Новелла
Он шёл, и тёплая майская ночь обтекала его. Он не обращал внимания на встречные влюблённые парочки и не расслышал, как его окликнул девичий голос. Девушка повторила:
– Вам грустно?
– Почти, – машинально ответил Алмас, продолжая обдумывать фабулу рассказа, начатого утром.
– А ведь вы татарин, – сказала девушка по-татарски.
Алмас оценил проницательность незнакомки и насмешливо произнёс:
– А вы – студентка филфака?
Чувствовалось, что девушка рада случайному собеседнику. Она торопливо ответила:
– Не совсем так. Но ведь должна же я хотя бы отличать произношение татарского и русского «ч», не говоря уже о «т».
На тихой улице, сплошь заставленной одноэтажными деревянными домами, за дощатыми заборами которых цвели вишни и яблони, Алмас не мог разглядеть лица разговорчивой собеседницы. Лишь платье её в темноте белело так ярко, что, казалось, живёт своей отдельной жизнью, как бы освещая ночную улицу. Наконец вблизи светлого распахнутого окна он увидел и лицо. «Симпатичная», – отметил про себя. Обычно такие девушки не гуляют вечерами в одиночку.
– Я тоже вышла подышать перед сном, – внезапно сказала девушка, словно угадав мысли Алмаса.
– А с чего вы решили, что я просто прогуливаюсь?
– Ну, если бы вы спешили по делу, то не шли бы так неторопливо. А тот, кто идёт на свидание, часто поглядывает на часы…
Алмас понял, что девушка наблюдала за ним, но не стал ничего объяснять. Разговор почему-то располагал к возражениям.
– А если у меня нет часов?
– Тогда бы вы время спрашивали, – тотчас нашлась незнакомка. Алмаса вдруг осенило: он вытащил из кармана смятый блокнот и быстро записал: «Девушка-ромашка»… Рассказ сдвинулся с мёртвой точки.
– Что ж, до свидания! Не стану вам мешать, меня дома диамат заждался.
Девушка повернулась и влезла в открытое окно. Алмас так и остолбенел, а странная девушка помахала ему рукой и тень её растворилась за оконными занавесками. Постояв в недоумении, Алмас зашагал прочь по обочине дороги.
Рассказ снова завладел его воображением, неясные образы возникали и тотчас развеивались. Он шёл по тёмным, поблёскивающим булыжниками улицам, сворачивал в переулки, словно на автопилоте вышел к своему общежитию, но вдруг повернулся от дверей и, перейдя железнодорожное полотно, очутился на обширном пустыре, заросшем травой и молодыми сорняками. Сам он был далеко от запущенного пространства пустыря, окаймлённого новостройками, с которых сыпались вниз одинокие огненные водопадики – трудились сварщики. Алмас долго сидел на окраине пустыря, смутно выявляя образ героини рассказа, и только вопль маневрового электровоза вернул его к реальности. Занималась заря.
Осторожно раздеваясь, Алмас невольно представил девушку-ромашку: иссиня-чёрные волосы, спадающие на тонкие плечи, смуглое выразительное лицо… и белое расклешённое платье, осветившее весеннюю темень… «Студентка-филолог, точно, – подумал Алмас, – диамат зубрить помчалась. Где ж мы встретились?» Ни улицы, ни дома он не вспомнил.
Закутавшись в одеяло, он закрыл глаза. Но как назло, сразу заголосило радио, заменявшее студенческой братии будильник, и соседи по комнате начали подниматься. Раздался гантельный стук, возобновился перемежаемый зевотой спор о робототехнике и Айзеке Азимове. Алмас вскочил, как ужаленный, с остервенением вырвал из розетки штепсель и кратко выразил свои чувства:
– Чего разорались, не видите – человек спит!
– Расписание, дорогой! – получил он безапелляционный ответ, и утро продолжилось.
…Летняя сессия надвигалась неумолимо, а проектный чертёж никак не давался Алмасу. Курсовая, таким образом, горела синим пламенем.
Алмас оторвался от чертежа, взглянул вверх, массируя затёкшую шею. Прекрасен этот казанский парк в пору молодой листвы. Зелёная гуща. Деревьям здесь просторно, вольно раскинулись они над густыми кустами сирени, жимолости и цветущего шиповника.
