастающему малышу. А в действительности вон какой просторный этот мир! – Юматша широко раскинул руки. – Нет, вы только посмотрите, какая красота! Что – Кавказ и Чёрное море, – для меня нет ничего красивей Волги!

– Ты словно захмелел, Юматша, – с улыбкой заметила Диляфруз: она хотела бы видеть мужа более серьёзным и сдержанным, ну, например, как Мансур.

– Да, жёнушка, без вина опьянел, от красоты жизни! И тебе советую: не торопись быть премудрой старушкой. Всему своё время. А пока смотри, как хорош этот мир! – Он обнял Диляфруз за плечи, а другой рукой показал на волжские просторы: – Смотри и наслаждайся!..

Справа проплывали тёмно-зелёные горы, слева, освещённая солнцем, всё больше отдалялась Казань. Гульшагида и Мансур стояли рядом, прислонившись к поручням на палубе. Гульшагида то прислушивается к разговору Юматши и Диляфруз, то с лёгкой улыбкой смотрит на своего Мансура. Мансур отвечает ей таким же взглядом.

– Тебя не продует здесь? – спрашивал Мансур, беря жену под руку.

– Ты слишком уж оберегаешь меня, – шутливо отвечает Гульшагида. – Надолго ли хватит твоей заботливости?

– Навсегда, – тихо и серьёзно говорит Мансур.

Гульшагида выпрямилась, вгляделась из-под ладони в уходящий берег.

– Посмотрите-ка, вон и наша больница!

Они привыкли видеть больницу вблизи, только с фасада, наполовину затенённого деревьями, и не представляли, как она выглядит издали. Каждому нравится своё, близкое. Все четверо смотрели, не отрываясь. Солнце со всей щедростью изливало предвечерние лучи на это светло-жёлтое здание, и оно, будто воздушный корабль, парило над городом. Окна больницы, казалось, полыхали ярким пламенем.

Как радовался бы Абузар Гиреевич при виде этой картины! Радовался бы и рождению внука и успехам невестки – она недавно сдала кандидатский минимум.

Вот уже стемнело. Теплоход поворачивал к Камскому устью – пожалуй, самому широкому месту на всей Средней Волге.

О борт плескались волны. Их неумолчный шум настраивает на раздумья… Это верно, Гульшагида и её друзья сперва решили было пройтись по следам молодости Абузара Гиреевича. Но потом маршрут показался им слишком длинным. Они остановятся только в Чишме. Поживут несколько дней. А дальше… Дальше их путь изменится. Такова жизнь. Она непрерывно чертит новые и новые круги. Ведь у Гульшагиды и у Мансура, у Юматши и Диляфруз – у каждого есть своя Чишма. Для Гульшагиды, например, это Акъяр, Юматша мечтает о Башкирии.

Может быть, где-то в будущем пути всех четверых сольются, в чём-то совпадут. Но если и наступит это время, то не скоро: молодость не торопится причалить к постоянной пристани. В молодости человеку кажется, что плавание его в этом мире бесконечно. Но по каким бы путям ни шли все четверо, их всегда будет связывать общее дело…

На рассвете Гульшагида проснулась от звуков странной музыки, – они были удивительно близки и знакомы ей, и, в то же время, спросонья она не сразу поняла их. А музыка звучала всё громче, все настойчивей, – на ночь они с Мансуром оставили окна каюты незакрытыми, чтобы малышу не было душно.

Гульшагида неожиданно вздрогнула, подняла голову. Это же играют на гармошке песню «Акъяр». Она тихонько поднялась с постели. Ребёнок спит, не шелохнётся, щёчки порозовели во сне. И Мансур не проснулся. Гульшагида поверх халата набросила на плечи шерстяной платок, неслышно вышла из каюты на палубу.

Какие красивые берега! Кама!.. Под луной видны то зелёные поймы, то кустарники и деревья, то крутые обрывы. Над волной плывёт жидкий розовый туман. Повеял освежающий ветерок – и нет тумана.

Здесь, на воздухе, звуки гармоники слышны ещё отчётливей. Они доносятся со второй палубы.

«Кто может играть «Акъяр», да ещё в такой час?» – недоумевала Гульшагида.

