Днём к Тимеру приехала его жена.
Она, видно, по дороге уже наплакалась, нос покраснел, в кулаке был скомкан платочек. Ей дали длинный халат, и она в нём показалась старше своих лет. Тимер посмотрел в её скорбные глаза и вдруг почувствовал, что теперь иначе будет относиться к ней. Она ему была отныне не только как жена, но и как мать. Это странное чувство и раньше в нём возникало, но так сильно ещё никогда. Жена бережно погладила Тимера по голове, села рядом, прижалась к нему…
Тимер сидел, глядя в жёлтый гладкий пол, и думал о том, что после женитьбы жена и вправду во многом заменила ему мать. Раньше он, помнится, старался приходить домой не поздно, чтобы не огорчить мать. И уж стыд охватывал возле ворот, если выпил водки. Точно так же было и потом в женатой жизни… Раньше в деревне мать варила суп, кормила сына, обстирывала, одевала, пуговицы оторванные пришивала на место, а теперь всё это делает жена. «Они, кажется, даже в чем-то похожи, – подумал Тимер, обнимая плачущую женщину. – И я сейчас обнимаю её, а кажется, что обнимаю маму. Она же мама моего ребёнка, моей дочери, а значит, немного и моя мама…» Если раньше нежное чувство привязанности раздваивалось – мать в селе, а жена в городе – теперь оставалась только одна жена, и ей будут принадлежать обе нежности, обе привязанности, обе верности… Конечно, Тимер съездит на могилу матери, но мать теперь принадлежит земле, всей земле, и эта больница стоит на той же земле, и жена приехала по этой земле, и Тимер выйдет на прогулку, если поправится, на эту же мягкую печальную землю…
Тимер вспомнил о девочке из-за леса и застыдился своих мыслей. Нет, он не забудет её, но будет вспоминать редко. Потому что он теперь другой – остался без матери. И только жена у него есть, самая ранимая, умная, заботливая. С платочком в сжатом кулаке. Из-за красных ногтей ему показалось – она сжимает красный платок. Но откуда у неё-то кровь? Достаточно того, что кровь идёт у него… И шла у матери…
– Где? – спросила она.
Тимер показал глазами на тумбочку. Жена развернула телеграмму, и Тимер, хоть и не хотел смотреть, всё равно из-за плеча увидел ЧЁРНЫЕ БУКВЫ на БЕЛОЙ БУМАГЕ. Они все были заглавные. В этом была леденящая душу непререкаемость… Тимер снял со спинки кровати полотенце, прижал к лицу и зарыдал. Он, казалось, только теперь поверил, окончательно поверил в ужасную весть…
День прошёл, как туча сквозь ворота… Жена уехала последним автобусом, взяв слово с Тимера, что он будет лежать, лежать, лежать, пока врачи не разрешат подняться… Он и лежал всю ночь, глядя, как в окне крутится блестящий шар звёзд.
А утром приехали друзья. Они были на этот раз притихшими, даже виноватыми, словно их просили достать Фекиле-апе волшебного лекарства, они могли, да забыли… Низам сел на стул, Миндуп встал у стены справа, а Русти около стола. Кашлянув, Низам протянул Тимеру сегодняшнюю газету. Тимер пожал плечами и увидел на четвёртой полосе внизу траурную рамку. Кто-то, видно, умер. Что ж, а у него мать умерла… Приглядевшись, Тимер понял – это сообщение о её смерти. Союз архитекторов Татарии разделяет его, Тимерово, горе. «Что ж, хорошо, разделяйте, – подумал Тимер. – В первый и последний раз имя моей матери в республиканской газете. Наборщики набирали. И спасибо – ничего не напутали. А то ещё напечатали бы – Фелиса… Фахерниса…»
– Как здоровье? – спросил Низам. Друзья, видимо, ещё в дороге решили говорить с Тимером только о его болезнях. Клин клином. – Пришли врачи к какому-нибудь определённому мнению?
– Да, – пробормотал Тимер. – Шли и пришли.
