Хайдара Зиннурова теперь часто видели и в терапевтическом отделении. Некоторые больные принимали его даже за работника больницы. Этот скромный человек, казавшийся временами даже простоватым, не любил выставлять себя напоказ; застенчивый от природы и малоразговорчивый, он, однако, любил и умел слушать других и так потихоньку делал своё дело.

Сегодня Зиннуров пришёл в больницу с утра. До обеденной поры беседовал то с сёстрами, то с санитарками, то с больными, то с врачами, потом, усевшись в углу коридора, вдали от людских глаз, положив на колени блокнот – фронтовая привычка, – торопливо записывал увиденное и услышанное, а также собственные мысли, возникшие в ходе того или иного разговора. Перед концом рабочего дня он зашёл в кабинет Гульшагиды, которая обещала повести его после работы с собой на завод.

– Подождите чуточку, сейчас я освобожусь, – попросила она, делая записи в чьей-то истории болезни.

Зиннуров присел к другому столу в том же кабинете. Солнце уже ушло с той стороны, в которую были обращены окна комнаты. Но в одном углу противоположной стены, под самым потолком, осталось светлое пятнышко не больше ладони, словно солнечный зайчик. Отблеск зеркала, врезанного в дверцу шкафа, не мог упасть на это место. Зиннуров оглядел кабинет: на шкафу стоял какой-то блестящий никелированный сосуд. Так вот откуда это отражение. Потом он всмотрелся в белый абажур. На его поверхности, как на смутном экране телевизора, быстро возникали какие-то отображения и так же быстро исчезали. Зиннуров понял: в матовом стекле абажура отражается угол двора. Там проходят люди, приезжают и уезжают машины. Если на предметы случайно упадут солнечные лучи, отражения вспыхивают на абажуре, обозначаются ярче.

Эти наблюдения от нечего делать зародили в душе Зиннурова мысль, показавшуюся ему любопытной: мир полон всяких удивительных отражений, но мы видим лишь немногие из них, а на большинство не обращаем внимания. Сколько интересных явлений остается вне наших восприятий! Чем больше видит человек, тем богаче его внутренний мир…

– Извините, я заставляю вас ждать, – послышался голос Гульшагиды. – Сейчас закончу.

– Ничего, не торопитесь.

По непонятной связи с мыслями, только что промелькнувшими, Зиннуров вспомнил нечто давнее. Он быстро набросал в блокноте отрывочные слова: «Лесная речка, поляна, гора… Внизу – белая берёза, подпирающая гору…»

Слово «берёза» он дважды подчеркнул.

Очень обрадовали его эти воспоминания. Летом он всегда жил за городом. Любил, заложив руки за спину, бродить по лесу. Иногда обдумывал что-то, порой ходил бездумно.

Однажды неожиданно вышел к маленькой лесной речушке. Текла эта речка неторопливо. Поверхность гладкая, как зеркало. Можно было подумать, что вода недвижима. Но порой падал сверху жёлтый лист или садилось на зеркальную гладь пушистое семечко. Всё это медленно плыло в одну и ту же сторону. Только благодаря этому можно было заметить, что речушка всё же течёт. Вода в ней такая прозрачная, что отчётливо видны на дне когда-то упавшие и наполовину затянутые илом сучья, небольшие пни. В тени – вода чёрная-пречёрная, а на солнце – светлеет. И осенний, ярко убранный лес словно опрокинулся в ней.

Кто-то перекинул через речку узенький мостик. Облокотившись о перила, Зиннуров часами смотрел на воду, по складам читая книгу речного дна.

Неподалёку от мостика – большая поляна. За поляной – крутая гора. Она поросла сосной и елью. Если долго смотреть на эту гору, то начинает казаться, что густая зелень течёт, как поток, низвергаясь с высоты. И уже кажется, что поляну вскоре затопит. Но у самого подножия горы стоит старая берёза, разветвлённая от одного и того же корня на пять стволов. Вот эта раскидистая берёза словно подпирает гору и преграждает путь сползающему вниз величественному зелёному потоку. Наверное, берёзе очень тяжело выдерживать напор громады. Кора у неё почернела, сморщилась, одно из пяти ответвлений надломилось, у другого нет кроны, словно её начисто срезали, и оно походит на телеграфный столб. Третий ствол в недавнюю бурю тоже надломился, пожелтевшая верхушка беспомощно висит на соседних сучьях. Из пяти братьев-стволов невредимыми остались только два…

Вот к этой берёзе Зиннуров и приходил по утрам, когда солнце только начинало всходить. Первые лучи озаряют прежде всего верхушку берёзы и, разбудив её, словно спрашивают: «Ну, как дела, сестрица?» В эти минуты старая берёза словно молодеет, свежеет. Но таких счастливых минут у неё бывает мало. Чаще ей приходится противостоять злым ветрам, и огромная гора с каждым днём как бы давит всё сильнее, а когда загудит ветер, он словно говорит угрожающе: «Прочь с моего пути!»

