Место действия: звездная система HD 35795, созвездие «Ориона».

Национальное название: «Новая Москва» — сектор Российской Империи.

Нынешний статус: контролируется силами первого министра Грауса.

Точка пространства: центральная планета Новая Москва-3. Командный центр сил планетарной обороны.

Дата: 17 августа 2215 года.

Индикатор входящего вызова продолжал мигать, и каждая его вспышка отзывалась где-то глубоко внутри Птолемея Грауса неприятным холодком — тем особым ощущением, которое возникает, когда понимаешь, что загнан в угол, но ещё не готов это признать.

Прошла минута. Потом ещё одна.

Птолемей сейчас стоял посреди командного центра, и его взгляд был устремлён куда-то сквозь мигающий экран, сквозь стены бункера, сквозь полкилометра скальной породы — в ту точку пространства, где сейчас находился барон фон Щецин с его драгоценным грузом. Или не находился. Или находился совсем не там, где должен был.

— Господин первый министр? — голос лейтенанта-связиста звучал всё более неуверенно. — Вызов по-прежнему ожидает ответа.

— Я слышу, — отрезал Птолемей.

Прошло пять минут.

Красный индикатор пульсировал с механическим упорством, и в этой пульсации было что-то почти оскорбительное — словно вице-адмирал Хромцова, находясь за тысячи километров, всё равно умудрялась давить на него одним лишь фактом своего ожидания. Она не отключалась, не прекращала вызов и не теряла терпения — просто ждала, и в этом ожидании чувствовалась уверенность хищника, который знает, что добыче некуда деться.

Птолемей отошёл от тактической карты и снова опустился в командирское кресло. Его пальцы легли на подлокотники, первый министр заставил себя дышать ровно и размеренно.

Еще минута.

В командном центре офицеры продолжали смотреть в свои экраны, но Птолемей кожей чувствовал, как их внимание сместилось, как боковым зрением все они следят за ним, как обмениваются взглядами, которые не успевает перехватить.

Полковник Савельев что-то шепнул своему соседу — едва слышно, одними губами, — и тот коротко кивнул. Генерал Боков стоял у тактического стола с каменным лицом, но его усы подрагивали чаще обычного.

Кучерявенко появился словно из ниоткуда — бесшумно, как и положено хорошему секретарю, — и остановился в полушаге от кресла первого министра. Какое-то время он молчал, словно подбирая слова, и это молчание само по себе было красноречивее любых фраз.

— Господин первый министр, — произнёс он наконец, и голос его звучал так тихо, что Птолемей едва расслышал, — присутствующие начинают… недоумевать.

— Недоумевать? — Птолемей не повернул головы.

— Они не понимают, почему мы не отвечаем на вызов. — Кучерявенко чуть наклонился, понижая голос ещё больше. — Некоторые… некоторые видят в этом проявление неуверенности.

Неуверенность — это слабость и страх. Ведь так?

Первый министр медленно обвёл взглядом командный центр, и теперь он видел то, чего не хотел замечать раньше: как быстро отводят глаза офицеры, когда его взгляд скользит по ним; как напряжены их плечи; как они перешёптываются, прикрывая рты ладонями. Они уже судили его — эти люди, которые должны были выполнять его приказы без вопросов и сомнений, — судили и выносили приговор.

Еще минута.

Эта упрямица Хромцова по-прежнему ждала и не отключалась. И с каждой секундой её молчаливое ожидание превращалось в пощёчину, которую видели все.

Птолемей понял, что больше тянуть не может. Он мог игнорировать Агриппину Хромцову ещё хоть час или мог вообще не отвечать на её вызов — но каждая минута промедления разрушала его авторитет эффективнее любых слов. Офицеры командного центра уже видели его слабость, уже запомнили её, уже, наверное, мысленно оценивали или примеряли на себя будущее без первого министра Грауса.

— Хорошо, — произнёс он, и собственный голос показался ему чужим — слишком ровным и слишком спокойным для того, что творилось внутри. — Я отвечу.

Но прежде чем подняться с кресла, Птолемей сделал ещё одно — последнее — приготовление. Его рука скользнула во внутренний карман кителя, пальцы нащупали гладкую поверхность небольшого контейнера. Незаметным движением — так, чтобы никто не увидел — он извлёк маленькую белую таблетку и отправил её в рот. «Антитокс» подействует через минуту-полторы: уберёт остатки алкогольной дымки, вернёт ясность мыслям, обострит реакции. Вино, которое он пил в своих апартаментах, было ошибкой — но ошибкой поправимой.

Птолемей поднялся с кресла и расправил плечи. На его лице уже застывала маска — та самая, которую он носил на официальных приёмах и дипломатических переговорах, маска любезного безразличия, за которой невозможно было угадать истинные чувства.