– Ну? Ну? – зашевелились Миндуп и Русти.
Тимер вернул газету Низаму – зачем она ему, Тимеру?..
– Выяснилось – кровь идёт из лёгких. С помощью трубки смотрели. Говорят, будут лечить лёгкие, только лёгкие.
– Хорошо, – сказал Миндуп. – Точный диагноз – это уже половина успеха.
– А у вас что нового? – тихо спросил Тимер. – Как дела? Как наш Союз архитекторов? – По тому, как нетерпеливый Миндуп оглянулся на Низама, Тимер понял, что новости есть, и может быть, даже важные. – Говорите! Окна у нас, наконец, побили?
Низам, раздумывая, заскрипел на стуле.
– Нет, окна в Союзе архитекторов никто ещё не бил, но вот Мардан-абый письмо написал. В вышестоящие инстанции.
– На кого? – поднял левую бровь Тимер. – Я не удивлён, что он мог телегу накатать. Но на кого? По-моему, при нашем болоте и не на кого!
– Если ты не отказываешь нам всем в таланте, – сказал Русти, – то хотя бы на талант.
– На весь Союз архитекторов, – негромко заржал Миндуп. – Слон, осёл, червяк, бактерия!..
– Погоди, – важно остановил его Низам. – Я расскажу. Мардан-абый пытается доказать, что наши проекты абсурдны и вредны, вне татарских традиций, и даже вне русских традиций. И кафе Миндупа – его должны были вот-вот начать строить… И проект кукольного театра. – Низам кивнул на Русти. – Его должна ещё утвердить Москва. Ну, и моя фабрика для пошива ичигов[15]». На всё набросился.
– Не понимаю, – недоверчиво улыбнулся Тимер. – А доказательства?
– Какие тут доказательства. Бьёт цитатами. И самое интересное, наши работы не противоречат ни одной цитате.
– Чего ж тогда расстраиваетесь? Пожалейте старика.
– Потом пожалеем. А пока видишь в чём дело – он так написал своё письмо, что вопрос могут решить только специалисты. Поэтому письмо переслали в Союз архитекторов, то есть к нам же, назад. Но ведь надо объяснить, что наши проекты не противоречат хорошим цитатам, а наоборот. Человек, которого назначили рассмотреть жалобу, просит полтора месяца для подготовки обоснованного доклада. И это правильно, товарищи, тут нельзя на бегу.
– Да взял бы, выкрал «телегу»… Порвал, – не удержался Миндуп. – Нету и всё!
– Не имею права. Тем более – она и против меня, товарищи. Тем более человек назначен, машина закрутилась…
– Моё кафе, моё кафе!.. – страдальчески закатил глаза Миндуп. – Начали рыть подвал – бросили. Бульдозеры стоят. Прожектор кто-то вывернул. Это ещё ничего, если только полтора месяца… Ведь результаты проверки пойдут туда, наверх, а там, пока решат… может, месяц пройдёт, может, два. А может, и полгода.
– Н-да-а, – задумался Тимер, – а что с проектом Русти?
– И он будет лежать месяца полтора. И пойдёт в Москву вместе с общим докладом.
– Сволочь Мардан-абый, – процедил Русти. – Марионетка из моего будущего театра.
– Не надо так о пожилом человеке, – нахмурился Низам. – И какой он марионетка – это его собственные идеи. – Он посмотрел на Тимера. – Тебя он тоже задел. Но не беспокойся, так, немножко.
– Меня? Он же ещё не видел мою баню.
– Он считает, Союз архитекторов заказал тебе чересчур сложный проект. Ещё не осилит, говорит, молодой, – Миндуп захохотал и закрыл рот ладонью. – Извини. Ну не дурак?
Тимер болезненно поёжился. Чего сейчас раньше времени кулаками махать?
– Низам, – вдруг усмехнулся Русти. Глаза его заблестели, нижняя губа оттопырилась. Сейчас, наверняка, выдаст глупейшую шутку, – а почему ты не говоришь, что Мардан-абый написал о тебе? Говорит, морально неустойчив, то есть устойчив, но в другом смысле!
