На дворе был последний вторник марта, в воздухе уже веяло весенним теплом. Но утро выдалось туманным и холодным. Артуро чувствовал себя больным и вялым, ему казалось, что у него внутри навсегда поселился ледяной ветер, который без конца задувал в последние дни. Сидя в кресле и завернувшись в теплое одеяло, принесенное ему доньей Матильдой, он слушал, как гудит улица. Вот уже несколько часов, как весь город окутала странная атмосфера: с трудом сдерживаемая эйфория одних смешивалась с животным страхом других. Все, уже не скрываясь, говорили о Франко и националистах. «Он покончит с бардаком, в котором мы живем, остановит голод и вернет, наконец, все на свои места!» – с жаром вещал дон Иполито. Донья Матильда молчала, но в глубине души хотела, чтобы кошмар, затянувшийся почти на три года, так или иначе закончился. «Это длится слишком долго, – думала она про себя. – Пусть уже, наконец, победит хоть кто-нибудь». Артуро сбросил одеяло и поднялся, чувствуя себя разбитым, словно в лихорадке. Высунувшись на балкон, он увидел отражение того, что происходило внутри пансиона. Одни были веселы, улыбались и сгорали от нетерпения, но до поры благоразумно сдерживали себя. Другие – и мужчины, и женщины – отводили глаза, вжимали голову в плечи и шли быстро, стараясь добраться до безопасного места, не вызвав лишних подозрений.

Покой пансиона нарушила трель дверного звонка. Было слышно, как Кандида, шаркая, идет открывать. Через мгновение служанка постучала в комнату Артуро.

– Это сеньорита Тереса и Мерседес.

Он вышел в коридор. Тереса бросилась к нему и обняла, не скрывая своей радости.

– А мы за тобой, Артуро!

– И куда вы хотите пойти?

– На улицу. Грузовики с солдатами-националистами уже въезжают в город по Кастельяне. Народ празднует. Все закончилось! Война закончилась!

Мерседес благоразумно стояла в стороне. Артуро поздоровался с ней, дотронувшись до плеча. Его сдержанность резко контрастировала с возбуждением Тересы.

– Я сказала Мерседес, что мы сегодня же поедем в Мостолес.

Артуро хмуро посмотрел на нее.

– Не торопись, Тереса. Выжди немного, чтобы посмотреть, как пойдут дела. Сейчас ничему нельзя верить.

– Волноваться не о чем. У нас вести от Марио, – ее глаза распахнулись так, что, казалось, выскочат из орбит, улыбка растянулась еще больше, не вмещая всю ее радость. – Они с близнецами вот-вот будут дома. Я уже предупредила родителей, чтобы они готовились возвращаться.

Артуро не разделял энтузиазма Тересы, у него не было сил даже, чтобы просто улыбнуться. Он устало вздохнул.

– Не знаю, Тереса…

– Война закончилась, Артуро. Пойдем на улицу, погода отличная…

– Я не очень хорошо себя чувствую, – оборвал он ее, качая головой. Затем поднял руку к шее. – И горло болит. Я лучше посижу дома.

Улыбка Тересы застыла. Она перевела взгляд с Артуро на Мерседес.

Подошла Кандида с подносом, заставленным чашками.

– Глоточек цикория? Хорошего, не подумайте ничего такого.

Донья Матильда встретила их в гостиной спокойной улыбкой. Рядом с ней сидели Мануэла (превратившаяся в высокую тощую девушку), ее бабушка Маура и дон Сатурнино. Не хватало только дона Иполито, который вышел на улицу, едва услышав крики о том, что войска Франко уже входят в Мадрид. Они с Тересой единственные радовались торжественному приходу долгожданного славного мира. Остальные воспринимали итоги войны несколько иначе. Дон Сатурнино был очень обеспокоен. С самого начала войны школу, в которой он вел занятия, превратили в казармы. И все же, несмотря на бомбежки, голод и резкое увеличение числа сирот, он продолжал вести занятия, во многом благодаря усилиям Министерства просвещения, делавшего все, чтобы не лишать детей возможности учиться. Школы организовывались в частных квартирах, заброшенных зданиях и особняках, в любом помещении, способном относительно безопасно вместить много детей школьного возраста. После победы националистов и поражения республиканцев дон Сатурнино боялся за свою судьбу. Судя по всем признакам, таким, как он, не светило ничего хорошего, хотя за всю войну он не сделал ни одного выстрела. Как и многие другие испанцы, он вступил в профсоюз работников образования. Без этого находить пропитание, работать и выживать в Мадриде, находившемся в осаде с 1936 года, было попросту невозможно. Помимо этого, он был членом объединения трудящихся при одном из министерств Республики. Согласно закону «О политической ответственности», этого уже было достаточно, чтобы подвергнуть его как минимум чистке. Он думал над тем, чтобы бежать, но не знал, куда и не располагал для этого средствами. Вернуться в родную деревню было невозможно, она с самого начала войны находилась под националистами и шансов столкнуться с доносом со стороны соседей было больше, чем в городе. Поэтому он решил остаться в надежде, что ручьи крови не превратятся в реки и что новые власти с уважением отнесутся к труду скромного преподавателя, который провел всю войну, обучая чтению, письму, сложению и вычитанию детей в возрасте до десяти лет.

Положение доньи Матильды сильно осложнилось в январе 1937 года, когда правительство особым декретом обязало все гостевые дома завести журнал постояльцев и указывать в нем их личные данные и регистрировать прибытие и убытие. В то время она еще укрывала у себя деверя-священника и сопровождавших его Фелису и Дори. Ситуация постепенно сделалась невыносимой и опасной для всех, и они связались с «Синей помощью» и через них запросили убежища в чилийском посольстве. Летом 1937 года священника и монашек эвакуировали во Францию. К ним прибилась Хулия Креспо, оставшаяся без работы после того, как хозяйка рыбной лавки бесследно исчезла в конце 1936 года. Все четверо нашли себе место: дон Авелино, деверь доньи Матильды, осел при приходе на задворках Тулузы, где его приютил знакомый священник. Монашки поселились в доме призрения при границе – там предоставляли кров всем, кто, как они, бежали от верной смерти. А Хулита познакомилась с французским дельцом, сколотившим небольшое состояние, и вышла за него замуж. Каждый месяц тайком от мужа она посылала в пансион деньги и продукты. Благодаря этой помощи и тому, что Артуро привозил в Мадрид, возвращаясь с фронта, смогли избежать голодной смерти донья Матильда, Лела, Маура и дон Иполито, оставшийся без средств к существованию с момента ареста газеты и не заплативший с тех пор донье Матильде ни единой песеты. Дон Сатурнино, в свою очередь, скрепя сердце отдавал донье Матильде практически всю свою скромную зарплату на еду и на мыло (единственную «роскошь», которую позволяли себе жильцы пансиона, когда оно появлялось в магазинах).

Тереса и Мерседес выпили по чашке дымящегося цикория и вышли на улицу. Они собирались поехать в Мостолес при первой возможности, несмотря на предупреждения Артуро. Мерседес испытывала противоречивые чувства: с одной стороны, она хотела вернуться домой, с другой – боялась этого: все так изменилось, стало таким непохожим на то, что было раньше. Ее мать умерла, и теперь Мерседес носила ей цветы к братской могиле на Восточном кладбище. Она ничего не знала про Андреса, от которого по-прежнему не было никаких вестей. Но больше всего ее терзали мысли о ребенке. И хотя ей сказали, что он умер, Мерседес до сих пор чувствовала его внутри. Единственным, что поддерживало в ней стремление бороться во все эти месяцы страха и нищеты, была надежда вновь встретиться с Андресом и вернуться к жизни, полетевшей вверх тормашками летом 1936 года.

Толпу охватила эйфория, буквально висевшая в воздухе. Дети, женщины и старики приветствовали мужчин, заходивших в Мадрид с севера и заполнявших собой широкий бульвар Кастельяна. Кто-то шел пешком, другие ехали на грузовиках. Войска двигались плотно, руки подняты в римском салюте. Над их головами то и дело раздавалось: «Да здравствует Франко!», «Да здравствует Испания!». Кто-то пел «Лицом к солнцу»[41], кто-то – «Песнь легионера»[42]. Лица солдат светились от столь долгожданного и, казалось, обретенного счастья. Они с трудом прокладывали себе дорогу сквозь толпу, которая следовала за колоннами, повторяя торжественные крики и лозунги и приветствуя мужественных улыбающихся воинов. Во многих окнах был вывешен флаг националистов (двухцветный, красно-желтый. Республиканские триколоры[43] внезапно исчезли). Люди словно только и ждали подходящего момента, чтобы их вывесить: манильские шали, навесы, шитые золотом покрывала, все шло в ход, чтобы продемонстрировать бескрайнюю радость измученных горожан, заждавшихся своих освободителей.

Тереса снова заразилась энтузиазмом окружавшей ее толпы. Девушки шли, держась за руки, чтобы не потеряться в толчее. Мерседес смотрела на происходящее удивленно, боязливо, не веря, что все закончилось. Да, думала она, на смену войне пришел долгожданный мир, но мир отравленный. Слишком много было ненависти, слишком много страха, слишком много потерь, слишком много пропавших без вести.