— Ответьте же на вызов, — приказал он лейтенанту-связисту. — Выведите изображение на мой личный экран.

Лейтенант потянулся к консоли, но в этот момент вмешался кто-то другой — полковник Савельев, который шагнул к пульту с той поспешностью, которая обычно выдаёт желание выслужиться.

— Позвольте, господин первый министр, я настрою связь на главный экран. — Его пальцы уже летали над сенсорами. — Так будет удобнее для переговоров такого уровня.

Прежде чем Птолемей успел возразить, огромный тактический экран в центре зала мигнул и заполнился изображением.

Главный экран. Не личный терминал, спрятанный от чужих глаз, где разговор остался бы относительно приватным, — а главный, на который сейчас смотрели все офицеры командного центра.

Птолемей Граус почувствовал, как внутри него вспыхивает ярость — короткая, обжигающая, — но тут же подавил её. Устраивать сцену сейчас, при всех, было бы ещё хуже, чем молча проглотить эту маленькую подлость. Этот Савельев либо действовал по глупости, либо — что вероятнее — сознательно подставлял первого министра, давая всему командному центру возможность наблюдать за разговором.

Неважно. Потом он с этим полковником обязательно разберётся.

Сейчас же с экрана на него смотрела Агриппина Ивановна Хромцова.

Ей было чуть более пятьдесяти лет, большая часть которых прошла на капитанских мостиках и в штабных рубках. Когда-то она была красива — той особой красотой военных женщин, в которой твёрдость характера сочетается с правильными чертами лица, — и следы этой красоты всё ещё проглядывали в изгибе скул, в разрезе глаз, в посадке головы. Но годы службы наложили свой отпечаток: глубокие морщины у глаз и рта, волосы, которые из чёрных превратились в стальные с широкими прядями седины, шрам…

Глаза у неё были серого цвета — холодные и внимательные, как у хищной птицы. Глаза человека, который привык оценивать противника с первого взгляда и редко ошибался в своих оценках.

Очень странно, но она была одета в белый парадный мундир вице-адмирала — тот самый, с золотым шитьём и орденскими планками, который полагался для официальных переговоров или торжеств. За её спиной угадывался капитанский мостик линкора «Паллада»: приглушённое освещение, мерцание мониторов, силуэты офицеров за пультами.

— Наконец-то, — произнесла Хромцова вместо приветствия, и её голос был таким же, каким Птолемей его помнил: низким, чуть хрипловатым, привыкшим отдавать команды. — Я уже начала думать, что господин самозваный первый министр Российской Империи забился в какую-нибудь нору и боится оттуда выглянуть.

Птолемей позволил себе едва заметную улыбку — ту, которая не касается глаз.

— Вице-адмирал, — произнёс он тоном человека, который приветствует не слишком желанного, но неизбежного гостя. — Какая неожиданность. Последний раз, когда я вас видел, вы удирали с моего флагмана с такой скоростью, что чуть не потеряли свои адмиральские погоны.

— А последний раз, когда я видела вас, вы прятались за спинами своих телохранителей, трясясь от страха, — парировала Хромцова без тени смущения. — Впрочем, полагаю, некоторые вещи не меняются.

— Разве что география. — Птолемей чуть наклонил голову. — Вы, кажется, находитесь несколько дальше от моего флагмана, чем две недели назад.

— Это легко исправить.

Они смотрели друг на друга с экранов — первый министр Российской Империи и мятежный вице-адмирал, регент и бунтовщик, — и в этих взглядах не было ничего, кроме взаимной неприязни, отточенной временем вынужденного сосуществования.

Как известно для Агриппины Ивановны никогда не существовало авторитетов — ни среди высшей аристократии Империи, ни среди генералов и адмиралов, ни даже среди тех, кто формально находился выше неё по положению. Она происходила из захудалого дворянского рода где-то на окраинах освоенного космоса, пробилась исключительно благодаря собственным способностям и сделала карьеру, которой завидовали отпрыски самых знатных фамилий. Её уважали — и боялись. Её слушались — потому что не слушаться было опаснее, чем подчиняться.

И она никогда, никогда не выбирала выражений.

— Тринадцать минут, — произнесла Хромцова, и в её голосе прозвучала почти ласковая издёвка. — Именно столько вы заставили меня ждать, господин первый министр. — Она чуть подалась вперёд, и её лицо на экране стало крупнее. — Знаете, что я делала все это время? Я гадала: вы не отвечаете потому, что у вас есть какой-то хитрый план, или потому, что просто не можете собраться с духом?

Птолемей ощутил, как горячая волна поднимается от груди к горлу, но усилием воли удержал лицо неподвижным. Таблетка уже начала действовать — мысли стали чётче и острее, — но злость никуда не делась, злость — то была его собственной.