– Чего об этом, – смутился Низам и ощерился, как бы пытаясь небрежно улыбнуться. – О главном поговорим, товарищи.
– Ну, ну, скажи! – попросил Тимер, понимая, что всё равно Русти расскажет – он как таран, в работе и в разговоре, пока не выложится – не остановишь.
– Пустяк, – не дал всё-таки рассказать другу Низам. – Пишет – любовница есть… Но разве это правда? Я не могу себе этого позволить, потому что занят главным делом жизни – сапожной фабрикой.
Русти и Миндуп переглянулись, туго покраснели, но всё-таки им удалось сдержаться от смеха. Тимер пожалел Низама.
– Послушай, но как же так? Твоя фабрика выдвинута на премию. Все прочитали в газете. Как же можно замахиваться на проект, если он представлен на премию?
– До заседания комитета по премиям остался месяц, – кивнул Низам. – Он этого не учёл. Собрание по проверке его письма состоится после присуждения премий. Но проект могут отозвать… Хотя мне наверху сказали, чтобы я пока не беспокоился. Подождём, говорят, какие письма придут от народа.
– От какого народа, – усмехнулся Русти. – Подговорит тот же Мардан-абый какое-нибудь СМИ… и напишут: нам, рабочим, такие фабрики не нужны.
– Брось, – оборвал его Миндуп. – Зачем шутишь? В комитете не дураки. Верно, Низам?
– Нужна мне эта премия… – пренебрежительно буркнул Низам. Конечно, он говорил неправду. Он был горд, что его проект понравился, и был бы счастлив стать лауреатом. – Конечно, вся эта история довольно неприятная. Но тут есть ещё более неприятная заковырка.
«Что ещё?..» – подумал Тимер.
– Под жалобой Мардана-абый подписался… Имаметдинов.
Это был тот самый Имаметдинов, который учился на два курса ниже Тимера и его друзей, боготворил Корбюзье, чертил бог знает какие фантастические проекты – их трудно было представить претворёнными в жизнь – настолько странные и дорогие. Жаль, жаль, человек он талантливый.
– Не понимаю, – сказал Тимер. – Но ведь Мардан-абый терпеть его не мог.
– Он и нас терпеть не мог, – напомнил Миндуп.
– Сложный вопрос, – озабоченно заскрипел на стуле Низам. – Давайте об этом в другом месте, давайте крепко подумаем… А пока не будем особенно распространяться при случайных людях. Это к тебе относится, – он посмотрел на Русти.
– Вопрос наипростейший! – разозлился Русти. – Ясен, как зеркало. Два козла нашли кочан капусты и грызут его с двух сторон. Между козлами никакой разницы. Один белый, другой чёрный. Один старый, другой молодой. Только и всего!
– Не надо так грубо о пожилых людях, – сказал Низам, вставая. – Тут всё-таки что-то неясно…
Конечно, Низам был прав.
Друзья ушли, и Тимер снова остался в палате, пахнущей эфиром и засохшим хлебом на столе. Но мысли уже его безраздельно принадлежали работе.
«Какие они сегодня встревоженные, мои друзья. Имаметдинов – это серьёзно. Вот уж думать не думал, глядя на его хитроумные, роскошные, даже безумные проекты, что он когда-то объединится с примитивным Марданом-абый. С каким трудом мы приняли его в Союз архитекторов! Нам говорили: это формалист – и, в общем-то, были правы. Нам говорили: он пижон… Западник… Оторвался от жизни… И что греха таить, мы сами это знали. Но надо было помочь человеку талантливому, пусть даже запутавшемуся, и смотри-ка ты, какие фортели выделывает жизнь! За это нос бы ему расквасить!..»