Когда они дошли до площади Сибелес, воодушевление толпы достигло своего пика. Река людей, текшая по Гран-Виа, сливалась здесь с потоком, спускавшимся по Кастельяне от старого ипподрома. С грузовиков, забитых националистами, спрыгивали солдаты, завернутые в флаги, гремели лозунги и вздымались руки, словно пытавшиеся коснуться солнца. Народ вскидывал руки в римском салюте и кричал здравицы Франко и Испании.

Неподалеку, стоя у легковой машины, болтала затянутая с головы до ног в военную форму группа фалангистов. Когда девушки прошли мимо них, те встрепенулись и засыпали их комплиментами. Не раздумывая, Тереса схватила Мерседес за руку и направилась к ним. Солдаты, завидев, что девушки возвращаются, заулыбались и приосанились.

– Как дела, красотки?

– Вы не знаете, как можно добраться до Мостолеса? – прямо спросила их Тереса.

– А зачем тебе в Мостолес? – поинтересовался самый высокий из группы, шагнув вперед с залихватским видом и широко улыбнувшись.

– Моя подруга оттуда. Ей нужно узнать, что с ее домом и не вернулся ли ее муж. Красные арестовали его летом 1936-го, и мы до сих пор ничего о нем не знаем.

Солдат заинтересованно посмотрел на Мерседес.

– Не волнуйся за своего мужа, мы найдем его, и ему воздастся за страдания, причиненные марксистскими свиньями!

– Я даже не знаю… – пробормотала Мерседес с глазами, полными слез, – жив он или мертв.

– Вот что, если хотите, я могу отвезти вас в Мостолес, но к вечеру я должен быть в Мадриде.

Тереса и Мерседес переглянулись и улыбнулись.

– Ты правда это сделаешь? – спросили они его почти одновременно.

Фалангист шагнул в сторону, открыл дверцу машины и жестом предложил им сесть. Остальные принялись зубоскалить над товарищем. Девушки согласились без колебаний. Сев в машину, они нервно схватили друг дружку за руки. Молодой солдат сел за руль и, глядя на них в зеркало заднего вида, сказал:

– Меня зовут Хорхе Вела. А вас, красавицы?

Познакомившись со своими пассажирками, фалангист завел двигатель, и они двинулись в дорогу. Водитель оказался симпатичным, воспитанным, галантным и очень привлекательным парнем: выдубленная солнцем и ветром кожа, густые черные напомаженные волосы, мускулистые крепкие руки, мощная жилистая шея, большой кадык, ходивший вверх и вниз. Он был интересный и сильный. Машина ехала медленно, приходилось продираться сквозь толпу. Шесть раз их останавливали для проверки документов, но стоило водителю предъявить свои бумаги, как проверяющие вставали по стойке смирно, щелкали каблуками и выбрасывали руку в римском салюте. Затем отдавали ему честь и услужливо пропускали автомобиль.

Дорога оказалась забита грузовиками, легковыми машинами и пехотой различных полков: на своем пути они видели африканцев в их непривычных одеждах, фалангистов, саперов. Всем им не терпелось триумфально войти в Мадрид. Видели они и тех, кто в отчаянии, плескавшемся на дне испуганных глаз, бежал из города в неизвестность.

Хорхе показал им на вереницу стоявших на обочине грузовиков с провизией, приготовленной для раздачи населению.

– А нас уверяли, что все это ложь, – сказала Тереса, пригнув голову, чтобы лучше видеть, что происходит за окном.

– Франко никогда не врет, – убежденно ответил водитель. – Голод, нищета и вся та мерзость, которую Республика и ее защитники насаждали по всей стране, закончились. Отныне наш каудильо будет править Испанией твердой рукой и разберется с ордами красных, причинивших испанскому народу столько боли и страданий.

Эти слова заставили Мерседес сжаться. Тон Хорхе Велы и выражение лица, на котором только что сверкала беспечная улыбка, – все изменилось. Он посуровел, посерьезнел, мышцы на шее и на руках, крепко державших руль, напряглись, словно налившись яростью. А Тереса не заметила этой перемены или не придала ей значения и продолжила рассматривать в окне вереницу синих рубашек, красных беретов, блестящих портупей, заколотых на груди плащей, начищенных сапог и гладко выбритых, сытых, улыбающихся лиц. Вот уже много месяцев ее представления о счастье сводились к этому дню, когда одни уйдут навсегда, уступив место другим. Она была пьяна от переполнявшего ее восторга. Мерседес же удивлялась тому, как война изменила образ мысли людей, их суждения о прошлом, их видение настоящего и их планы на будущее. С одной стороны, всем и каждому повсюду виделись призраки и злодеи, повинные во всем дурном, что только происходит в мире, в том числе и в тех зверствах, которые люди творили своими руками. С другой, многие внезапно ослепли и перестали замечать то, против чего следовало бы протестовать, стараясь не лезть в дела, которые, по их словам, их не касались. На самом деле, эти люди просто предпочитали отворачиваться, когда у них под носом творились самые страшные несправедливости, только бы самим не стать их жертвой.

Через час с небольшим они наконец-то добрались до Мостолеса. Мерседес очень нервничала. Машина углубилась в пустынные и на вид совершенно заброшенные улицы и, следуя указаниям Мерседес, направилась к ее дому. Водитель и пассажирки почти не говорили, стараясь не пропустить нужный поворот направо или налево. Некоторые дома лежали в руинах, что было неудивительно: перед тем как националисты вошли сюда в ноябре 1936-го, село бомбили. Картина была все та же: шрамы войны, привычные глазу разрушения и смерть. На углу своей улицы Мерседес попросила остановиться. Машина плавно затормозила. Тереса и Мерседес, не выходя из машины, неподвижно и молча уставились вперед, в лобовое стекло, словно не веря своим глазам. Хорхе повернулся к ним. Увидев выражение их лиц и направленный вперед взгляд, он нервно дернулся и тоже посмотрел в ту сторону. У одного из домов по центру улицы обвалилась крыша. Фасад остался целым, но было видно, что внутри все разрушено.

– Это твой дом?

Мерседес едва заметно кивнула. Ее подбородок дрожал. Хорхе открыл дверцу и вышел из машины.

– Это шрамы борьбы не на жизнь, а на смерть за возвращение свободы. У нас впереди много работы, чтобы поднять Испанию с колен, сделать ее свободнее и величественнее!

Голос Хорхе звучал гулко и далеко, слух Мерседес словно приглушал все звуки, оберегая ее. Девушка растерянно вышла из машины. Ей даже в голову не приходило, что ее дом может пострадать от бомбежек. Обыкновенный сельский дом, ничего подозрительного, ничего опасного. Кому понадобилось превращать его в развалины? Мысль о том, что снаряды и бомбы всегда попадают в других, была частью защитного механизма, не дававшего страху одолеть рассудок и заблокировать инстинкт выживания. Ее организм освоил эту хитрость после бессчетного количества часов, наполненных переживаниями, бесконечного страха перед громкими звуками, сначала это были сирены, а затем разрывы бомб, заставлявшие дрожать стены и трескаться потолок, превращая внешне надежное укрытие в могилу. В первые дни они каждый раз в ужасе мчались в убежище, но со временем стали спокойно перемещаться под бомбами. Приходилось выбирать между риском быть похороненным заживо в убежище или погибнуть от разрыва бомбы. Наконец наступил момент, когда они перестали выходить из дома, услышав сирены, и, не обращая внимания на далекие и близкие взрывы, продолжали жить обычной жизнью. Разговаривали себе вполголоса и гадали, достанет или не достанет их на этот раз бомба или снаряд. И так до тех пор, пока очередная сирена не возвестит, что опасность на время миновала.

Внезапно Мерседес разом осознала все, что отняла у нее война: мать, ребенка, дом. Ее семейный очаг погиб в абсурдной борьбе, к которой она не имела никакого отношения. Отчаяние сдавило грудь, ее захлестнул страх, что она может никогда больше не увидеть Андреса, не почувствовать его объятий, не прикоснуться к нему.

Тереса вышла из машины, подошла к Мерседес и погладила по плечу, пытаясь утешить.

– Что думаешь делать теперь?

Вопрос звучал наивно. Жить Мерседес было негде, а значит, возвращение домой пока значительно усложнялось.

– Не знаю… – Слезы полились у нее из глаз, но она сглотнула слюну и сдержала плач. – Я ничего не знаю… И ничего не понимаю…

Медленно, опираясь на Тересу, Мерседес подошла к порогу своего дома. Выбитая дверь лежала в стороне. Внутри все представляло собой гору мусора из досок и балок чердачного перекрытия. Через отверстие в крыше, как через кровоточащую рану, просачивалось голубое весеннее небо. Мерседес шагнула вперед, намереваясь войти в дом.

– Лучше не делай этого, – остановил ее Хорхе. – Это может быть опасно.

Мерседес остановилась и повернулась к нему.

– Но там все мои вещи, посуда… Все, что осталось от матери и отца.

– Забудь, – ответил тот, подходя ближе, засунув руки в карманы. – Ты ничего там не найдешь. Скорее всего, все уже разграбили, – он умолк на мгновение и заглянул в дверь, как бы оценивая ущерб. – К тому же здесь легко пораниться, а я в некотором роде отвечаю за твою безопасность.

– Тогда иди ты, – решительно сказала ему Тереса.

Хорхе глянул на нее, потом на Мерседес, выкатил грудь, как павлин расправляет хвост, и кивнул головой.

– Хорошо. Ждите здесь, ладно? А я пойду погляжу, есть ли там хоть что-то, что стоило бы попытаться спасти.

