Место действия: звездная система HD 23888, созвездие «Ориона».

Национальное название: «Смоленск» — сектор Российской Империи.

Нынешний статус: спорная территория.

Точка пространства: орбита центральной планеты Смоленск-3.

Дата: 16 августа 2215 года.

Валериан Суровцев чувствовал, как раздражение медленно превращается в холодную ярость. Помехи от новых взорванных контейнеров с нимидийской рудой снова скрыли корабли Василькова, превратив внутренности станции в непроницаемое облако. Опять. Во второй раз.

— Ну что ж, Александр Иванович, — процедил вице-адмирал сквозь зубы, обращаясь к пустому экрану, — прячься, сколько хочешь. Рано или поздно тебе придётся вылезти из своей норы. И тогда…

Он не договорил — внимание привлекла новая отметка на дальних сенсорах. Возмущение пространства, характерная рябь, предшествующая выходу кораблей из гиперпрыжка. Суровцев напрягся, рука непроизвольно потянулась к подлокотнику кресла. Неужели всё-таки Хромцова? Неужели Васильков всё это время не блефовал, и подкрепление действительно…

Возмущение усилилось, пространство словно раскололось, выпуская из своих недр корабли — один за другим, десятками, целой армадой. Вице-адмирал впился взглядом в экран, пытаясь разглядеть опознавательные знаки, и когда увидел — облегчение хлынуло через край, смывая напряжение последних часов.

Сигнатуры идентифицировали вымпелы флота первого министра.

Эскадра Должинкова. Наконец-то.

— Ровно пятьдесят вымпелов, господин вице-адмирал! — голос оператора сенсоров звенел от возбуждения. — Опознаны как корабли Тихоокеанского космофлота! Флагман — линкор «Владивосток»!

Пятьдесят кораблей. Остатки Тихоокеанского флота, сведённые из всех дивизий в одну эскадру после разгрома у Суража-4 и Константинова Вала. И среди них — вице-адмирал удовлетворенно сосчитал отметки — пятнадцать линкоров. Пятнадцать тяжёлых кораблей с главным калибром, способным пробивать любую броню, крушить любые укрепления, превращать в пыль целые станции.

С такой огневой мощью ему больше не нужно было лезть внутрь комплекса, рискуя кораблями в узких коридорах и бесконечных ловушках Василькова. Теперь он мог просто разобрать эту проклятую промстанцию на молекулы — методично, неторопливо, слой за слоем, пока от неё не останется ничего, кроме облака раскалённых обломков.

И никакие хитрости контр-адмирала императорского флота его не спасут.

Валериан Николаевич позволил себе глубокий вдох — первый за многие часы, когда напряжение действительно отпустило. Всё это время, пока он выкуривал Василькова из его норы, где-то на краю сознания жила тревога: а что если первым подкрепление придёт не к нему, а к врагу? Что если Хромцова или «балтийцы» появятся раньше Должинкова? Что тогда?

Теперь эта тревога растворилась без следа. Свежие полсотни вымпелов за спиной, в их числе полтора десятка линкоров, абсолютное превосходство в огневой мощи. Даже если императорские корабли каким-то чудом появятся сейчас — они опоздали. Слишком поздно что-либо исправить.

— Входящий вызов с «Владивостока», — доложил оператор связи. — Контр-адмирал Должинков запрашивает соединение.

— Принять.

Экран мигнул, и на нём появилось лицо Никиты Викторовича. Немолодой, высокий офицер с седеющими висками и глубокими морщинами вокруг глаз выглядел усталым — впрочем, после всего, что он пережил, это было нормально…

— Господин, вице-адмирал, — Должинков кивнул в знак приветствия. — Прибыли согласно приказу. Эскадра в вашем распоряжении.

— Рад видеть вас, Никита Викторович. — Суровцев не скрывал удовлетворения. — Ваше прибытие как нельзя кстати. Сколько времени вам потребуется на восстановление систем и прибытие в сектор?

— Около часа, может чуть больше. Переход был форсированным, некоторые корабли нуждаются в дополнительной калибровке навигационного оборудования. Плюс расстояние…

— Понял. Используйте это время. Когда будете готовы — подводите вымпелы вплотную к станции.

Должинков кивнул, но прежде чем отключиться, задержался:

— Разрешите вопрос, господин вице-адмирал. Какова обстановка? Что у вас здесь произошло?