– У вас в чертеже не всё ладно.
Алмас вздрогнул от неожиданности, оглянулся. Девушка-ромашка (теперь уже в синем спортивном трико) из-за спины Алмаса с интересом разглядывала злополучный курсовой проект. В руках она держала длинную метлу, иссиня-чёрные волосы, аккуратно расчёсанные надвое, свешивались за спинку садовой скамейки и шевелились от вздохов ветра. Она без тени смущения присела рядом с Алмасом и, водя наманикюренным ногтем по линиям чертежа, принялась объяснять:
– Если дома будут строить так – вот по этой линии, в квартале будет душно, они же поперёк южного ветра, видите? Летом – пыль! Представляете? А если их повернуть так, то, во-первых, улица будет проветриваться, во-вторых, зимой сугробы не будут наметать возле дверей.
Алмас, слушавший поначалу недоверчиво, понял, что незнакомка права. Вот где собака-то была зарыта, а он… За полчаса они вдвоём начисто «перестроили» весь будущий квартал.
– Вот уж не думала, что придётся заняться архитектурой, – усмехнулась девушка к изумлению Алмаса. А он-то решил, что она из Строительного.
– Но всё же, – задумчиво продолжала неожиданная соавторша, – если строить, то, по-моему, так.
Алмас не успел даже сказать ей «спасибо», – девушка проворно вскочила и побежала по алее навстречу маленькому старику в красном дворницком фартуке.
– Дедушка, ты уж домети остальное, я опять на работу опаздываю! – услышал Алмас её звонкой голос, и снова, как давешним вечером, она помахала ему рукой и скрылась среди деревьев.
Она-то скрылась, а Алмас остался с непонятным ощущением печали и счастья. Он по привычке извлёк заветный блокнот и начал писать, но скоро исчеркал всё и засмотрелся на колышущуюся листву, задумался. Потом решительно записал: «На мокрых ветвях парка, словно крупные светящиеся жемчужины, ожидали своего часа готовые взорваться почки. Она шла по аллее, мгновенно отражаясь в овальных лужах…»
…День в целом прошёл удачно. Конечно, его взгрели в деканате за несданную курсовую, но зато достался билет на концерт в консерваторию, не говоря уже о том, что его неожиданно обнадёжил разговор в журнале, куда он явился, полный решимости воевать за последний рассказ.
– Нас всерьёз интересуют именно рассказы, – произнёс редактор отдела, поигрывая красным карандашом, – но, должен сказать, наши писатели легкомысленно смотрят на этот, скажем прямо, ответственный жанр. Занимаются формальным поиском, чёрт знает чем! А ведь у нас, скажем прямо, богатые традиции. В целом ваш рассказ любопытен, но он ещё сыроват, придётся вам поработать, молодой человек!
Алмас весь взмокший прибежал в консерваторию, его как опоздавшего загнали на второй ярус. Отдышавшись, он стал разглядывать ряды.
«Ого! Уж не она ли? Белое платье, волосы… Она!» Сердце Алмаса дрогнуло, но раздались начальные звуки Девятой симфонии, и перед глазами, как цветные кинокадры, стали выпыхивать огненные языки будущего пожара, белые мотыльки закружились над рокочущими волнами океана, запечатлённые зигзаги молний, умиротворённая степь и шумящие рощи переменно являлись из далёкого небытия…
Музыка Сайдашева перенесла его в знакомые с детства тёмные заповедные чащи, в цветущие луга, где, извиваясь и плутая в высокой траве, журчат чистые родники; в каждом созвучии раскрывались влажные бутоны увядших некогда цветов; эхом отзываясь в памяти, били по прохладным днищам вёдер прозрачные струи, и нежно перезванивались серебряные чулпы деревенских девушек… И повсюду в этом прозрачном мире грезилась ему девушка-ромашка в своём белом платье, лёгкий ветер забрасывал ей на лицо прядь иссиня-чёрных волос…
Алмас вышел на улицу, торопливо огляделся и, заметив белое платье в толпе, устремился туда. Девушке оказалось с ним по пути.