Мерседес смотрела, как Хорхе входит в то, что когда-то было прихожей. Осторожно пробравшись между навалившимся с разбитого потолка мусором, он первым делом зашел в кухню. Вышел оттуда, качая головой: «Битая посуда и ничего больше». С тем же результатом заглянул в гостиную, в кладовку и в спальню сеньоры Николасы.

– Ну есть там что-нибудь? – беспокойно спросила Мерседес, увидев его снова.

– Ножки от кровати. Шкаф разломали в щепки, видимо, на дрова.

Парень снова исчез из виду, и Тереса с Мерседес внимательно слушали, как хрустит мусор под его ногами, как в доме что-то потрескивает. Наконец Хорхе вернулся, лавируя между грудами мусора. В воздухе, словно танцуя, повисла туча пыли, оседая на его безукоризненно отглаженной синей рубашке и блестящих сапогах. Хорхе засунул голову в последнюю дверь.

– Здесь даже кровати не осталось. Пустота и разруха. Тебе, как и многим другим, придется начинать все с нуля. Но мы справимся, вместе мы восстановим и этот дом, и другие, разрушенные войной. Испания снова будет достойным местом для жизни!

Мерседес никак не отреагировала на пылкие обещания и стояла, глядя на картину разрухи и запустения, пытаясь принять все как есть. Тереса крепко обняла подругу.

– Можешь оставаться у нас столько, сколько захочешь. Ты же знаешь, что я на твоей стороне.

– Я потеряла все… – ее дрожащий голос тронул Тересу. – Все, что у меня осталось, – это надежда отыскать Андреса… Тереса, – и она умоляюще посмотрела на нее. – А что, если я потеряла и его?

– Не говори так.

В этот момент Хорхе вышел из дома, отряхивая от пыли рубашку и штаны. Тереса отодвинулась, чтобы пропустить его, и спросила:

– Хорхе, ты не знаешь, как можно разыскать ее мужа?

– Нужно отыскать дядю Маноло! – неожиданно воодушевившись, выкрикнула Мерседес. – Может, у него есть какие-то новости.

Они сели в машину и медленно поехали к дому старого Маноло. Выйдя из машины, Мерседес услышала сухой стук топора о дерево, кто-то колол дрова. На какое-то время воцарилась тишина, потом раздался новый удар. Мерседес с облегчением выдохнула, всю дорогу она боялась обнаружить и здесь пустой или разрушенный дом. Хорхе остался в машине, полируя сапоги ветошью, а Мерседес и Тереса подошли к забору и толкнулись в калитку. Старик стоял к ним спиной. Скрип петель заставил его насторожиться и обернуться с занесенным колуном. Увидев Мерседес, он замер, пристально глядя на девушку. Выражение его лица осталось неизменным, словно Маноло ее не признал.

– Дядя Маноло, это я, вы меня не узнали?

Колун упал на землю.

– Боже правый, Мерседес, конечно, узнал, – Маноло бросился к ней. – Как же я могу тебя не узнать, если видел, как ты появилась на свет? Святые небеса, девочка, наконец-то ты вернулась.

Он почти не изменился: такой же тощий и жилистый, такой же старый и сморщенный.

– Помнишь Тересу, сестру Марио?

– Да, конечно, помню. Ему удалось выбраться?

Тереса кивнула, довольно улыбаясь.

– Это хорошо, он славный малый. Надеюсь, война его не изменила.

– Уверена, что нет.

Дядя Маноло повернулся к Мерседес и, взяв ее за руки, сказал:

– Хорошо выглядишь… Разве что похудела сильно. Я слышал, вы в Мадриде порядком поголодали. Как вы сюда добрались?

– Нас подвез один очень любезный молодой человек, – Мерседес умолкла и опустила глаза. – Дядя, я была дома…

– Не переживай из-за дома, отстроимся заново.

– Вы знаете что-нибудь об Андресе? Я ничего не слышала о нем с того самого дня, как его забрали.

Расчувствовавшись, Маноло сжал ее руку. Его глаза увлажнились, и он едва заметно улыбнулся.

– Андрес был здесь примерно месяц назад.

Лицо Мерседес осветилось радостью, неуверенная улыбка постепенно расползалась все шире и шире. Она посмотрела на Тересу, которая тоже счастливо улыбалась.

– Так, значит, он жив?.. – пробормотала девушка, и старик кивнул, продолжая крепко сжимать ее руку, словно пытаясь таким образом выразить свою радость. – Он жив! Боже мой, он жив!

Маноло рассказал ей о тайном ночном визите Андреса и о том, почему он был должен вернуться обратно. Старик не стал упоминать ни о плачевном состоянии узника, ни об отчаянии, ни о том, что только воспоминания о Мерседес заставляли Андреса противиться смерти. Он смягчил краски, насколько это было возможно. Говорить правду не имело смысла.

– Я надеюсь, что уже скоро все вернутся. Пойдем со мной, я хочу тебе кое-что дать.

Тереса благоразумно осталась дожидаться их на улице, а Маноло и Мерседес ушли в дом. Оказавшись внутри, Мерседес с наслаждением втянула воздух: от дымящегося очага с раскаленными углями пахло костром. Огляделась вокруг: она была рада снова оказаться в знакомом месте. Старик тем временем открыл ящик и достал из него несколько перетянутых лентой конвертов. Отдал их девушке. Мерседес, прежде чем взять их, удивленно подняла брови.

– Это от него?

Старик кивнул.

– Они приходили время от времени на протяжении нескольких месяцев. Извини, что не передал их тебе раньше, но я не знал, где тебя искать. Дон Онорио уехал в Мадрид незадолго до того, как сюда вошли националисты, и с тех пор у меня не было про тебя никаких вестей. Я не знал твоего точного адреса, не знал, осталась ли ты в Мадриде.

– Вы слышали, что случилось с мамой?

Он помрачнел и кивнул головой.

– Да, дон Онорио рассказал мне и про нее, и про твоего сына.

– Андрес тоже знает?

Старик устало посмотрел на нее, пожал плечами и цокнул языком.

– А что мне было делать, девочка? Он меня спросил. Я не мог ему соврать.

Мерседес взяла конверты и прижала к груди, словно пытаясь через исписанные листы бумаги почувствовать их автора. Снаружи послышались голоса. Тереса говорила с Хорхе.

– Мерседес, – крикнула Тереса со двора. – Хорхе говорит, нам пора возвращаться в Мадрид.

– Ты опять уезжаешь в Мадрид? – удивленно спросил старик.

– Да, но через несколько дней вернусь. Я не хочу бросать Тересу одну. Ее семья была вынуждена уехать в Буэнос-Айрес. Как только все успокоится, они, скорее всего, вернутся. Тереса была очень добра ко мне. К тому же здесь я ничего или почти ничего не могу сделать, чтобы разыскать Андреса, только сидеть и ждать. А я уже насиделась, хватит. Тереса сказала, что поможет мне его найти. Ее братья стали влиятельными людьми.

– А если он вернется и не застанет тебя?

– Я оставлю вам свой адрес и телефон, чтобы вы могли позвонить или написать, как только появятся какие-нибудь новости.

Взяв старый карандаш, всегда лежавший на полке над очагом рядом со сковородами, и валявшийся на столе клочок упаковочной бумаги, она записала адрес и телефон Тересы.

– Ты можешь остаться здесь со мной, пока мы не отстроим заново твой дом, – предложил старик.

– Так мы и сделаем, когда я вернусь. Но сейчас, пока мне готовы помочь, я предпочитаю хоть что-то делать в Мадриде, чем сидеть здесь и ждать. Я просто сойду с ума.

Им пришлось распрощаться, Хорхе настаивал на том, что пора ехать. Сев в машину, Мерседес рассказала ему все, о чем поведал ей старый Маноло: о визите Андреса, о том, что их держали где-то рядом с Лас-Росас в заброшенном профилактории за городом рядом с дорогой на Ла-Корунью.

– Теперь я точно его отыщу, – сказал Хорхе твердо. – Не волнуйся. Лично этим займусь.

Он довез их до самых дверей дома на улице Хенераль-Мартинес-Кампос. Когда они выходили из машины, на улице появились три черных блестящих автомобиля и припарковались прямо за ними. Передняя дверь первого из них распахнулась, и Тереса не поверила своим глазам.

– Марио! – она бросилась к нему и обняла. – Как ты похорошел! И вырос к тому же.

– А вот ты очень похудела и подурнела, – его голос утратил былую мягкость.

– Здесь было голодно, – ответила она.

Двери остальных машин тоже сухо захлопали, выпуская пассажиров. Тереса повернулась и натолкнулась глазами на своего брата Хуана. Она не сразу его узнала: он уже не был похож на того ребенка, образ которого хранила ее память. Его лицо погрубело, челюсти расширились, когда-то распущенные волосы были густо напомажены и гладко зачесаны назад, над верхней губой красовались тонкие усики, придававшие лицу отстраненное и неприятное выражение. Большинство приехавших были в униформе Фаланги, как и Хорхе Вела. Последний, завидев Марио, остолбенел и вытянулся в торжественном приветствии с таким лицом, словно увидел бога.

Тереса подошла к Хуану и изобразила улыбку. В последний раз, когда они виделись, он влепил ей пощечину.

– Привет, Хуан.

– Привет, Тереса. Как ты?

Они неуверенно сблизились и поцеловались, словно не доверяя друг другу.