Суровцев коротко обрисовал ситуацию: засада Василькова, бой в коридорах, эвакуация гражданских, помехи от нимидийской руды. Должинков слушал молча, его лицо оставалось непроницаемым, но Валериан Николаевич заметил, как что-то мелькнуло в глазах контр-адмирала при упоминании имени противника.

— Васильков, значит, — произнёс Никита Викторович, когда вице-адмирал закончил. — Сам Васильков здесь. Снова на «Афине»?

— Именно. И ещё семь вымпелов его эскадры. Все они сейчас заперты внутри станции.

Контр-адмирал Должинков помолчал секунду, словно обдумывая услышанное. Потом спросил:

— Не понимаю, почему он позволил загнать себя в ловушку? Контр-адмирал Васильков не из тех, кто совершает подобные ошибки.

— Потому что он глуп и самонадеян, — отмахнулся Валериан Николаевич. — Решил, что может захватить целую звездную систему горсткой кораблей. Полетел сюда, рассчитывая на собственную гениальность и, возможно, на помощь своих дружков-балтийцев. — Усмешка Суровцева стала шире, превращаясь в торжествующую улыбку. — Но помощь так и не пришла. Возможно они его просто кинули. В любом случае ваш Василькова просчитался, Никита Викторович. И теперь заплатит за свою самонадеянность.

Должинков по-прежнему молчал. Его лицо ничего не выражало, но Суровцев заметил, как контр-адмирал отвёл взгляд в сторону — словно не желая смотреть в глаза собеседнику.

— Понятно, — произнёс, наконец, Никита Викторович. — Что ж, мы будем готовы через час.

Экран погас, и Валериан Николаевич откинулся в кресле, позволяя себе несколько минут отдыха. Всё складывалось наилучшим образом. Подкрепление прибыло, огневая мощь многократно возросла, Васильков заперт без надежды на спасение. Оставалось только дождаться, пока корабли контр-адмирала Должинкова восстановят системы, и тогда…

Тогда можно будет закончить начатое.

Но, в ожидании этого следовало узнать, что происходит в остальной части империи. Суровцев снова вызвал «Владивосток»:

— Никита Викторович, пока ваши люди работают над системами — расскажите, что нового в «Новой Москве»? Какова обстановка?

Должинков появился на экране — он уже успел отойти от пульта связи и теперь сидел в своём командирском кресле, просматривая какие-то документы.

— Обстановка стабильная, господин вице-адмирал. Все повреждённые корабли Тихоокеанского флота поставлены на стапели столичных орбитальных верфей. Ремонт идёт по графику. «Золотые» крейсера, те что пострадали в бою, тоже восстанавливаются.

— А что там с Усташи? — Суровцев нахмурился. Вице-адмирал Валид Усташи, несостоявшийся командующий Тихоокеанским флотом был непредсказуемым союзником. Талантливый тактик, но с отвратительным характером и манией величия.

— Улетел, — Должинков пожал плечами. — Снова поругался с первым министром из-за чего-то и психанул. Сел на свой линкор «Силистрия» и отправился в Тульский Промышленный Пояс.

— Зачем?

— Сказал, что не желает дожидаться, пока новые дредноуты с верфей доползут до «Новой Москвы». Хочет принять их на месте и начать формировать эскадру прямо там. Ну и заодно, — Никита Викторович позволил себе тень усмешки, — поторопить корабелов и техников. Чтобы те ускорили ввод в строй новых линкоров и крейсеров.

Суровцев покачал головой. Типичный Усташи — вспыльчивый, нетерпеливый, неспособный сидеть на месте. Впрочем, в данном случае его отсутствие было даже на руку. Меньше конфликтов, меньше борьбы за влияние. Пусть сидит в своём Тульском Поясе и формирует эскадры — главное, чтобы не мешался по ногами и снова не мутил воду.

— Понятно. Благодарю за информацию, Никита Викторович. Итак, жду вас.

Час прошёл в томительном ожидании.

Валериан Николаевич следил за тем, как корабли Должинкова один за другим завершают калибровку систем и выстраиваются в колонну. Вот уже они занимают позиции вокруг станции. Огромная сила, способная сокрушить любую оборону. И теперь эта сила была в его распоряжении.

Когда последний корабль доложил о готовности, Суровцев отдал приказ:

— Всем вымпелам — построение для бомбардировки. Цель — промышленный комплекс. Огонь по готовности. Главным калибрам линкоров — приоритет на несущие конструкции. Разбираем эту жестянку слой за слоем.