— У меня были более важные дела, — ответил он с той же ленивой вежливостью. — Не всё вращается вокруг вас, госпожа вице-адмирал, как бы вам ни хотелось обратного.

— Более важные дела? — Хромцова рассмеялась — коротко и сухо, без тени веселья. — Позвольте полюбопытствовать, какие же дела могут быть важнее переговоров с человеком, который через несколько часов будет контролировать вашу столицу?

По командному центру пробежал шёпот — едва слышный, но достаточно ощутимый. Офицеры за терминалами услышали эти слова, услышали и приняли к сведению.

Птолемей краем глаза заметил, как генерал Боков сжал челюсти, как Савельев обменялся взглядом с кем-то из своих подчинённых. Они слушали. Все слушали. Благодаря услужливости этого идиота-полковника, весь командный центр превратился в зрительный зал, а разговор с Хромцовой — в публичный спектакль.

— Контролировать Новую Москву-3? — Птолемей позволил скептицизму просочиться в голос. — Сильное слово для человека, который ещё даже не вышел на ее орбиту.

— О, это дело нескольких минут. — Хромцова откинулась на спинку своего командирского кресла, и в этом движении была расслабленность человека, который уверен в своём превосходстве. — Давайте поговорим начистоту, первый министр. Давайте, хотя бы раз в жизни, обойдёмся без политической шелухи.

— Начистоту? — Птолемей приподнял бровь. — От вас — неожиданно.

— Ваши позиции, — Хромцова чуть подняла руку и начала загибать пальцы, — скажем мягко, оставляют желать лучшего. Столичную планету некому защищать. Все боеспособные корабли, которые могли бы хоть что-то противопоставить моей эскадре, находятся сейчас в двух звёздных системах отсюда. Суровцев увёл их в погоню за призраками, а вы, похоже, даже не удосужились его отозвать. Или не успели.

Она сделала паузу, давая словам осесть, давая офицерам командного центра впитать информацию.

— У меня под рукой сорок шесть вымпелов, — её голос стал жёстче. — укомплектованных экипажами, готовыми ко всем. А что у вас, господин первый министр?

Птолемей молчал, и это молчание было красноречивее любого ответа.

— Шесть лёгких кораблей охранения, — продолжала Хромцова с мрачным удовлетворением. — Плюс ваш флагманский «Агамемнон», разумеется. — Она чуть наклонила голову, и в её глазах мелькнуло что-то хищное. — Кстати, господин первый министр, вот что меня интересует.

Птолемей почувствовал, как по спине пробежал холодок.

— Куда вы подевали ваш великолепный линкор? — голос Хромцовой стал почти задушевным, и от этой задушевности хотелось вздрогнуть. — Я видела его на тактической карте час назад. И четыре крейсера рядом с ним… А сейчас? — Она развела руками. — Сейчас я вижу только два несчастных эсминца, которые жмутся к планете. Жмутся так, будто не они должны защищать Новую Москву, а совсем наоборот.

Птолемей почувствовал на себе взгляды — десятки взглядов, в которых читались вопросы, на которые он не мог ответить.

Где «Агамемнон»? Где крейсера? Зачем он их увёл?

— Если вы думаете использовать свой флагман в качестве засадного отряда, — продолжала Хромцова, и в её голосе теперь звучала откровенная насмешка, — то не слишком рассчитывайте на его пробивную мощь. Один линкор против моей эскадры — это даже не смешно.

Птолемей открыл рот, чтобы ответить, но Хромцова его опередила.

— Или… — она сделала паузу, театрально-задумчивую, — или вы решили под шумок удрать? А, господин первый министр? Как уже не раз это делали!

Последние слова она произнесла с той особой интонацией, которая превращает их в обвинение. И Птолемей почувствовал, как кровь приливает к его лицу — горячая волна, которую невозможно контролировать и невозможно скрыть.

Она легко его раскусила. Эта чёртова женщина, эта мятежница и предательница, эта… она поняла. Поняла, что «Агамемнон» и крейсера отведены к судам-генераторам не для засады, не для хитрого манёвра — а тупо для бегства. Его бегства. Персонального и единоличного.

И сказала это вслух.

Птолемей ловил на себе взгляды присутствующих — и в этих взглядах было понимание. Понимание того, что первый министр, который клялся защищать столицу, на самом деле готовил себе путь к отступлению. Понимание того, что слова о «эвакуации сенаторов и министров» были ложью. Понимание того, что их командир — не просто проигрывающий политик, а ещё и трус.

Маска любезного безразличия трещала по швам, и Птолемей чувствовал как теряет контроль над лицом, как румянец заливает щёки и как его губы сжимаются в тонкую злую линию.