Тереса посмотрела на Марио, потом снова перевела взгляд на Хуана.

– А Карлитос не с вами?

– Карлос в машине.

Она заглянула в салон машины, из которой вышли Марио и Хуан, но там никого не было. Тогда она подошла к следующей и различила сквозь стекло фигуру Карлоса. Заглянула внутрь и увидела его профиль: потерянный взгляд устремлен вперед, подбородок вздернут в притворном высокомерии, руки недвижимы на коленях, ни малейшего внимания на сестру. Послышался металлический лязг: позади машины молодой и стройный адъютант в идеально отглаженной форме и с гладко выбритым лицом энергично собирал инвалидное кресло. Тересу словно ударили в живот. Ее сердце учащенно забилось, она повернулась к Марио.

– Что с ним случилось?

– Наш брат – герой войны, храбрец, пострадавший в бою. В знак признательности за его приверженность делу нации он награжден самим каудильо. Мы должны гордиться им и заботиться о нем, обеспечить ему самые лучшие условия.

Пока брат говорил, Тереса смотрела на него с изумлением. Лицо Марио оставалось невозмутимым, словно судьба брата его не волновала. Собрав кресло-коляску, водитель поставил его у дверцы машины, открыл ее и, как куклу, вытащил Карлитоса из машины. Увидев это, Тереса едва не разрыдалась. Ноги Карлитоса парализовало, казалось, что под тканью штанов остались одни кости. После того, как его посадили в кресло, Тереса подошла к брату и нагнулась, чтобы увидеть его лицо.

– Карлос, Карлитос… – ее глаза искали глаза брата, но столкнулись с таким ледяным взглядом, что кровь застыла в жилах. Тереса почувствовала, что горло ее пересохло, и сглотнула слюну. – Карлос… что же они с тобой сделали?

Карлос не ответил. Лишь раздраженно опустил взгляд на свои дрожащие руки.

– Оставь его в покое, – велел Марио. – Он устал, дорога была очень долгой. Пойдем наверх. Я хочу помыться и что-нибудь съесть.

– Не знаю, будет ли вода. Ее постоянно отключают без предупреждения, а когда вода есть, ее нечем греть. И из еды ничего не осталось, горстка чечевицы.

– Мартинес, займись этим, пулей.

– Так точно, сеньор! – услужливо ответил один из сопровождающих, отдал честь, сел в машину и уехал.

Когда все вошли в подъезд (дюжина мужчин, самые молодые из которых несли чемоданы, коробки и саквояжи), Тереса услышала за спиной голос Хорхе Велы, который осторожно позвал ее по имени.

– Тебе следовало сказать мне, что ты сестра Марио Сифуэнтеса. – Тереса ничего не ответила, все ее мысли были об инвалидной коляске, которую толкал вперед молодой фалангист. – Мы сможем увидеться на днях? – спросил Хорхе, уверенно улыбаясь. – Я бы угостил тебя лимонадом.

Тереса растерянно посмотрела на него и уже хотела было сказать, что у нее есть жених, но не стала.

– Большое спасибо за поездку, Хорхе, это было очень любезно с твоей стороны! – В этот момент перед ними прошла Мерседес. Словно внезапно очнувшись, она посмотрела на Хорхе и спросила: – Ты найдешь Андреса?

– Разумеется, даже не сомневайся. Особенно теперь, зная, кто меня об этом просит.

Внезапно он выпрямился, сухо щелкнул каблуками, выбросил вперед руку и выкрикнул: «Да здравствует Испания!», после чего успокоился.

– Да что ты делаешь? – ошарашенно спросила Тереса.

– Мне пора ехать. Пусть твоя подруга не волнуется, я разыщу ее мужа, даже если мне придется перерыть небо и землю. Завтра же займусь этим. Ждите новостей.

Он надел фуражку, сел за руль и укатил, оставив после себя клубы пыли и дыма из выхлопной трубы.

Тереса не раз мечтала о том, как ее братья вернутся домой. Но все было по-другому: грубые голоса, без конца отдающие приказы, серьезные лица, нахмуренные лбы, перешептывания между мужчинами, которые проворачивали какие-то непонятные и секретные дела за наглухо запертыми дверями.

Первый конфликт произошел, когда Хуан, войдя в свою комнату, обнаружил, что в ней не хватает части мебели, одежды, книг и других вещей и к тому же она занята вещами Мерседес.

– Кто пользовался моей комнатой? – спросил он, не скрывая недовольства.

Тереса в этот момент входила в квартиру и опередила Мерседес, нырнувшую в кухню к Хоакине, чтобы обсудить с ней возвращение трех братьев.

– Все это время в твоей комнате жила Мерседес.

– Какая еще Мерседес? – его тон был таким резким, что Тереса вздернула подбородок и посмотрела на Марио.

– Марио, скажи ему. Ты первым из нас с ней познакомился.

Марио поморщился и сказал:

– Это свои, Хуан, не волнуйся.

– Я хочу, чтобы через полчаса мою комнату привели в порядок. Все должно вернуться на свои места.

Он скомандовал это так жестко и неприязненно, что Тереса не нашлась, что ответить брату. Втроем с Тересой и Хоакиной они вынесли вещи Мерседес и убрали спальню.

Все это время Мерседес с серьезным видом хранила молчание. Ей было некомфортно в присутствии всех этих мужчин в доме, который за последние месяцы стал домом и ей. Они близко сошлись с Тересой и Хоакиной, при том что служанка – несмотря на бесконечные разговоры, общие страхи, голод, лишь слегка приглушаемый приготовленной буквально из ничего едой, и долгие часы совместного одиночества, обезоруживающей нищеты, бомбежек и темноты бесконечных ночей, полных сирен и ожидания, – так и не перестала обращаться к Тересе на «вы» и звать ее «сеньорита». Сейчас же Мерседес словно пробудилась от глубокого сна и столкнулась с грубой реальностью: она не принадлежала к этому миру, тосковала об утерянном прошлом и не могла представить себе грядущего. Тереса настояла, чтобы до той поры, когда Мерседес решит вернуться в Мостолес, она поселилась в комнате у Чарито. Мерседес согласилась, твердо решив вернуться как можно раньше, пусть даже ей придется жить со старым Маноло, ведь другого крова у нее все равно не было. Ситуация изменилась, и она оказалась совершенно не к месту. Она не уехала сразу только потому, что Тереса упросила ее остаться на несколько дней.

Горькая тишина, подпитываемая нуждой, осторожностью и с трудом сдерживаемой боязнью любого шума, отличного от тех, к которым они привыкли за долгие месяцы, внезапно исчезла. Дом превратился в своего рода казарму, и все его обитатели оказались вовлечены в бурную деятельность. В квартиру постоянно заходили какие-то люди в форме и с таинственным видом шли по коридору, молодые порученцы услужливо таскали еду, простыни, одеяла, матрасы, скатерти, посуду и все то, что приходило в голову потребовать Марио или Хуану, чтобы снова заполнить пустоту голодного дома (многие вещи, безделушки и значительную часть мебели пришлось обменять на еду и все то, что необходимо для выживания), обнесенного ряженными в ополченцев ворами (или вороватыми ополченцами, как презрительно говорил о них Марио). Тересе едва удавалось переброситься с братьями парой слов. Они проводили все время, закрывшись в отцовском кабинете в компании полудюжины мужчин, одетых в форму Фаланги или мундиры высокопоставленных военных. Их сапоги гулко стучали по доскам пола в коридоре, тяжелые, хриплые и уверенные голоса, казалось, командовали всем миром. Хуан встречал всех приходивших и провожал всех уходивших до двери. Они говорили между собой сквозь зубы, их лица были хмурыми и серьезными, словно от их решений зависели судьбы мира. Хуан подходил и к телефону, который не переставал настойчиво трезвонить весь день. Стоило повесить трубку, как пронзительно верещал новый звонок. Хуан выслушивал короткие сообщения, записывал их в записную книжку и потом передавал Марио или отвечал сам, и тогда разговор затягивался. При этом лицо Хуана всегда было исполнено сознанием собственной важности. Карлос же оставался равнодушен ко всему происходившему вокруг. Его кресло-коляску поставили у окна, про него как будто забыли. Он никого не беспокоил, и его никто не трогал. Лишь молча сидел, опустив голову. Когда Тереса говорила с братом, он только бессильно кивал или слегка водил головой из стороны в сторону. Ему претило общение, его раздражали все и всё: шум, тишина и даже воздух. Его слишком длинные редкие волосы были распущены и не напомажены, как у братьев. На нем всегда была форма рекете[44]: свободно болтавшиеся коричневые штаны и рубашка. Казалось, что его тело усохло внутри одежды. Как только Карлосу приготовили его комнату (убравшись и вынеся все вещи Мерседес), он попросил, чтобы его подвезли к окну и закрыли дверь.

Так прошло два дня. Мужчины сидели на своих бесконечных совещаниях, запершись в кабинете, женщины хлопотали по дому, налаживая быт, готовя, убираясь и просто приводя все в порядок. Заброшенное из-за нехватки сил, желания и еды хозяйство требовало внимания, нужно было убрать пыль, вымыть полы и окна.

Утро первого апреля выдалось солнечным. Была суббота, и Тереса с Мерседес рано вышли из дома. В этот день Мерседес исполнялось двадцать три года, но Тереса об этом забыла, а Мерседес решила не напоминать. Ей не хотелось, чтобы ее поздравляли: не с чем было поздравлять, просто годовщина того дня, когда она появилась на свет. Два своих предыдущих дня рождения Мерседес тоже не праздновала: в то время единственным праздником в их общем доме было только когда кому-нибудь удавалось раздобыть что-то съестное.

