В пору моего босоногого детства я любил подолгу смотреть на эту гору. Она напоминала голову таинственного старика из сказок, которые рассказывала бабушка. Вон на её вершине местами растут белоснежные ковыли. Это – седые волосы Тау-бабая (деда-горы). Наверно, не случайно в нашей деревне ковыль называют «дедовыми волосами».
«Дедовы волосы» тихо колышутся под дуновением тихого ветра, – словно невидимая глазу огромная рука гладит волосы Тау-бабая.
Чуть ниже ковылей – полоса жёлтого песка. А это сросшиеся вместе густые жёлтые брови бабая. Односельчане берут оттуда песок, чтобы делать кирпичи, чистить самовары, оттирать добела некрашеные полы в домах. Поскольку на гору можно было подняться только по двум тропинкам, то и песок копают только в двух местах. Эти два песчаных раскопа казались мне глазными впадинами старика. И когда кто-то начинал копать песок, мне становилось жалко Тау-бабая.
Весной на горных склонах пощипывали травку гусята, скакали козлята, ягнята и босоногие мальцы вроде меня. Шум-гам, возня. Мне казалось, своими тёмными глазами из глубоких глазниц Тау-бабай незаметно наблюдает за нашими с козлятами весёлыми играми.
Ниже этих песчаных углублений из горы торчит огромный камень. Это – нос старика.
Но самое удивительное было не этот нос или глаза, или волосы, или брови старика. Главное было – его рот. А его рот – это родник Кара-чишма, бьющий у подножия горы. К роднику приделан жёлоб. По нему бежит, торопится вода. Рядом с родником пролегает широкая столбовая дорога. В летнюю жару усталые путники с удовольствием моются водой из нашего ручья. И каждый раз их руки и лица становятся чёрными, как у трубочиста.
Да, многие не знали, что из нашего родника Кара-чишма вместе с водой вытекают капли дегтя. Когда вода течёт по желобу, этих капель не видно. Потому что вода в роднике Кара-чишма очень быстрая.
Эти черёмухово-чёрные капли казались мне кровью Тау-бабая.
Противоположный конец жёлоба прикрыт. Родниковая вода утекает в отверстие в жёлобе, а чёрный деготь остаётся наверху. Колхозники собирают его и смазывают оси телег. Вот ведь какой милосердный Тау-бабай! Он своей кровью помогает людям!
А откуда здесь эти капли дёгтя? И почему они есть только в роднике Кара-чишма? Ведь ни в Сарпалы-чишма, ни в Яргыт-чишма их нет… Если бы вы видели, как дёготь растекается по поверхности воды! Даже в радуге, наверно, нет таких цветов. Подобно дорогому тонкому шёлку, который рвётся от одного дыхания, плёнка блестит, переливаясь тысячей оттенков. И красивое, и удивительное, и таинственное зрелище.
Все эти мысли роились в моей голове, когда я смотрел на Тау-бабая, испытывая разнообразные чувства – любовь вперемешку с жалостью.
Через несколько лет мы, босоногие, мокроносые шустрые мальчишки, стали серьёзными и умными пионерами. Летом вся пионерская дружина помогает в колхозе. Мы, мальчишки, встаём рано, запрягаем лошадей и целый день работаем, соревнуясь друг с другом. А Тау-бабай наблюдает за нами.
Подъезжая к роднику Кара-чишма, чтобы смазать колёса телег, мы, вспомнив былые деньки, иногда забываемся и играем, как прежде. В таких случаях, разумеется, нам доставалось от бригадира. От одного только его щелбана из глаз искры сыпались.
На колхозных работах самая нелюбимая у мальчишек – возить воду. Да и как иначе? Где-то кипит работа, старшие ребята возят сено, стараясь уместить копну на одну телегу, а ты, видите ли, вози им воду. Это же работа для малолеток! Вон, пусть четвероклассники её возят.
Как бы обидно и стыдно ни было, но, раз бригадир велел, в один из дней я тоже стал водовозом. Мне выдали самый неприглядный хомут и седёлку, самую старую телегу и лошадь – ленивую настолько, что хуже быка. Ничего не говоря, я, шмыгая носом, запряг лошадь, уже, наверно, в тысячу первый раз намочил и со злостью приклеил к макушке всё время падающую на лоб непослушную чёлку – «козлиную бороду», и пошёл работать. Наполнив бочку водой из родника Яргыт, я подъехал к Кара-чишма, набрал дёгтя в большое ведро, висевшее на телеге сзади, и отправился в поле. (Бригадир теперь велит смазывать телеги прямо в поле, к роднику нас не пускает, мол, мы там играем.)