– Вы с концерта? – задумчиво спросила она. Алмас кивнул. Некоторое время они шли молча.
– Вы знаете, – сказала спутница, – Сайдашев чем-то сродни Ибрагимову и Такташу.
– Но что же между ними общего? Такташ слишком далёк от Ибрагимова, – воскликнул Алмас, взглянув на неё.
– И всё же музыка их объединяет, – взволнованно заявила девушка, – в ней… как бы это сказать… ну, и глубина мысли Ибрагимова и порыв, светлая тоска Такташа…
Они подошли к знакомому дому: окно было раскрыто, но видимо, что-то удержало собеседницу Алмаса от её привычного пути через подоконник. Она казалась смущённой. Торопливо попрощавшись, неловко затворила за собой скрипучую калитку. Алмас чувствовал, что она не хочет уходить, он остался стоять перед воротами, но хлопнула дверь веранды, и в освещённом окне в последний раз мелькнула её тень.
По пути к общежитию Алмас нещадно казнил себя: «Олух, размазня! Двух слов не смог связать…»
…Шло время. Близился конец летней сессии. Курсовую Алмас защитил и даже на «отлично». Дошло до того, что профессор похлопал его по плечу, вообще-то он был скуп на чувства, доброго слова клещами не вытянешь.
После защиты выдался свободный денёк и Алмас с утра пошёл на берег Казанки с мыслью описать рассветную реку буквально, как пишут с натуры художники. Оттенки восхода, рябь, переливчатую пену, шипящую на песке… Но на реке оказалось так тихо и хорошо, что он и думать забыл о записях и просто пошёл по берегу, мысленно участвуя в жизни героев рассказа, которых сюжетный ход поставил в сложную ситуацию.
Неожиданно он чуть было не наступил на белое платье, заботливо уложенное на холодном песке. Неужели снова она? Алмас пристально оглядел берег, поросший высоким тальником, и водную гладь, – девушки нигде не было. Он испугался – не утонула ли, чего доброго, но заметил и заводи, среди осоки и стрелолиста торчащую из воды трубку для подводного плавания. Через мгновение показалась и сама обладательница снаряжения. Увидев Алмаса, она словно бы и не удивилась, плавным движением сняла маску и резиновую шапочку, – волосы рассыпались по смуглым плечам. Торжественно подняв гарпун подводного ружья, на котором трепыхалась молодая щука, девушка воскликнула:
– Если б вы видели! Вот это охота! В первый раз по-настоящему повезло!
Алмас удивлённо молчал. Девушка, шлёпая ластами, вышла на берег, не переставая увлечённо рассказывать о своём подводном сражении, хотя Алмаса, понявшего в чём дело, интересовало совсем другое:
– Так что же… вы и подводной охотой занимаетесь?
– Это моя утренняя зарядка, – ответила девушка, натягивая платье на влажное тело. Алмас, словно не расслышав, начал перечислять:
– Филолог, дворник, архитектор, занимается подводным плаванием, разбирается в музыке и литературе… Кто же вы в самом-то деле?
Девушка отвернулась, приводя в порядок волосы и… плакала. Алмас в недоумении принялся было утешать её, но она только махнула рукой и, шмыгнув носом, крикнула:
– Уйдите вы ради бога! Почему вас не интересует, кого я люблю?!
…Через неделю Алмас снова пришёл в редакцию. Однако рассказ «Девушка-ромашка» был отвергнут, поскольку добродушный редактор не усмотрел в нём жизненной правды. Обескураженный, Алмас вышел на улицу, где терпеливо ждала его Джамиля.
– Вот, – произнёс он, протягивая ей рукопись, – таких как ты, выяснилось, не бывает…
Джамиля улыбнулась, выхватила у него из рук рукопись и стрелой метнулась в редакцию. Вернулась она через час, разгорячённая, но сияющая, как майское солнышко. Рукописи с ней не было.
– Я дала ему понять, что можно учиться на вечернем, работать, успевать читать и заниматься, чем хочется. К тому же никому не возбраняется носить любимое белое платье! – сказала она, беря Алмаса под руку.