На улице было людно. В глаза бросалось разительное отличие от картины последних месяцев: все казались довольными жизнью. Там, где раньше распевали «Интернационал», «Гимн Риего» и «Но пасаран!», теперь гремело «Лицом к солнцу». Где раньше взметался к небу сжатый кулак, сегодня правил римский салют: выброшенная вперед и вверх рука с открытой ладонью. Повсюду слышались здравицы Франко и Испании. Улицы города кишели людьми, вышедшими без определенной цели, просто чтобы порадоваться свежему весеннему солнышку. В воздухе разносился перезвон колоколов, была Великая суббота. Вместе с колоколами вернулись и одетые в черное богомолки с покрывалами на головах, безбоязненно шедшие на богослужение в честь этого дня Страстной седмицы. Война, лишившая их права носить четки, молиться, посещать службы и хоть как-то исповедовать свою религию, закончилась. Быть верующим больше не значило рисковать жизнью. Десятки дворников расчищали тротуары и проезжую часть от обломков и мусора, накопившихся за месяцы бомбежек, когда было не до чистоты. Красили фасады зданий, от входов в магазины, учреждения и бары убирали защищавшие их долгие месяцы мешки с землей. Рабочие бригады разбирали ненужные брустверы и баррикады, превратившие улицы в поле боя. Кафе и бары были забиты, люди снова радовались аромату кофе, свежеиспеченного хлеба, аниса и чуррос. Все закончилось. По радио и в газетах (резко сменивших тон) без устали говорили о том, что голод, отключения воды и света, нехватка бумаги и мыла, нищета и жажда, грязь и лишения, принесенные Мадриду ордой красных человеконенавистников, остались в прошлом. Франко обещал вернуть Испании хлеб, кров и работу. Звенящие, как медь, звучные голоса, громкие слова, исполненные символизма театрально-пафосные речи легко ложились на измученные голодом умы. Людям хотелось поверить, принять, восхититься и возрадоваться до хрипоты, чтобы долгожданный мир наконец стал реальностью.

Но Тереса и Мерседес не разделяли бурлившей вокруг радости. Подруги шли быстро, периодически оглядываясь, чтобы убедиться, что за ними не следят. Как и многие другие в Мадриде, они, не успев выдохнуть, снова ощутили страх. Прошлым вечером Тереса (после целого ряда неудачных попыток, неизменно заканчивавшихся какой-нибудь грубостью) наконец смогла несколько минут поговорить с Марио один на один. Воспользовавшись моментом, когда очередная группа посетителей в сопровождении Хуана шла по коридору к выходу, Тереса проскользнула в кабинет и закрыла дверь. Брат посмотрел на нее с недоумением.

– Чего тебе? У меня много работы.

– Мне нужно с тобой поговорить.

– Позже, Тереса, сейчас у меня нет…

– Сейчас, Марио! – оборвала она его со всей твердостью, на которую только была способна. – Я уже два дня прошу тебя уделить мне несколько минут, у меня к тебе важный разговор, и я не уйду, пока ты меня не выслушаешь.

Марио, делая вид, что не обращает на сестру никакого внимания, принялся раскладывать бумаги, скопившиеся у него на столе. Потом поднял на нее взгляд и снова склонился над документами.

– Чего ты хочешь?

– Когда началась эта проклятая война, были люди, которые помогли нам. Теперь мы должны помочь им.

– Я не намерен спасать шкуру никому из красных.

– Даже тому, кому ты обязан жизнью?

– Если речь идет о красных, то даже тому, кому я обязан жизнью. Слишком много вреда они причинили этой стране.

– Я не узнаю тебя.

– Это твои проблемы.

Тереса почувствовала себя так, будто ее ударили в живот. Она не понимала своего брата. Он не мог так измениться. От него веяло ледяным холодом, так что его присутствие, когда-то близкое и теплое, теперь наводило на нее страх. Тереса решила перейти к сути. Времени у нее было в обрез: она боялась, что вернется Хуан и влезет в разговор, в котором не должен участвовать.

– Марио, Артуро Эрральде в беде…

Он поднял глаза, его лицо скривилось от раздражения.

– Ты все еще встречаешься с этим ублюдком?

– Не говори о нем так…

– Я буду говорить так, как считаю нужным.

– Ты должен ему помочь.

– С чего бы это?

– Он замолвил за тебя слово, когда тебя забрали в ЧК, и только благодаря ему ты избежал «прогулки».

– Это он тебе рассказал?

– Так оно и было. Ты жив благодаря ему, он рисковал ради тебя своей головой.

– Сейчас выяснится, что Артуро Эрральде – сама Дева Мария, вырядившаяся марксистом, – язвительно бросил Марио. – Я смотрю, ты искренне веришь всей той чепухе, которую навешала тебе на уши эта красная дрянь. Ты так ничему и не научилась, сестренка. Такая же дура, как и была.

– Я запрещаю тебе говорить так о человеке, который будет моим мужем!

Марио распрямился, как пружина. Пристально посмотрел на нее, испепеляя покрасневшими от ярости глазами.

– Ты же сейчас не всерьез?

– Всерьез, разумеется. Он мой жених, и скоро мы поженимся, нравится вам это или нет. Я совершеннолетняя и могу поступать так, как мне вздумается.

– Понятно. Ну так и спасай сама его задницу, если сможешь. Но не прибегай ко мне за помощью, когда вместе с ним вляпаешься в дерьмо по уши. Поняла? А сейчас мне нужно работать, кто-то должен вытащить нашу страну из беды, в которую ее загнали такие, как твой красный жених.

Тереса растерянно опустила глаза. Все пошло не так. Она не могла уйти: Марио был единственным человеком, способным помочь Артуро. В противном случае Артуро ждали тюрьма или смерть.

– Марио, умоляю тебя, я люблю его…

Дверь распахнулась, и в кабинет вошел Хуан. Удивленно посмотрел на Тересу, стоявшую у стола, за которым Марио якобы разбирал бумаги.

– В чем дело, сестренка? Что тебе нужно? Еще простыней, мыла, одежды? Проси, что хочешь.

Последовавшая тишина показала ему, что речь идет не о хозяйстве. Марио с серьезным лицом язвительно поведал брату, что Тереса продолжает встречаться с Артуро Эрральде и хочет, чтобы он, Марио, помог этому человеку. Хуан внимательно выслушал брата, потом пристально посмотрел на сестру, грубо схватил ее за руку и приблизился настолько, что ей пришлось отклониться назад.

– Можешь забыть про эту красную сволочь! Больше ты его не увидишь, я лично об этом позабочусь!

– Я выйду за него замуж!

По ее щеке хлыстом ударила пощечина. Она прижала руку к горящему лицу и испуганно и растерянно, кривясь от боли, посмотрела на Хуана.

– Не выйдешь, потому что жениха на свадьбе не будет. Этот подонок не станет частью нашей семьи, поняла? И не важно, хочешь ты этого или нет. Твое мнение по этому вопросу никого не волнует.

– Тереса, оставь нас, – скомандовал Марио не терпящим возражения тоном, то ли чтобы защитить ее от Хуана, то ли просто чтобы прекратить разговор. – Ты поняла, что мы думаем по данному поводу, так что забудь об этом человеке и займись подготовкой дома к возвращению родителей.

Тереса посмотрела сначала на одного, потом на другого. Хуан глядел на нее испепеляющим взглядом, крылья его носа трепетали, он с трудом сдерживал ярость и стоял, сжав кулаки. А черты Марио внезапно разгладились. Униженная и разбитая, она повернулась и пошла к двери.

– Да, и вот еще что, – сказал Марио, прежде чем она успела взяться за ручку двери. – Эта девушка, Мерседес, завтра же должна покинуть наш дом.

Тереса обернулась, сдвинув брови. Она почувствовала, как у нее свело живот.

– Она заботилась о тебе, когда ты был ранен.

– Она прожила в этом доме всю войну, я думаю, что мой долг перед ней оплачен.

– Я не узнаю тебя… – пробормотала Тереса, пристально глядя на старшего брата, но тот уже отвел глаза в сторону и заговорил с Хуаном, чтобы переключить внимание младшего на себя, что удалось ему далеко не сразу. Присутствие сестры он полностью игнорировал.

Тереса вышла, подумав, что больше ей ничего не скажут, но, прежде чем она успела закрыть дверь, Хуан повернулся к ней, заставив Марио прервать беседу, и произнес:

– Я лично позабочусь, чтобы ты больше никогда не увидела этого красного.

Всю ночь Тереса пролежала, не сомкнув глаз. Ей нужно было предупредить Артуро. Использовать телефон было нельзя, Хуан постоянно с кем-то говорил из кабинета. Рано утром под предлогом поисков транспорта до Мостолеса девушки смогли выбраться из дома, не вызвав ни у кого подозрений.

Когда они добрались до пансиона, то увидели в дверях подъезда консьержку, с видимым удовольствием наблюдавшую за прохожими. Заметив девушек, она дернулась, огляделась по сторонам и заступила им дорогу.

– Сеньорита Тереса, стойте, куда вы? Вы что, ничего не слышали?