Первые залпы сорвались с батарей «Новороссийска» и ушли к станции. За ними — второй залп, третий, четвёртый. Крейсера Суровцева открыли огонь синхронно, превращая пространство перед станцией в сплошной поток плазмы.

А потом заговорили линкоры Должинкова.

Главный калибр тяжёлого корабля — это не просто орудие. Это воплощённая мощь, концентрированная энергия, способная пробить любую защиту. Когда пятнадцать линкоров открыли огонь одновременно, станция содрогнулась — даже на расстоянии нескольких десятков километров было видно, как вспышки попаданий расцветают на её поверхности, как рвётся металл, как разлетаются в стороны обломки модулей.

Суровцев смотрел на это и хищно улыбался. После эвакуации гражданских его совесть была чиста. Никто не посмеет обвинить его в жестокости — он дал людям уйти, он соблюдал перемирие. А теперь — теперь он просто уничтожал врага. Это война, а на войне враги гибнут.

Но по мере того как бомбардировка продолжалась, улыбка вице-адмирала начала меркнуть.

Что-то было не так.

Он присмотрелся к экрану, анализируя паттерны огня. Его собственные крейсера работали безупречно — методично, точно, концентрируя удары на ключевых узлах станции. Но корабли Должинкова… корабли Должинкова вели себя странно.

Их орудия стреляли реже. Не намного — но для глаза профессионала заметно реже, чем следовало бы при полной боевой нагрузке. И цели… цели они выбирали какие-то второстепенные. Вместо того чтобы бить по несущим конструкциям, по энергоузлам, по критически важным модулям — они размолачивали периферийные секции, уже и без того повреждённые в предыдущих обстрелах и ничего не значащие.

Суровцев нахмурился. Случайность? Некомпетентность канониров? Или…

Обвинения Валида Усташи всплыли в памяти непрошено, как дурной сон, который никак не удаётся забыть. Там, в кабинете Грауса, сутки тому назад, османский вице-адмирал прямо обвинил Должинкова в сговоре с врагом.

Тогда Суровцев отмахнулся от этих обвинений. Усташи известен своей паранойей, своей склонностью видеть предателей за каждым углом, своей манией преследования. Половина офицерского корпуса, по его мнению, состояла из тайных сторонников императора, только и ждущих момента, чтобы воткнуть нож в спину.

Но сейчас, глядя на экран, где отчётливо было видно, как канониры Тихоокеанского флота работают вполсилы…

Васильков ведь отпустил Должинкова. Этот факт не давал Суровцеву покоя. После боя у Константинова Вала, когда «Владивосток» была поврежден и беспомощен, а наш Никита Викторович со своим экипажем находился полностью во власти победителя — контр-адмирал императорского флота мог легко захватить или уничтожить флагман противника. Триста пятьдесят человек экипажа, включая самого Должинкова — ценные пленники или мёртвые враги, на выбор.

Вместо этого Васильков их отпустил. Просто отпустил, без условий, без требований, без торга. Почему?

Что он знал такого, чего не знал Суровцев? Какой расчёт стоял за этим странным великодушием?

Валериан Николаевич стиснул зубы, отгоняя непрошеные мысли.

Нет. Нельзя поддаваться подозрениям. Контр-адмирал Должинков — единственный старший офицер Тихоокеанского космического флота, который сейчас на его стороне. Единственный, кто может помочь завоевать доверие среди офицеров, для которых Валериан Николаевич — чужак, пришелец из другой эскадры. Без поддержки Никиты Викторовича управлять этим флотом будет неизмеримо сложнее.

Кроме того — даже если канониры Должинкова работают не на полную мощность, разрушения всё равно копятся. Станция медленно, но верно превращается в груду обломков. Рано или поздно — пусть на пару часов позже, чем хотелось бы — кораблям Василькова придётся выйти наружу. Или сгореть заживо в этом аду.

Вице-адмирал принял решение. Промолчать. Не устраивать конфликт. Потерпеть лишний час бомбардировки, но сохранить потенциального союзника в борьбе за кресло нового командующего основным флотом первого министра.

Политика. Проклятая политика, от которой никуда не деться даже в разгар войны.

Между тем бомбардировка продолжалась.