Но он не был бы первым министром Российской Империи, если бы не умел контратаковать в самых безнадёжных ситуациях.

— Вы очень самоуверенны, вице-адмирал, — произнёс он, и голос его звучал ровно, почти спокойно — профессионализм брал своё, выработанные годами навыки подавляли эмоции. — Настолько самоуверенны, что, похоже, забыли кое-что важное.

Хромцова чуть прищурилась — её серые глаза стали внимательнее.

— И что же я забыла?

— Вы помните, что случилось примерно две недели тому назад?

Повисла пауза. Короткая, но достаточно ощутимая, чтобы Птолемей заметил: он попал в точку.

— Две недели назад, — продолжал он, и теперь уже в его голосе звучало что-то похожее на удовлетворение, — вы со своими офицерами ворвались на мостик «Агамемнона». Вы были уверены в успехе и думали, что переворот — дело решённое. И что же случилось потом, адмирал?

Хромцова молчала. Её лицо на экране застыло — жёсткое, неподвижное, — и только глаза выдавали эмоции: в них плескался гнев.

— Что-то в итоге вас остановило, — Птолемей позволил себе улыбку. — Или, вернее, кто. Вы помните это, адмирал? Помните, как быстро закончилась ваша маленькая революция?

— К чему вы ведёте? — голос Хромцовой был глухим и опасным.

— К тому, что совсем скоро здесь появятся… люди. — Птолемей чуть наклонил голову. — Люди, при виде которых вы не будете столь дерзки. Которые заставят вас пересмотреть свои первоначальные наполеоновские планы. Так же, как вы пересмотрели их две недели назад.

Он ждал, что эти слова произведут эффект: страха, неуверенности или хотя бы тени сомнения. Первый министр был уверен, что Агриппина Хромцова прекрасно помнит тот день, помнит, как её блестящий план рассыпался в прах, помнит, почему ей пришлось убраться с «Агамемнона» несолоно хлебавши.

Но реакция вице-адмирала оказалась совсем не той, которую он ожидал.

Хромцова не испугалась.

Вместо этого её лицо исказилось яростью — настоящей, неприкрытой, той, которая не ищет выхода в словах, а требует действия. Глаза стали почти чёрными, губы сжались так, что побелели, на шее вздулась жилы.

— Вы, — произнесла она сквозь зубы, и каждое слово падало, как удар, — жалкий, ничтожный человек.

Птолемей отшатнулся — непроизвольно и инстинктивно.

— Вы думаете, что можете меня запугать? — Хромцова подалась вперёд, и её лицо на экране стало огромным, пугающим. — Думаете, что ваши угрозы что-то значат и что я боюсь?

— Вам следует бояться, — Птолемей услышал собственный голос и понял, что тот звучит не так уверенно, как хотелось бы. — Вам следует очень хорошо подумать, прежде чем…

— Слушайте меня! Менее чем через четыре стандартных часа, — Хромцова его перебила, и её голос загремел с такой силой, что, казалось, динамики вот-вот не выдержат, — Новая Москва будет нашей! Вы слышите, министр? Четыре часа! И тогда мы вернёмся к этому разговору. Вернёмся — и продолжим. Лично!

Она резко обернулась к кому-то за пределами экрана:

— Всем кораблям эскадры — «форсаж»! Немедленно!

И в тот же миг связь оборвалась.

Экран мигнул и погас, отрезая Птолемея от Хромцовой, от её ярости, от её угроз. На месте её лица возникла стандартная заставка — логотип планетарной обороны на тёмно-синем фоне.

Но Птолемей уже не видел этого.

— Она, что не поняла⁈ — выкрикнул он, вскочив и шагнув к экрану, словно мог достать сквозь него до женщины, которая только что прервала связь. — Она не поняла, что я имел в виду!

Его голос разнёсся по командному центру — высокий, срывающийся, совсем не похожий на голос уверенного в себе лидера.

— Та маленькая девочка! — Птолемей ткнул пальцем в погасший экран. — Та девочка, которую я держал на коленях, когда вы врывались на мостик! Вы помните⁈

Экран молчал. Тёмно-синий фон равнодушно смотрел на первого министра.

— Вы помните её⁈ — Птолемей почти кричал теперь. — Помните, почему вам нужно остановиться⁈

Тишина.

Офицеры командного центра застыли. Никто не смотрел на первого министра — все отводили глаза, словно стыдились того, что видят.

Птолемей стоял посреди командного центра — один, перед погасшим экраном, с поднятой рукой, которая указывала в пустоту.

Медленно, очень медленно он опустил руку. Затем, первый министр повернулся к тактической карте, которая показывала красные точки вражеской эскадры — теперь они двигались быстрее, гораздо быстрее, приближаясь к столичной планете с той неумолимостью, которая не оставляла места для надежды…