Эмилиана была консьержкой в этом доме уже больше тридцати лет и хорошо знала всех его обитателей, включая постоянных клиентов «Почтенного дома»: всех, кто заселялся в пансион, всех, кто его покидал, и перипетии их жизней были у нее как на ладони. Несмотря на язвительность и неуемное любопытство, Эмилиана была незлобива и всегда помнила добро. Нужда, вызванная войной, показала, чего стоил каждый из жильцов дома. Ей, одинокой вдове, удалось пережить эти годы лишь благодаря щедрости некоторых из них. Артуро, возвращаясь с фронта, всегда подбрасывал ей несколько банок консервов, шоколад или немного риса. Донья Матильда не раз приглашала ее на безвкусную чечевичную похлебку, которую Кандида готовила практически из ничего, прибегая ко всевозможным ухищрениям. К Тересе же Эмилиана привязалась не только потому, что та была девушкой Артуро, но и потому, что зимой 1937-го она отдала ей одеяло и кое-что из одежды доньи Брихиды, чтобы консьержке было чем согреться, после того как в ее каморку вломилась группа мужчин (и какая-то стерва, как охарактеризовала ее Эмилиана) и вынесла всю зимнюю одежду якобы на нужды МОПРа, оставив бедной женщине только то, что было на ней надето.

– Что случилось, Эмилиана?

Тереса говорила шепотом, испуганно.

– Их всех забрали, сеньорита, всех, кроме сеньорито Артуро. Хорошо хоть ему удалось скрыться…

– Кто забрал? Куда?

– Полиция арестовала и забрала. Сегодня утром, еще затемно, и все дела. Подняли меня с кровати, барабанили так, что и представить себе не можете, я думала, дверь сломают. Взлетели вверх по лестнице, потом вниз, а с ними донья Матильда, дон Сатурнино, Кандида, девочка и сеньора Маура. Всех забрали, бедненьких, посадили в фургон и фьють, увезли в каталажку без всяких, прямо как в тридцать шестом.

– А дон Иполито?

– Этот-то? – она поднесла пальцы к губам и поцеловала их. – Уверена, что этот сукин сын на них и донес, точно вам говорю. Я всех здешних жильцов знаю, как своих детей. Это дурной человек, дрянь, сеньорита Тереса, у него не душа, а помойка. Его рук дело, и я знаю, чего этот мерзавец хочет, – она подняла брови и посмотрела со значением, словно желая сказать что-то очень важное. – Он собирается прибрать к рукам пансион доньи Матильды, вот увидите… Не верите? Он просто выжидал своего часа, вот и все. И если никто ему не помешает, то он сделается хозяином квартиры бедной доньи Матильды, этой святой женщины. Сидит небось себе сейчас наверху в кресле, как паша. Я всегда знала, что он что-нибудь такое учудит, гаденыш эдакий…

Консьержка, скрестив руки на могучей груди, продолжила бормотать что-то сквозь зубы, словно молитву. На ней был ее вечный, потрепанный временем халат невнятного серого цвета, поверх которого она всегда повязывала чуть более светлый, но тоже серый передник. От передника на весь подъезд пахло вареными овощами, прогорклым жиром и пóтом, запах которого усиливался, когда она начинала махать руками.

Тереса пыталась вычленить хоть что-нибудь из беспорядочной вереницы слов, пулями вылетавших у консьержки изо рта. Было странно, что та вообще успевает дышать.

– А где Артуро?

Эмилиана посмотрела по сторонам. Подняла брови и придвинулась к девушкам поплотнее с видом человека, намеревающегося поведать великую тайну.

– Сбежал, говорю же вам. Когда все уехали, он выбрался из внутреннего дворика и прямиком на улицу. Как же он меня напугал: нацепил на себя сутану священника, деверя доньи Матильды. Я чуть дуба не дала со страху! Видели бы вы его! Ему, кстати, идет сутана. Коротковата, правда, но он в ней на самом деле похож на священника.

– Куда он пошел?

Эмилиана наклонилась к ее уху и прошептала:

– Он сказал, что вы знаете, куда.

Тереса задумчиво повернулась к Мерседес. Потом снова обратилась к консьержке.

– Вам сказали, куда забрали донью Матильду и остальных?

– Нет, девочка, а спросить я побоялась. Я, пока они ходили туда-сюда, рот на замок и никаких вопросов. Бедная донья Матильда, она всегда была ко мне так добра, – в первый раз за весь разговор Эмилиана вдруг помрачнела и глаза ее покраснели от слез. – Ой, я же должна была тебе кое-что отдать. Пойди-ка, дочка, сюда.

Они вошли в швейцарскую, и Тереса увидела на столе коробку в оберточной бумаге.

– Ее принесли где-то час назад для сеньорито Артуро. Заберите, мало ли, может, там что-нибудь важное.

– Спасибо, Эмилиана.

– Не за что, дочка, это моя работа.

Тереса взяла коробку. Она была небольшая и легкая. Посмотрела отправителя: отправлено было из Коша Мигелем Эрнандесом, большеглазым поэтом с вечно голодным лицом, другом Артуро, который несколько месяцев назад потерял своего первенца и недавно снова стал отцом.

Распрощавшись с консьержкой, они вышли на улицу. Мерседес краешком глаза посмотрела на Тересу: та шла с низко опущенной головой, подавленная, напряженная. Она не видела встречных прохожих и толкала их плечом, а когда навстречу попадались большие группы, шла напролом.

– Куда мы идем?

Тереса подняла глаза и посмотрела на Мерседес так, словно только что вспомнила, что та идет рядом.

– Искать Артуро.

– А ты знаешь где?

– Думаю, что да… Надеюсь, что да.

Они шли почти полчаса, продираясь сквозь толпу, заполонившую улицы вокруг бульвара Кастельяна. С большим трудом перешли сам бульвар и поднялись по Серрано, крепко держа друг друга за руки, в полном молчании, уклоняясь от людей, прокладывавших себе дорогу, чтобы посмотреть на военных, входивших в город со всех сторон. Добрались до улицы Рамон-де-ла-Крус. Здесь оказалось поспокойнее и можно было идти, не толкаясь. Тереса смотрела на здания, словно пытаясь вспомнить что-то смутно-забытое. Девушки свернули на улицу Нуньес-де-Бальбоа и внезапно остановились перед каким-то подъездом.

– Это здесь.

Они вошли. Подъезд был темный и длинный, похожий на туннель. Густой воздух пах пещерной духотой.

– Куда мы идем? – снова спросила Мерседес, вцепившись в руку Тересы.

– Моя бабушка по материнской линии оставила мне в наследство мансарду в этом здании, – прошептала Тереса, медленно продвигаясь вперед к едва различимой в темноте лестнице. – Несколько лет ее сдавали одной семейной паре, а полученные деньги зачисляли на банковский счет, открытый бабушкой на мое имя, чтобы у меня было приданое. Я никогда здесь не была, но, насколько я знаю, это просто комнатушка с окном, выходящим во внутренний двор. Даже смешно, потому что моей сестре она оставила роскошную стометровую квартиру с ванной комнатой на улице Хосе Абаскаль, за которую жильцы платили в четыре раза больше, чем за эту клетушку. Очередная придумка моей матери, которую я, наверное, так никогда и не пойму. В начале войны, еще до того, как ты появилась у нас дома, арендаторы перестали платить за жилье. Так делали не только они: все прекратили оплачивать аренду, газ, свет и воду, крича, что собственники жилья, управляющая компания и коммунальщики эксплуатируют жильцов. Ну, ты знаешь, как все было. Я рассказала об этом Артуро, и он ходил разговаривать с жильцами, чтобы как-то договориться. Деньги от этой мансарды – все, что у меня было на свадьбу. А здесь все было плохо: от четы супругов осталась одна женщина, совершенно разбитая. Она только-только похоронила мужа, его убили на фронте. Она решила съехать с мансарды, потому что не могла за нее платить, и вернуться в Толедо к своей семье. Ей не хотелось оставаться одной в большом городе. В результате мансарда опустела, – она остановилась и повернулась к Мерседес. – Я знаю, что Артуро использовал ее все это время в качестве места для ночлега для знакомых, которым негде было остановиться.

Они поднялись на четыре ступени и увидели дверь, на которой висела табличка с надписью: «Консьерж». Навстречу им никто не вышел, и они торопливо поднялись вверх на чердак. На лестничной площадке было очень темно. Тереса отдала Мерседес коробку, которую несла в руках, и почти на ощупь, вытянув руки, пошла вперед на узенькую полоску света, пробивавшуюся из-под дверного порога. Стукнула два раза костяшками пальцев. Обе девушки напряженно замерли, прислушиваясь к тому, что происходило за дверью.

– Артуро, – Тереса прижалась щекой к деревянной двери и прошептала, – Артуро, это я.

Дверь щелкнула изнутри и медленно открылась. Девушки юркнули внутрь. Тереса обняла Артуро, не в силах больше сдерживать эмоции, копившиеся в ней после разговора с братом. Мерседес молча посмотрела на них и тихо закрыла дверь. Огляделась и положила коробку на стол в центре комнаты. Помещение было крошечное, мансардного типа, с одним-единственным окном за закрытыми ставнями, через щели которых проникал солнечный свет. В лучах солнца, разбивавшихся о деревянный пол, плясали потревоженные пылинки. У стола стояло два стула, кроме того, в комнате был комод с ящиками, двухстворчатый шкаф, пустая этажерка, старое кресло, переносная плитка и кровать – на ней лежала сутана. Находиться здесь было тяжело не только из-за формы потолка, который опускался по бокам к полу, съедая пространство, но и из-за того, что комнату давно не проветривали.