Но Тимер понимал – Имаметдинов не с бухты-барахты поставил свою подпись под жалобой Мардана-абый. Он, кричащий везде, что ненавидит этого старого профана, всё-таки не такой уж оторванный от земли мечтатель. Он по-своему умён и даже, видимо, хитёр. Вспомнив его тонкий длинный нос, заканчивающийся шишечкой, уклончивые глаза, монотонный голос, вечную бледность щёк, Тимер кивнул в ответ своим мыслям – да, да, он очень даже себе на уме. Увидев, что Мардан-абый пошёл в бой на молодых архитекторов, он, разумеется, сообразил – вот пришёл и его час. Если он, «левый» архитектор, поддержит старика, это произведёт эффект бомбы. Люди подумают: значит, Мардан не так уж и не прав? А фамилия Имаметдинова станет менее опасной в глазах вышестоящих организаций, где по привычке издавна уважали Мардана-абый. И значит, Имаметдинов со временем получит хорошие заказы. И уж если начнётся бумажная склока, то напористый, тёмный Имаметдинов много крови попортит – любит писать прожекты, рассуждать, цитировать, ссылаться к месту и не к месту на философов древности… Будет ерошить свои кудри и строчить по сто писем в день. Да, сильного союзника нашёл себе Мардан-абый.
«Где-то мы просмотрели, прошляпили, – отругал себя Тимер. – Теперь квась нос, не квась – делу не поможешь. Надо было раньше поговорить по душам с Имаметдиновым. Но мы думали после того, как приняли его с трудом в Союз архитекторов, он молится на нас, сильную молодую группу, что он, несомненно, наш, самый наш, и я полагал, ей-богу, что его ещё не раз придётся одёргивать, чтобы не лез в драку с Марданом-абый. Что теперь будет? В любом случае, победим мы или Мардан-абый, мы с Аликом Имаметдиновым уже враги. Если они победят, это плохо. Во-первых, Алик перестанет думать. Его роскошные глупые дворцы могут кому-то и понравиться, и он может стать лауреатом, повлиять на развитие национальной архитектуры. Мы и так почти погубили Казань коробками! А тут появятся ещё замки. Хрен редьки не слаще… Во-вторых, жалко талантливого парня. Всё-таки из него могло что-то выйти оригинальное. А вдруг – нет? А вдруг он был и есть всего-навсего циник, который оригинальничал, чтобы только обратить на себя внимание?! А в душе такой же серый и квадратный, как Мардан-абый! Потому что если бы в нём была искра гениальности, как я по горячке подозревал, что он ни за что и никогда не пошёл на союз с таким человеком, как Мардан-абый… Должна же быть в талантливом человеке некая щепетильность, брезгливость, в конце концов. А может, я ошибаюсь? У нового молодого поколения, возможно, свои представления о том, что разрешено и что нет… Да, да, это же грядут совсем иные, чем мы, ребята. Они хоть с чёртом заключат союз, чтобы только выскочить самим! А значит, Имаметдинов вполне может быть талантливым человеком… Но тогда это ужасно… Во что мы превратим Союз архитекторов, если здесь начнут царить молниеносный расчёт и цинизм?
И ещё. Бог с ним, с Имаметдиновым. Но тенденция строить дорогие дома – с этим я не могу согласиться. Дело даже не в том, что деньги летят на ветер… Нет, искусство архитектуры с давних времён предполагало строить здания максимальной красоты при минимуме затрат. Но, мне кажется, и сами излишества, чрезмерная роскошь могут подействовать на время, на людей – мы должны быть осмотрительны, как политики. Если, конечно, всерьёз относиться к архитектуре.
А насчёт моей бани… Что знает Мардан-абый о моей бане? О моей боли, которую нужно отпарить? О Чтуп-дедее, которого я первого привезу в свою баню? Если Чтуп-дедей скажет: баня хорошая, плевал я с раскалённого полка на Мардана-абый и на Алика Имаметдинова! Баня дешёвая и светлая. А у вас совесть тоже недорогая, но тёмная…»
И вот накатила весна, посыпались с громом ледяные веретёна с крыш. И вот рассеялось рыжее солнце так, что в мёртвый час никак не уснешь – шторы не помогают, в палате светло, как на вулкане.