Зиннурову не раз доводилось видеть старые могучие дубы, вот так же словно бы подпирающие горы. Дуб – это дуб, его мощь не так удивляет. А вот стойкость белой берёзы кажется поразительной. Вокруг неё водит хоровод молодой подлесок – тонкие, стройные, гибкие берёзки…

Вот что скрывалось за несколькими отрывочными словами, набросанными Зиннуровым в блокноте. Если расшифровать запись ещё подробней, то пятиствольная берёза – это врачи, а гора – болезни… Примет к сердцу читатель это сопоставление или только улыбнётся наивности автора?..

Гульшагида сняла халат, положила его в сумку.

Хайдар Зиннуров привык видеть её всегда в белом халате. Это одеяние в глазах Хайдара придавало Гульшагиде и женственность, и благородство, которые не выразишь словами. А вот в обыкновенной одежде она стала похожа на тысячи других женщин. Перемена была столь резкой и бросающейся в глаза, что Зиннуров не сразу освоился. А освоившись, понял: Гульшагиду в белом халате, как образ, он принимает ближе к сердцу.

Через десять-пятнадцать минут они уже поднимались на второй этаж заводоуправления, затем прошли в конец длинного коридора. Зиннуров вдруг вспомнил: раньше он частенько бывал на этом заводе – писал очерки для газеты. В памяти осталась какая-то неуютная, словно сарай, комната с грубой дощатой перегородкой. Теперь перегородку разобрали, стены хорошо покрасили, получился просторный, приятный для взгляда холл. Сюда принесли пальмы, поставили диван, стулья; на стене – большой застеклённый фотостенд, показывающий работу медиков. Здесь же чётко расписанный график дней и часов приёма в поликлинике на общественных началах.

Они разделись в комнате медпункта. Одни за другим появлялись и другие врачи. Зиннуров знал их, здоровался с каждым. Потом все разошлись по своим кабинетам. А Зиннуров остался с больными в комнате ожидания, прислушивался к их разговорам, вглядывался в лица. Так незаметно истекли два часа. После того как из кабинета Гульшагиды вышел последний больной, Зиннуров постучал к ней.

– Вы всё ещё здесь, Хайдар-абы? – удивилась она. – Устали, наверно?

– Знаете, Гульшагида-ханум, вы начали большое дело. Очень большое! У Шарифа Камала есть роман, который называется «Когда рождается прекрасное». И вот сегодня я стал очевидцем того, как рождается это прекрасное.

Они вышли на улицу. Снежинки, словно белые бабочки, кружились вокруг уличных фонарей. И так как оба они долгонько пробыли в помещении, тихий и свежий воздух показался им до того приятным, что не надышишься. В такие вечера хорошо кататься на лыжах с горы.

– Вы, писатели, Хайдар-абы, самое обыкновенное превращаете в необычное, – сказала Гульшагида, продолжая разговор, начатый в кабинете. – Когда рождается прекрасное… Ну что тут прекрасного?.. Болезни, страдания… По возможности, мы облегчаем эти страдания. Только и всего. Нельзя так высоко поднимать нас… Пожалуй, голова закружится, упадём.

– Нет, вы неправы, Гульшагида-ханум. Именно – прекрасное! – с жаром настаивал Зиннуров. – Почему мы не должны замечать красоту, созданную нашим общим трудом? Что останется от радуги, если потушить её краски?.. Бояться, что упадёте, тоже не следует. Мы ещё у подножия, а подыматься нам высоко… Вас здесь зовут – доктор-делегат… Разве это не характерно! Больные любя так говорят, Гульшагида-ханум. Народ не льстит. Он или любит, или отвергает. Помните, к вам заходил пожилой мужчина в тёплом свитере с широким воротником? Я знаю его. Это дядя Саша, фрезеровщик. Он пришёл к вам на приём уже второй раз. А выйдя от вас, сказал только два слова: «Душа-доктор». А до вас он посещал врача районной амбулатории. «Вошёл, говорит, смотрю: принимает молоденькая девушка. У неё во рту дымит папироса. А я некурящий. Сижу и лицо отворачиваю. Кроме табака, пахнет от докторицы чесноком и скипидаром. Тут же зашла к ней какая-то женщина, – о чём-то переговариваются, хихикают. А я сижу и держусь рукой за сердце. Наконец спрашивает меня эта девица: «Что у вас болит?» Я отвечаю: «Сердце болит, словно обрывается, товарищ доктор». Она что-то записала и тут же вышла. Я остался один. Жду пять минут, десять… Ну, вернулась она и говорит: «Расскажите, гражданин, о своей болезни. Только покороче, там народ ждёт». Смотрю – ворот её белого халата запачкан вареньем. Глаз не могу оторвать от этого пятна. Кажется, она почувствовала это, отвернулась – и давай счищать…