Артуро выглядел ужасно: бледный, грязный, небритый. При каждом его движении чувствовался сильный запах пота, делавший воздух еще тяжелее. Как только их объятия распались, он бессильно сел на кровать, положив руки на колени и склонив голову. Руки лежали безвольно, Артуро казался слабым, отчаявшимся и раздавленным. По его словам, последние два дня он провел в постели с сильным жаром. Все это время о нем заботились донья Матильда, Лела и ее бабушка.

– Почему ты не позвонил?

– Я пытался, но телефон все время был занят.

– Братья вернулись и теперь часами висят на телефоне.

Он посмотрел на Тересу с надеждой увидеть в ее глазах, что помощь придет. Но ничего не спросил, возможно, не захотел. Затем поведал девушкам о побеге и связанных с ним приключениях.

– Еще не рассвело, когда ко мне в комнату вломилась Лела, заставив меня очнуться от полузабытья и подскочить на кровати. Она была на взводе и нервничала. Волосы взъерошены, сама в ночной рубашке. За ней в комнату вошла сеньора Маура. Они велели мне немедленно убираться из пансиона, сказав, что за мной едут, и что, если меня схватят, то я не доживу до конца дня, – он посмотрел на Тересу, стоявшую рядом с ним и гладившую его по плечу. – Ты же помнишь, что это за девочка. Не знаю, как ей это удается, но она видит гораздо больше, чем мы, простые смертные, – он поднес руки к голове и провел ладонями по лицу и волосам, как будто собираясь с мыслями и приводя их в порядок. Тяжело вздохнул, и его ладони снова упали на колени. – Я быстро оделся. Донья Матильда, которую разбудили наши голоса, предложила мне надеть сутану (она выходила на улицу и видела, что священники и монашки свободно разгуливают по Мадриду, никого не боясь и не прячась), достала ее из своих закромов и нацепила на меня. Я был уже на лестнице, когда мы услышали, как кто-то барабанит в подъездную дверь. Мне ничего не оставалось, кроме как выпрыгнуть через окно ванной комнаты во внутренний дворик, спрятаться в каморке с мусором и ждать, пока они уйдут. Потом я вышел через швейцарскую, – его ладони закрыли лицо, и он покачал головой из стороны в сторону, после чего продолжил: – Эмилиана сказала мне, что забрали всех. Это моя вина, они приходили за мной, мне нужно было об этом подумать. Я подверг их опасности, мне давно следовало уехать.

– Никого ты ничему не подвергал, – оборвала его Тереса. – Их забрали по доносу дона Иполито. Эмилиана говорит, что он хочет присвоить себе пансион.

Тересе очень хотелось поверить версии консьержки, что ответственным за произошедшее был дон Иполито, а не ее братья.

Воцарилась тишина. Все трое застыли в тяжелой духоте вязкого, почти непригодного для дыхания воздуха. Полумрак не скрывал изможденного, полного отчаяния лица Артуро, темных мешков под его запавшими, остекленевшими от жара и недосыпа глазами.

– Я не знал, куда мне идти, оставалось только это место… – он сглотнул слюну. – Тереса, мне нужно убираться из Мадрида, из этой страны. Я больше не могу ждать. Марио должен мне помочь. Скажи, чтобы он вытащил меня отсюда.

Тереса нервно опустила глаза. Как сказать любимому, что Марио не только не собирается помогать, но еще и намеревается упечь его за решетку? Война изменила ее братьев. Марио лишился былого благородства и мягкости, стал холодным, грубым, расчетливым и жестоким настолько, что не принимал ничего, что не отвечало его собственным установкам и идеалам Фаланги. Дурной характер Хуана, всегда отличавший его от брата-близнеца, стал еще хуже. Ему нравилось навязывать свою волю и плести тайные заговоры, подавлять всех, кто не стоит на его стороне и не заявляет в голос о своей приверженности победителям: Франко, армии и поддержавшим их церкви и единой партии (Фаланге, слившейся в 1937 году с JONS[45]). Тактика тоталитарной машины под названием Национальное движение сводилась к насаждению власти путем подавления нелояльных, закабаления проигравших и преследования всех, кто отваживался думать, высказывать свое мнение и критиковать основную линию. Что же до Карлоса, то он стал героем войны, безногим калекой, инвалидом, получив в награду за свою приверженность общему делу и самопожертвование железную медальку и невеселое будущее, наполненное неподвижностью и мрачными мыслями. Исполненный горечи, отгородившийся от всех, ненавидящий мир – Тересе даже в голову не приходило просить у него помощи. Но отчаиваться было нельзя, следовало убедить Марио, заставить принять правду: Артуро спас ему жизнь, спас от «прогулки» в ЧК, где Марио провел взаперти целую неделю. Спас не только его, но и отца, и их сестру Чарито, спас, рискуя собственной жизнью. Она была готова даже порвать с Артуро, если Марио поможет ему избежать черной судьбы, которая ждала его, останься он в Испании. Нет, сдаваться никак нельзя. Тереса глубоко вдохнула и посмотрела на Артуро.

– Не волнуйся, я поговорю с ним, но мне нужно время…

– У меня нет времени! – яростно оборвал он девушку. – Если меня обнаружат, то убьют.

– Никто тебя не убьет. Верь мне. Я вытащу тебя из Мадрида и уеду с тобой. Мы поженимся и будем счастливы вдали от этого города и этой страны, которая, похоже, так ничему и не научилась. А пока что ты останешься здесь. Консьержка видела, как ты входил в дом?

– Нет. Но она меня знает. Если она пронюхает, что я здесь, точно донесет. У нее язык без костей.

– Закрыть ей рот будет несложно, предоставь это мне. Но тебе нельзя выходить отсюда, пока я не найду способа вытащить тебя из Мадрида. Я принесу тебе еды и все, что понадобится.

– А как же донья Матильда и остальные? Им нужно помочь. Их арест – страшная несправедливость.

– Всему свое время, Артуро. Я знаю, что это несправедливость, но их и так предостаточно, и я не могу бороться со всеми. Нам еще нужно найти Андреса. Мерседес ждала этого всю войну, и я не собираюсь оставлять ее одну.

– Не волнуйся, – вмешалась в разговор Мерседес. – Мне все равно лучше будет вернуться в Мостолес. Если, как говорит дядя Маноло, он жив, он сам скоро появится.

– Ты не можешь уехать прямо сейчас. Ты нужна мне как никогда.

– У меня не осталось в Мадриде никаких дел, да и твои братья хотят, чтобы я убралась из вашего дома…

– Мои братья могут говорить все, что им вздумается, но это и мой дом тоже.

Обе замолчали, отведя глаза. У Тересы в голове вертелось имя Хорхе Вела. Может быть, он сможет что-то сделать, не только отыскать Андреса, как обещал, но и чем-то помочь Артуро. Тереса заметила, что молодой водитель неровно к ней дышит. Если правильно это использовать, возможно, получится добиться через него того, что отказались делать ее братья.

Артуро заметил коробку, оставленную Мерседес на столе.

– Что это?

– А, это тебе. От вашей консьержки Эмилианы. Эта посылка пришла сегодня. Она от Мигеля.

Артуро встал и сорвал с коробки оберточную бумагу.

– Нам пора, – сказала ему Тереса. – Вернусь, как только получится, и принесу тебе все необходимое. Я сделаю все, что в моих силах, чтобы помочь тебе, главное – не натвори глупостей. Дождись моего возвращения.

– Я никуда не уйду, но ты должна вытащить меня отсюда как можно скорее, иначе, точно тебе говорю, долго я не протяну.

Артуро запер дверь и вернулся к коробке. Открыл ее и достал изнутри конверт без отправителя и получателя. В нем было письмо от Мигеля, датированное 15 марта. В нем он сообщал, что уже дома с Хосефиной и Манолильо, и просил подержать у себя содержимое коробки до следующей встречи.

Артуро положил письмо на стол и достал из коробки то, что там оставалось: экземпляр книги «Неугасимый луч» с дарственной надписью карандашом от 15 марта 1939 года: «Моему доброму другу Артуро. Если наши пути снова пересекутся, значит, мы избежали черной судьбы. Я веду тебя с собой по тропинке к свободе, мой дорогой друг, мой славный друг. Крепко обнимаю, Мигель Эрнандес». Усталая, меланхоличная улыбка нарисовалась на губах Артуро. Он сглотнул, не в силах справиться с захлестнувшими его чувствами. Достал еще одну книгу в мягком переплете. На ее землистого цвета обложке белым были напечатаны буквы названия – «Человек на страже» – и черным имя автора – Мигель Эрнандес. Открыв книгу, он увидел, что и на ней красуется дарственная надпись: «Дорогой Артуро, береги эту мою напечатанную и неопубликованную книгу, пусть время решит ее судьбу, да и нашу тоже. С искренней любовью, Мигель Эрнандес». Артуро шмыгнул носом, прогоняя застилавшие глаза несвоевременные слезы. Подышал, чтобы успокоиться, и в очередной раз задумался, как все они оказались в этом безнадежном тупике и как из него выбраться, как сбежать из мышеловки, в которую внезапно превратилась его жизнь?