Март прошёл, апрель миновал… Сладкая черёмуха отцвела… И вот уже май… В лесу вокруг больницы сквозь чёрную коробящуюся листву прошлого года выстрелили нежно-зелёные травинки. И вскоре их стало много – так много, что не видно старой листвы и старой жёлтой травы, сплошная зелёная стена. «Так и наши заботы, – подумал Тимер, стоя на опушке. – Сегодняшние заботы перекрывают прежние, словно иголочками пронизывают их и рвут… но память о матери я не сравню с коричневыми жухлыми листьями. Я о ней помню всё время. Она, как полотенце света, повисшее на ветке». Тимер остановился под старой бронзокожей сосной. Сосна устремлялась в небо нагая, только там, в метрах десяти от земли, разбрасывала во все стороны чешуйчатые поблёскивающие сучья с хвойными шапками на концах. Зелёная, вечнозелёная. «Мы не замечаем, как старая хвоя осыпается, нам кажется – сосна зимой и летом зелёная, прежняя. Вот так и память моя о матери. Много о ней воспоминаний. Время от времени одни воспоминания будут теснить другие, будут замещать, но всегда я буду помнить мою дорогую маму, как эта сосна всегда останется зелёной, как и те сосны, что на западе от села…»
Тимер поймал себя на мысли, что думает о будущем. А ведь ещё недавно он не мог заглянуть и на день вперёд. А теперь – пожалуйста. Хоть каждый день думай о будущем, потому что кровь перестала идти. Тимер, уйдя в лес, иногда нарочно кашляет – проверяет, нет ли красных точек на носовом платке. Нет, ничего нет. Правда, ещё колят иглами, много колят, но, наверное, так нужно. Главное, Тимер стал сильнее, он много работал последний месяц. Он столько начертил вечерами, что и за иной год не начертишь. Не потому, что не найдётся столько ватмана или карандашей, а «потому, что потому», как говорит жена. Он ещё покажет Мардану-абый, и Алику Имаметдинову тоже покажет.
К счастью, проверка жалобы Мардана-абый прошла как нельзя лучше. Молодых архитекторов защитили, а Мардану-абый с Имаметдиновым крепко попало. Формулировки: беспочвенная склока, создание нетворческой обстановки в Союзе архитекторов. «Чёрная зависть» – добавляли други. Дело кончилось тем, что два новоявленных друга были вынуждены с трибуны каяться. Мардан-абый, седой, курносый, хмуро буркнул, что ошибся, но что хотел только помочь делу, потому что критика – двигатель общества… есть на этот счёт правильное постановление ЦК… Молодые архитекторы с интересом ждали, как будет вести себя Имаметдинов. И что же? Он вышел с таинственной улыбочкой, правда, красный от стыда, а может, не от стыда, а от злобы. Пробормотал: «Надо работать, товарищи… Время покажет, кто чего стоит… А насчёт… Извините… Я доверился… Подписал, даже не читая…» Потрясённый Мардан-абый, говорят, с изумлением и страхом смотрел на молодого кучерявого парня, который вот так легко отрёкся от него. «Конечно, они ещё не раз объединятся в будущем, и не одну пакость подстроят… Но это в будущем, в будущем… Как хорошо, когда есть будущее. В городе строится прекрасное кафе Миндупа. Проект Русти вернулся из Москвы с наивысочайшей оценкой. А Низам стал «сапожным» лауреатом! Значит, будет в Казани новая фабрика, и люди получат замечательные тёплые ичиги! Может, не только за границу пойдёт товар, может, и нам достанется. Только надо будет поменьше шутить о выдуманных любовницах Низама – еле отмылся парень от обвинений Мардана-абый… Люди юмора не понимают.
Да, да, а баня – у меня. Проект оставили за мной. Разве это не победа?»
Проект был почти готов. Теперь его можно показать друзьям. А может, им ещё кое-что показать?