– Вы, наверное, сильно преувеличили его рассказ, – покраснев, сказала Гульшагида.

– Нет, даю слово, ни капли от себя не прибавил!

– И люди слушали этот рассказ? – обеспокоенно спросила Гульшагида.

– Конечно…

– Что ж… – смущённо оправдывалась Гульшагида, – и у нас, случается, сидят люди не на своём месте.

– А Фарида-апа ничего не рассказывала вам, когда была на приёме?.. Ну, та самая, остроносая, у неё болит поясница… Знаете, она чем-то на ласточку похожа. Так вот, она в прошлом году «лечилась» у знахарки по имени Газза, из Козьей слободы. Эта самая Газза сажала её в бочку с горячей водой и накрывала сверху старыми мешками. Фарида-апа, можно сказать, просидела в этой бочке весь свой отпуск. Теперь над ней смеются на заводе.

– Нет, это не смешно, Хайдар-абы, – возразила Гульшагида. – Это ужасно! Этим своим сидением в бочке она нажила себе новую болезнь. У неё плохо с сердцем. Её нужно класть в больницу. Иначе может на всю жизнь остаться инвалидом. Вот до чего довела её вера в знахарство.

– Кроме знахарства, есть ещё так называемая народная медицина, – осторожно вставил Зиннуров.

– Есть, конечно. Но это две совершенно разные вещи. В народной медицине – мудрость, опыт, наблюдательность десятков поколений. А знахарство порождено суеверием, невежеством и бесстыдным стремлением нажиться на чужом несчастье.

Разговаривая, они незаметно подошли к воротам дома, в котором жила Гульшагида. Она пригласила Зиннурова на чай:

– Наверное, успели и назябнуться, и проголодаться.

– Спасибо. Ради одного чаепития, может, и не пошёл бы, – смущённо признался Зиннуров, – но хочется увидеть вашу домашнюю жизнь.

Гульшагида пожала плечами. Странные люди эти писатели.

Дома она вручила Зиннурову небольшой альбом:

– Посмотрите пока, а мы с Хатирой-апа тем временем соберём на стол.

В наше время бывает ещё нетрудно отличить деревенскую девушку от городской. С первых страниц альбома, вытаращив глазёнки, смотрела деревенская девчушка с прямым пробором в волосах, заплетённых в две косички. Затем эта девушка от снимка к снимку взрослеет, одежда на ней уже полудеревенская, полугородская; она хорошеет, в ней всё явственнее проступают черты теперешней Гульшагиды. И вот она уже совсем городская девушка – студентка, сфотографирована с распущенными косами. Совсем как у Такташа в его «Исповеди любви»: «волосы, словно чёрная туча…» Вот она улыбается на снимке. Видимо, фотограф запечатлел какую-то очень счастливую минуту её жизни: такая у неё на лице искренняя радость, так светятся её глаза, что, кажется, они способны оживить и мёртвую бумагу. А губы?.. Любят ли они, дразнят ли, кокетничают ли? А дальше… Дальше почти на всех снимках лицо Гульшагиды затуманено грустью. Грусть в её глазах не исчезает и на тех снимках, где она сфотографирована уже в белом халате…

Но вот в коридоре послышались весёлые голоса.

– Асенька вернулась! Асенька пришла!.. Ну, теперь никому не будет скучно. На всех повеет ветерком.

Действительно, в этой девушке было что-то от ветра, от стихии. Она наполнила тихую комнату оживлением и шумом молодости. Без стеснения поздоровалась с гостем, сразу включилась в разговор, хвалила еду, заливисто хохотала, рассказывала о всяких происшествиях на улице. А затем взяла гармошку, лихо растянула меха. И все запели «Акъяр».

Нельзя не любить талантливых, общительных людей. Асия – Зиннуров это быстро оценил – походила на драгоценный гранёный камушек, играющий разноцветными отблесками.

Только часов в десять Зиннуров собрался домой. Гульшагида вышла проводить его до калитки.