Лошадь плелась еле-еле, словно черепаха. Старые колёса при каждом обороте беспрестанно стонали: шы-гыр-р, шы-гыр-р, тр-р-рудно, тр-р-рудно. Солнце припекало. Я злился даже на кузнечиков, стрекотавших по обочинам дороги.
По пыльной дороге навстречу мне шли двое парней. Оба были одеты в одинаковую одежду, на головах большие шляпы, похожие на колхозный казан, только не такие глубокие и не чёрные, а жёлтые. На них были зеленоватые гимнастёрки. Брючины узкие, почти как наш пионерский горн. Наверно, это городские парни. За спиной висят рюкзаки. На рюкзаках по восемь-девять карманов. А в руках блестящие молотки с длинной рукояткой. Один конец молотка загнут, как лемех плуга. Эх, такой молоток пригодился бы мне, чтобы сделать скворечник.
– О, пацан, привет! Очень пить хочется, дай воды, – сказали они, поравнявшись со мной. Я с независимым видом налил в ведро воды из бочки. Они жадно выпили её. Я рассмотрел их мешки, они были наполнены камнями. Да-да, простыми камнями, которых навалом у подножия Тау-бабая. Хе, народ тут старается, сено убирает, а эти здоровенные ребята собирают в поле камешки…
– Сусликов собираетесь прибить? – усмехнулся я, указав на их рюкзаки.
– Это очень ценные камни, – улыбнулся тот, что стоял около ведра с дёгтем. Неожиданно он сунул палец в ведро, затем рассмотрел свой палец и, поднеся его к моему носу, возбуждённо закричал:
– Где ты это взял?
– А что тут такого, это вытекает из родника Кара-чишма! – сказал я.
Они постояли, глядя то на меня, то друг на друга, и одновременно заговорили:
– Отведи нас к этому роднику, пожалуйста. Мы – геологи. Нам нужно увидеть этот родник.
Услышав слово «геологи», я уже понял, для чего они наполнили свои мешки камнями. Подумав немного, я сказал:
– Давайте сначала отвезём воду колхозникам и отпросимся у бригадира. Я вам и Тау-бабая покажу.
Увидев капли дёгтя в родниковой воде, они очень обрадовались. Начали обниматься, громко смеяться. Потом начали радостно хлопать меня по спине, мол, «юный геолог». Вскоре ребята успокоились, достали маленькие пузырьки и наполнили их этим дёгтем. Оказывается, это не дёготь, а нефть. Узнав о нефти, я тоже обрадовался. Геологи сфотографировали родник, Тау-бабая и меня с моей ленивой лошадью. На прощание сказали:
– Ну, друг Гали, теперь жди, скоро привезём вышку. Тебе большое геологическое спасибо. И уехали. А вечером я рассказал об этом событии хвастливым старшим пацанам и – утёр им нос!
Каждый день мы смотрели в ту сторону, куда уехали геологи и ждали, когда приедет вышка. Даже на гору забирались. Однако вышки всё не было и не было. Но она появилась совершенно неожиданно и совсем с другой стороны.
Однажды из-за горы Сарпалы, словно из-под земли, появился какой-то странный столб, который становился всё длиннее и длиннее. Мальчишки, чтобы лучше видеть, полезли на крыши и на деревья. Мы сразу же начали строить догадки. Один сказал: «В Сарпалы строят такие большие качели». Второй предположил: «Наверно, строят ферму». Кто-то решил, что это электровышка.
Но ни одно из этих предположений не оказалось правдой. Через несколько часов уже можно было разглядеть, что этот гигантский столб – нефтяная вышка, которую тащили большие трактора. Доволочив, её установили немного ниже родника Кара-чишма, поблизости от места, где скапливался дёготь. Мужчина, который управлял процессом и подсказывал трактористам: «тяни сюда, отъезжай туда, давай вперёд, немного отстань», увидев нас, пошутил:
– Вы, ребята, не утащите тут вышку, пока нас не будет. – Потом он узнал меня: – А, это ты у нас нашёл нефть! Видел, видел я твоё фото с твоим жеребцом, – и он одобрительно похлопал меня по плечу.
За вышкой прибыли ещё несколько тракторов с прицепами, в которых были какие-то машины и трубы. Через два-три дня, оглушая Тау-бабая и всю округу, здесь уже ревели моторы.
Вечерами вышка становилась похожей на большую украшенную новогоднюю елку. С вышки-ёлки, обвешанной десятками электрических лампочек, на Тау-бабая щедро льётся свет.
Пока он ещё сидит спокойно, как во времена моего детства. Наблюдает своими впавшими глазами за небом, мерцающими огнями спутников. Но я уже не смотрю на него с жалостью. Потому что в этих летящих спутниках есть и его доля. Они смогли подняться до космоса благодаря топливу, которое он дал.
Глаза Тау-бабая улыбаются. Он – счастлив.