Тимер повернул обратно. В лесу хорошо, но к нему должны приехать…
Друзья немного опоздали. Чёрная «Волга» остановилась у дверей больницы. Тимер сбежал вниз, на мягкий от жары асфальт двора и обнял поочерёдно каждого. Ему стало невероятно весело.
– Ты что, – закричал Миндуп. – Ты что такой бледный? Всё ещё лежишь в этой медвежьей берлоге, да? Осёл, верблюд, корова.
– Давай, давай, ругай… – поддержал Низам.
– Ладно, – Тимер завёл их в свою палату. – Я вам сейчас одну штуку покажу… – Он достал из угла листы ватмана и разложил их на койке. – Уэт[16]!
Друзья, толкая друг друга, принялись разглядывать чертежи.
– Это баня? – удивился Миндуп. – Вот это ба-ня!.. Даже под лопатками зачесалось – хочу в эту баню.
– Идеально! – закричал как всегда серьёзный Низам. – Именно такую баню мы и ждали от тебя.
– Да, да… Действительно без женщин… Тут хорошо, – пробормотал Русти, не мигая. – Но как же ты не учёл кабинетик для его девушки?
– Хватит! – взревел Низам, багровея. – Я тебе выговор вкачу! За то, что ты небрежно оформил полгода назад подписи под своим проектом!
– Ну ладно, ладно… – примирительно сказал Тимер, собирая листы. И улыбнулся. – Это ещё цветочки. Ягодки будут сейчас…
Он потёр лоб, не зная, решиться или нет, но, конечно, он давно уже решился – руки сами полезли в тумбочку, достали и небрежно кинули на койку новые листы. Парни обступили их и долго молчали. «Неужели плохо? – вдруг похолодел Тимер. – Ведь говорят, так бывает – больному человеку кажется, что он придумал что-то необычное, великое, но, поскольку он болен, теряется внутренний контроль, да и силёнок мало… вот и получается на бумаге нечто жалкое, вымученное… Господи, не приведи! Но я же столько времени обдумывал, неужели ошибся?»
Низам обернулся к Тимеру и засопел. Он казался мрачным и растерянным. Но Тимер ошибался – Низам был растроган. Он, косолапя, подошёл к Тимеру и обнял его. Они по случаю жары были оба в рубашках, и Тимер услышал, как стучит сердце Низама и как гулко колотится его собственное сердце.
– Руку на отсечение – следующая премия твоя, – оттолкнув Тимера, серьёзно сказал Низам. – Обе руки!
Миндуп стукнул Тимера по плечу:
– Ах, ты, баран, пёс, верблюд! Что скрывал от нас, что делал! Вот тебе, пёс, баран, верблюд!
Русти достал из кармана очки, посмотрел в очках на Тимера.
– Убийца! – процедил Русти. – Мой убийца. Не говоря о бездарностях, вроде Алика и Мардана-абый.
В горле у счастливого Тимера возник тот самый острый ком, который возникал, когда он вспоминал мать. Тимер задохнулся, кашлянул и вдруг засмеялся… И всё прошло, ему стало легче. Оказывается, можно и не плакать. Если тебе станет смешно, ком куда-то исчезает. И Тимер смеялся над бедными врагами, которые не трудом хотят чего-то добиться, а сплетнями, жалобами, письмами…
– Правда, ничего, да? – спросил он у друзей и сам, как бы новыми теперь уже глазами, посмотрел на свои наброски.