Час сменялся часом, и станция постепенно умирала под непрекращающимся градом плазменных зарядов. Внешние модули — те, что ещё уцелели после предыдущих обстрелов — превращались в оплавленные руины, их металлические каркасы изгибались и лопались под чудовищным жаром. Несущие конструкции прогибались, разрывались по сварным швам, разваливались на части, выбрасывая в вакуум фонтаны обломков и замерзающих газов.

Суровцев наблюдал за разрушениями на экране внешнего обзора, и зрелище одновременно завораживало и ужасало. Промышленный комплекс, построенный десятилетия назад, результат труда десятков тысяч рабочих, роботов и инженеров — превращался в груду искорёженного металла. Модуль за модулем, секция за секцией. Станция умирала медленно, мучительно, и каждое попадание главного калибра вырывало из неё новый кусок плоти.

Облако обломков вокруг комплекса росло с каждой минутой. Куски обшивки, оторванные антенны, фрагменты внутренних конструкций — всё это кружилось в пространстве, создавая вокруг станции своеобразный кокон из мёртвого металла. Любой корабль, попытавшийся приблизиться, рисковал получить повреждения от столкновений с этим мусором.

Но кораблям Суровцева приближаться и не требовалось. Они находились на безопасной дистанции и методично, залп за залпом, разбирали станцию на части.

Вице-адмирал следил за разрушениями и мысленно прикидывал: ещё пол часика, может минут сорок — и плазма доберётся до центрального сектора. До того места, где прятались корабли Василькова. И тогда контр-адмиралу придётся выбирать: выйти и принять бой на открытом пространстве — или сгореть вместе со станцией, похоронив себя и своих людей под обломками.

В любом случае — конец был близок. Валериан Николаевич чувствовал это с почти физической ясностью. Ещё немного терпения, ещё немного времени — и Васильков, его вечный соперник, его проклятие с курсантских времён, перестанет существовать.

Когда на экране связи замигал входящий вызов. Суровцев взглянул на идентификатор — и усмехнулся.

«Афина». Васильков собственной персоной.

— Принять, — распорядился вице-адмирал. Интересно, что он скажет? Будет умолять о пощаде? Предлагать сдачу?

Экран ожил, и на нем появилось лицо контр-адмирала Василькова…

…Я смотрел на Суровцева через экран и не мог удержаться от улыбки.

Мой наивный недруг думал, что победил. Это было написано на его лице — самодовольство, торжество, предвкушение скорой расправы. Бедный Валериан. Он так и не научился видеть дальше собственного носа. Так и не понял, что настоящая победа — это не только огневая мощь и численное превосходство. Это информация. Это понимание противника. Это способность предвидеть его действия и использовать их против него самого.

Всё это время, пока он гонялся за мной по коридорам станции, пока устраивал бомбардировки и требовал капитуляции — я ждал. Не просто прятался, не просто тянул время ради самого времени. Я ждал конкретного момента.

И этот момент наконец настал.

— Решил попрощаться, Александр Иванович? — голос вице-адмирала сочился ядом и самодовольством. — Или наконец понял, что пора сдаваться?

— Ни то, ни другое, — я откинулся в кресле, демонстрируя полное спокойствие, хотя сердце билось быстрее обычного. — Просто хотел поболтать. Обсудить тактические нюансы, так сказать.

— Какие ещё нюансы? — Суровцев нахмурился.

— Ну, например… — я сделал паузу, наслаждаясь моментом, — твои канониры не слишком-то стараются, Валериан Николаевич.

Лицо Суровцева окаменело. Он понял, что я тоже это заметил. Но признавать это вслух не собирался.

— Это тебя все равно не спасет, — процедил вице-адмирал, зло усмехаясь.

— Взгляни на карту. — Я чуть повернул голову, указывая на тактическую карту за моей спиной. — Прямо сейчас.

Суровцев нахмурился, не понимая, что происходит А потом — потом на карте за моей спиной вспыхнула новая отметка. Возмущение пространства, характерная рябь гиперперехода.

Кто-то выходил из подпространства.

Я видел, как вице-адмирал рефлекторно обернулся к собственной тактической голограмме. Видел, как его глаза расширяются — сначала от удивления, потом от узнавания, потом от чего-то похожего на ужас.

— Это уже спасло меня, Валериан, — произнёс я, и улыбка на моих губах стала почти ласковой.

Я отключил связь прежде, чем он успел ответить.

А на картах — и его, и моей — продолжали расцветать новые отметки…