Она спустилась вниз, прошла несколько шагов, изумлённо остановилась. Бывают же такие встречи! На гармони играла… Асия. Она одиноко сидела на скамейке и, словно в забытьи, закрыла глаза, припала щекой к гармонике, даже не услыхала шагов Гульшагиды.

– Асия! – тихо позвала Гульшагида, подойдя к ней вплотную.

Девушка вздрогнула от неожиданности, затем тихо вскрикнула. Гульшагида обняла её за плечи, села рядом. Асия тут же уткнулась ей в грудь и заплакала.

Что случилось с бедняжкой?.. Она ведь готовилась к свадьбе с Ильдаром. А может, у них свадебная поездка? Может, она, как и Гульшагида, проснулась, тихонько вышла на палубу, чтобы поиграть на гармонике и помечтать в одиночестве? Возможно, она вместе с ансамблем едет на гастроли?..

Гульшагида ещё зимой узнала о крутой перемене в жизни Асии. Она вдруг бросила учёбу в мединституте и поступила в филармонию. Её приняли в один из ансамблей, – ведь Асия несколько раз выступала с народными песнями по радио, аккомпанируя себе на гармонике. Музыканты-профессионалы обратили внимание на её способности. Хатира-апа слёзно умоляла дочь не делать этого, по её мнению, безрассудного шага. Просила Гульшагиду повлиять на девушку – пусть она учится на врача, это куда серьёзней, чем распевать песенки. Гульшагида пробовала отговаривать девушку. Но решение Асии было твёрдо, его невозможно изменить.

– Я не могу жить просто так… – горячо говорила тогда Асия. – Конечно, врач – это и благородная, и надёжная профессия. Когда я болела, то мечтала стать врачом. И когда выписалась из больницы, ушла из техникума связи, стала готовиться на медицинский. Но я тогда не разобралась как следует в своих стремлениях… Как только почувствовала себя совсем здоровой, неудержимо потянулась к музыке…

И вот сейчас, на палубе парохода, Асия говорила:

– Я поступила в филармонию, Гульшагида-апа. Кроме гармоники, осваиваю и другие инструменты. Выйдет ли из меня настоящий музыкант? Не знаю. Одно ясно: я не могу жить без музыки, без песни… Имею ли я право насиловать себя, лишать самого дорогого в жизни?..

Что могла ответить Гульшагида? Разве можно удержать, переубедить человека, влюблённого в свое искусство, пусть скромное, малозаметное? Легче изменить или преградить течение реки, чем поиски и стремления неудовлетворённого сердца. Птица погибает без крыльев. Так погибнет и человек, если отнять у него полёт души.

– А что с Ильдаром? – осторожно спросила Гульшагида, выждав, пока Асия немного успокоится.

Девушка неопределённо покачала головой. Потом отвернулась и, глядя на полосу рассвета, проговорила сквозь слёзы:

– Собирался приехать, чтобы сыграть свадьбу… И вот уже три месяца ни весточки, ни привета. И командование части молчит… Я писала… Неужели?.. Напишу ещё. Буду ждать…

Ах, жизнь, жизнь! Всего у тебя хватает – и грусти, и радости, и горя, и веселья… Но, кажется, больше всего – загадок и тайн…

Куда сейчас направляется Асия? Оказывается, едет в Уфу, погостить у тётки. А потом вернётся в свою филармонию.

Ну что ж, у каждого своя дорога. Удачи тебе и счастья, Асия!..

Утро в полном разгаре. Палуба заполнена пассажирами. Беззаботная Гульчечек, как жеребёнок на лугу, носится по всей палубе, заговаривает с пассажирами, расспрашивает, звонко смеётся. Вот опять несётся к матери, держа в руках букет цветов.

– Мамочка, это одна тётя прислала тебе, а сама ушла в каюту! – торопливо выпалила она, положив на колени матери белые цветы.

– Какая тётя? – недоумевает Гульшагида.

– Красивая, высокая тётя. Она сказала: «Твоя мама – доктор, вылечила меня…»

Теплоход загудел встречному буксиру. На берегах откликнулось эхо. Впереди светлый бескрайний простор. Жарко светит солнце, вода переливается, искрится. А камские волны, ударяясь о борт, поют свою нескончаемую песню.

1964