…Он всю весну размышлял про Город Наций. Там будут и голубые небоскрёбы, и церкви, и мечети, и круглые башни, все века и все стили; ему во сне слышалась разноязыкая речь, индийские и татарские песни, звуки негритянских, венгерских скрипок… Но однажды Тимер подумал: со временем люди перейдут на искусственный хлеб, на какую-то совсем непонятную еду. Хорошо бы сохранить наши огороды, поля хоть в миниатюре. И он решил так, что на задах у каждого дома будет огородик, как в его родном селе, где картошка цветёт, подсолнухи поднимаются, рожь колосится или рис растёт, кукуруза… Растения со всего мира… И никаких тебе машин в городе нет. Все ездят на лошадях. Или в кошёвках, как у председателя, только колёса на резине, чтобы не стучали. Увидели попутчика – остановили, посадили. Лошадям в гриву вплетены ленты. Сбруя украшена золотом. И всюду деревья, деревья. К ним привязаны специальные дощечки, на специальной ниточке висит кусок мела. Мальчишки могут взять и написать: ЛЕНА + ВАСЯ = ЛЮБОВЬ. То же самое на заборах – хотя нет заборов… Можно сохранить один забор и табличку прибить: ЗАБОР.
И мельче написать: такими заборами люди раньше отгораживались друг от друга… Что ещё? Посреди Города Наций – большой дворец культуры, как в деревне у Тимера, а лучше назвать его: ДОМ ДЛЯ ВСЕХ. Здесь и кино показывают, и в биллиард играют, и в шахматы, и в нарды, как в Грузии, и в лапту, в городки… Сохранить все игры народные… Здесь плясать учатся, и лопату разглядывают… Да, конечно, без музея не обойтись. Стоит живая корова, экскурсовод объясняет, как раньше доили молоко… Можно с фермы каждый день новую приводить, чтобы корове здесь не было скучно стоять. И конечно, улья, улья с пчёлами, мёд в чашках тёмно-золотой, настоящий, а не синтетический… И одежды, наряды русских, татар, кряшен… Обязательно всех, даже самых малых наций… А на магнитофонных плёнках записаны свадебные и похоронные песни, сказы, шутки-прибаутки…
А может, рано думать о Городе Наций? В мире идут войны… льётся кровь… не до этого… Может, будет лучше спроектировать пока небольшой агрогородок, который разрастётся между песчаной горой и лесистым холмом на месте родного села? Всё оставить, что начертил Тимер, – и сады, и фонтаны, и голубой пруд с золотой рыбой, и лошадей с повозками и дощечки на деревьях… Чтобы жили здесь люди, работающие в сельском хозяйстве, а горожане чтоб, пролетая на самолётах, завидовали: «Как тихо у них! Как чисто!..» «И приехав к себе домой, взрывали бы асфальт и сажали смородину, рябину, берёзу. В Доме культуры, конечно, будет музей кряшен, хотя бы здесь, в деревне, но свой музей… Сверкнут платки с красными крестиками по краям. Развернутся праздничные платья с рисунками дикого хмеля и ягод. Как будто над людьми парят не платья, а бесплотные тени древних кряшен. Подумать только – татары, но православные!.. И среди них – мать Тимера. Но это случится только после того, как умрёт он… его дочь, – пусть тогда и возьмут серенькое платьишко матери… А сама она останется вон где – над входом во Дворец мозаики. Люди приближаются – и видят её доброе, терпеливое лицо. И старый внук Чтуп-дедея думает: «Где я встречал эту женщину? На фотографии? Может быть, в газете?..» И вот ведь какая штука – ближе подойдёшь – не похоже, одни драгоценные камни сверкают на стене. А отойдёшь подальше, за дорогу – снова улыбается Фекиля-апа…
Листы, восемь листов, – от Города Наций до скромного агрогородка – лежали на больничной койке. Тимер слегка раздвинул шторы, и яростное майское солнце залило золотым светом последний лист – преображённую деревню Тимера, оставив в синей густой тени до поры до времени всё остальное.
– Хорошо, – сказали друзья. – Это очень хорошо…
Через несколько дней состоялось очередное заседание медколлегии, на которой пять минут было уделено и Тимеру. Врач доложил, что его больной практически выздоровел и дарит больнице альбом Корбюзье. Люди в белых халатах рассеянно полистали тяжёлую книгу с блестящими лакированными страницами и перешли к более важным делам.
Март – апрель 1976 г., Высокая Гора, Каменка