– Не знаю, как и благодарить вас за сегодняшний день и вечер, – прощаясь, сказал Зиннуров.

– Опять хотите сказать – когда рождается прекрасное?.. Поверьте, всё гораздо проще. Наверное, вас взволновала песенка Асии.

– Меня сегодня многое взволновало. Если скажу, подумаете, что это комплимент. Лучше уж помолчу до более подходящего случая.

Закрыв калитку за Зиннуровым, Гульшагида остановилась на лестнице и прислушалась. Асия опять пела «Акъяр». Чувства, переполнявшие сердце Гульшагиды, которые она сдерживала при Хайдаре, теперь словно прорвали плотину. Из её глаз готовы были брызнуть слёзы: слишком многое говорила ей эта песенка. Но как раз в эту минуту кто-то снаружи негромко постучал в дверь. Гульшагида встревоженно окликнула:

– Кто там?

– Это я, Гульшагида-апа, – послышался не менее встревоженный голос Диляфруз.

Гульшагида сбежала вниз, открыла дверь. Обняла Диляфруз, спросила со страхом:

– Ты дрожишь… Что случилось?

– Вот пришла… не знаю, куда себя деть… Пожалуйста, простите, что беспокою, Юматше очень плохо… Умирает… – Диляфруз уронила голову на грудь Гульшагиды и зарыдала.

Стараясь всячески успокоить девушку, Гульшагида повела её в дом. Сняла с неё пальто. Тут засуетились Хатира-апа, Асия, – каждая по-своему старалась ободрить девушку. Должно быть, Диляфруз долго бродила по улицам, вся закоченела, никак не могла унять дрожь. Хатира-апа налила ей горячего чаю. Расспросили, где она была. Оказывается, Диляфруз только что из больницы.

– Почему же ты не осталась на ночь там, около него? – осторожно спросила Гульшагида.

– Я осталась бы… Мансур-абы отослал меня домой. Сегодня он опять будет сам дежурить всю ночь. Ему тоже очень тяжело. Он и с лица осунулся. И Абузар Гиреевич каждый день приходит в клинику. Неужели Юматша всё же умрёт?! Гульшагида-апа, что я буду делать без него? Почему я такая несчастная? – Диляфруз снова зарыдала, закрыв лицо руками. Потом быстро встала. – Простите меня. Пойду.

– Нет, нет, я никуда тебя не пущу! – забеспокоилась Гульшагида. – Переночуешь у меня, – и она обняла Диляфруз за плечи.

Они улеглись на одну кровать и ещё долго разговаривали вполголоса. Диляфруз рассказала, как в своё время горько разочаровалась в Салахе, разгадав его подлый характер, как тяжело переживала своё разочарование. А потом она познакомилась с Юматшой. В своём рассказе она ничего не скрывала. Это уже была другая Диляфруз – открытая, доверчивая, страдающая.

– Нашему знакомству вы содействовали, хотя и не знали об этом, – продолжала Диляфруз. – Помните, я сообщила вам о записке, оставленной моей сестрой? Вы сообщили об этом Мансуру-абы. А он передал записку Юматше. Об этой записке Юматша разговаривал со мной. Так мы и познакомились. Только, видно, не к счастью…

– Не надо, Диляфруз, отчаиваться.

– Незадолго до несчастья Юматша огласил эту записку на городской клинико-патологоанатомической конференции врачей. Я бранила Юматшу за это, – ну зачем тревожить тень покойной? Всё равно ведь не воскресить сестру. Но Юматша упрямый. Он хотел лишний раз доказать хирургам, как можно сохранить у больного доверие к врачу… Не знаю почему, но на выступление Юматши особенно резко реагировал Фазылджан-абы. Он изо всех сил старался взвалить на Мансура-абы всю вину за гибель моей сестры. И ещё позволил себе сказать, будто Мансур-абы недозволенными способами ищет оправдание себе. А ведь он совсем не виноват, если разобраться. Он на конференции ответил Янгуре. И Юматша говорил мне, что выступление было хорошо принято. Юматша также передавал мне, что Мансуру-абы очень трудно на работе, он одинок в клинике…

Диляфруз помолчала, словно набираясь смелости, а потом шёпотом продолжала:

– Знаете что… Юматша тогда говорил мне по секрету: Мансур-абы чуть не каждый день выходит на улицу, по которой вы возвращаетесь с работы. Вы ни разу не встречали его?

– Нет, – так же шёпотом ответила Гульшагида, – я ведь не в одни и те же часы возвращаюсь… Трудно угадать…