Положив вторую книгу на стол рядом с первой, Артуро снова запустил руку в коробку. На этот раз он извлек сразу три книги: «Цыганский романсеро» и «Мариану Пинеду» Гарсиа Лорки и «Разрушение или любовь» Висенте Алейсандре с дарственными надписями Мигелю, полными превосходных эпитетов. На самом дне оказалась видавшая виды папка из синего картона, перетянутая резинками красного цвета. Он открыл ее и заглянул внутрь. В ней лежали листы бумаги разного размера и текстуры, исписанные хорошо узнаваемым мелким беглым почерком Мигеля и исчерканные в нескольких местах ручкой. Вчитавшись, он понял, что это черновики элегии, посвященной Рамону Сихе. Артуро внутренне содрогнулся: эти стихи, впечатавшиеся в его память после того, как он бессчетное число раз анализировал их про себя, насладившись их поэтическим совершенством, внезапно стали отражением окружающей страшной действительности, наполненной горем и страданиями. Там же обнаружились черновики других, уже опубликованных стихов и того, что вошло в последний сборник Мигеля «Человек на страже». На последнем листе бумаги он увидел незнакомое ему стихотворение. Оно начиналось со слов «Она принесла», но «принесла» было зачеркнуто и вместо него появилось слово «нанесла». Артуро прочитал стих, в нем было всего три строфы, короткие, но удивительно мощные. Холодный озноб пробежал по его спине, глаза (на этот раз он ничего не смог поделать) наполнились слезами, он попытался унять их, проведя ладонью по лицу, силясь стереть страшное видение трех ран: любви, смерти и жизни.

Тереса Сифуэнтес Мартин

Меня так увлек рассказ, что, когда за спиной у меня внезапно зажегся свет, я подпрыгнул и обернулся, недовольный тем, что кто-то нас прервал.

– У вас очень темно, – сказал Мигель.

– Спасибо, сынок, – ответила Тереса Сифуэнтес немного растерянно, словно только что проснулась от долгого и глубокого сна. Глаза ее сощурились. Хотя она и поблагодарила сына за свет, ее нахмуренный лоб, казалось, говорил, что сумерки куда больше подходят для вечера воспоминаний. Включив свет, Мигель вышел из гостиной, снова оставив нас одних. – Не знаю, как вам, а мне нравится, когда меня проглатывает вечерний полумрак. Сейчас вообще любят все освещать. Боже правый, так люди совсем перестанут бояться темноты! – ее лицо расслабилось, и она дружелюбно улыбнулась. – Еще кофе?

Я замотал головой. Мне не терпелось узнать, что было дальше. Я внимал этой женщине, практически не дыша, с шестнадцати часов пятидесяти семи минут, с того самого момента, когда вошел в эту квартиру в доме номер двадцать пять по улице Хенераль-Мартинес-Кампос. Встретил меня Мигель (самый младший из сыновей Тересы Сифуэнтес). На вид ему было лет шестьдесят: высокий, худощавый, сдержанный и опрятно одетый мужчина. Как только открылась дверь и он оказался передо мной, я представился и сказал, что пришел к Тересе Сифуэнтес Мартин. Мой голос дрожал. Мигель дружелюбно кивнул и сдвинулся в сторону. «Проходите, мама вас ждет». Я, внутренне сжавшись, вошел, страшно боясь оказаться в тягость. «За мной, пожалуйста. Желаете кофе?» Я благодарно принял предложение и последовал за Мигелем по длинному широкому коридору с высокими потолками, уставленному и увешанному старыми безделушками. Я старался ступать осторожно, чтобы деревянный пол скрипел не так сильно и не нарушал царившей в доме тишины. Сквозь обветшавшие стены едва слышно доносился городской шум. По левую и по правую руку от меня сменяли друг друга закрытые широкие двери со старинными ручками. Доски дверей рассохлись и требовали свежего слоя лака. Причудливые рога изобилия сменялись потемневшими от времени картинами в позолоченных рамах, стены были покрашены в темный цвет, из-за чего длинный коридор казался еще темнее. В самом его конце меня ждала двустворчатая дверь с матовым стеклом, через которое пробивался мягкий уличный свет. «Мама, пришел сеньор Сантамария», – сказал Мигель, приоткрыв дверь. Затем повернулся ко мне и отодвинулся в сторону. Я оказался в старой просторной испанской гостиной с высокими потолками, словно застрявшей в затхлом прошлом, залипшей в старине. Мебель и ковры, пропахшие старостью, три балкончика с двустворчатыми окнами, выходившие на улицу, раздвинутые шторы по бокам от балконных дверей. Напротив центрального балкона лицом к улице стояло два кресла, разделенные столиком с мраморной столешницей и четырьмя бронзовыми ножками, закрученными от пола кверху. На одном из кресел справа от меня сидела Тереса Сифуэнтес Мартин. Сначала она показалась мне человеком хрупким, слабым, отжившим свое. Но, очутившись перед ней, я сразу почувствовал в ее манере держаться и разговаривать недюжинную силу.

Хозяйка приняла меня так любезно и радушно, что моя робость тут же исчезла. На разделявшем нас столике лежало два потрепанных, зачитанных до дыр томика Варгаса Льосы, старое издание, а поверх них – очки. Между страниц одной из книг выглядывала пластиковая закладка. Мы немного поговорили о литературе, о том приятном ощущении, которое дает чтение хорошей книги, о моих и ее предпочтениях, об испанских и зарубежных авторах, с которыми она смогла познакомиться на протяжении своей жизни, – а таких было немало, причем рассказывала она об этом без малейшего зазнайства, но с чувством глубокой приязни по отношению к этим людям. Среди прочих она упомянула Альберти, его жену Тересу Леон, Мигеля Эрнандеса – услышав его имя, я поднял брови, не зная, как реагировать, – Кармен Лафорет, Неруду, Марию Самбрано, Хуана Рамона Хименеса. По ее словам, она была рядом с Хуаном Рамоном в октябре 1956 года, когда поэт узнал, что его наградили Нобелевской премией по литературе. Он в тот момент приехал навестить свою жену Зенобию, помещенную в больницу в Пуэрто-Рико, где та и скончалась три дня спустя после того, как ее муж стал лауреатом престижной премии. Не забыла она и про Марио, так она называла Варгаса Льосу. Из ее слов я понял, что они были близкими друзьями с этим знаменитым и любимым мной писателем.

По Тересе было видно, что она немало поездила по свету, что это настоящий человек мира. Она совсем не походила на старушек своего возраста, на долю которых выпало провести юность и большую часть взрослой жизни в аскетично-мрачной тени франкистской диктатуры. Но я не стал об этом расспрашивать. Момент был неподходящий. Я решил доверить ей вести разговор, к тому же она делала это очень хорошо, и я чувствовал себя в ее обществе настолько комфортно, насколько это вообще было возможно.

Тереса, в свою очередь, ничего не спросила меня об истоках моего интереса к истории Мерседес и Андреса. С самого начала у меня было странное чувство, что она много знала обо мне, моих намерениях и тех шагах, которые я предпринял, чтобы отыскать последнее пристанище этой пары на мостолесском кладбище. Я принес с собой жестяную коробку, купленную на блошином рынке (не положив в нее, впрочем, украденный из мансарды конверт. Я решил сначала посмотреть, что и как, и только потом сознаться в своем неподобающем поведении). Увидев коробку, она взволновалась, неуверенно улыбнулась и взяла ее дрожащими руками. У нее было лицо человека, нашедшего давно потерянную вещь. «Бог ты мой, эта коробка все еще цела! – сказала она. – Когда-то в ней лежали конфеты. Одна женщина подарила ее моему отцу за несколько дней до войны в благодарность за то, что он спас жизнь ее дочери во время сложных родов. Когда конфеты закончились, я оставила коробку себе, а потом подарила Мерседес. И вот где она – после всего, что было!» Тереса откинула крышку, раздался металлический лязг. Перед ее глазами предстала фотография супружеской четы у фонтана «Рыбы» в Мостолесе. Какое-то время женщина пристально смотрела на нее, нежно поглаживая подушечками пальцев пожелтевший картон. Я заметил, как дрожит ее подбородок. Ее губы дернулись в грустной улыбке. «Какая жалость, – едва слышно прошептала она. – Их ждало такое прекрасное будущее, если бы не эта проклятая война».

Я сам не заметил, как Тереса Сифуэнтес начала рассказывать свои навсегда впечатавшиеся в память воспоминания о том воскресном дне 19 июля 1936 года, когда все внезапно пошло наперекосяк. Слова мягко падали с ее губ, подхватываемые стремительно чернеющим полумраком зимнего вечера. Казалось, гостиная выпала из окружающей реальности и перенесла нас в прошлое из воспоминаний Тересы. Она лишь изредка бросала на меня быстрый взгляд, ее прозрачные глаза все время были устремлены в лишь одной ей известную точку. Она сплетала историю прожитых лет: своих, Мерседес, Артуро, Марио, своих родителей, сестры, братьев-близнецов и целого ряда второстепенных персонажей, так или иначе пересекавшихся с ней в прошлом. Тереса без утайки рассказывала обо всех ужасах, свидетельницей которых она была тем черным летом, ужасах, вылившихся впоследствии в долгие годы страданий: сначала в братоубийственную войну, а потом – в не менее болезненный страшный мир. Это был мир из мести и репрессий, мир смертоносный, сотканный из голода, духовной и материальной нищеты, жажды поквитаться, непоследовательной злобы, зависти, корыстного предательства, накопившейся за годы противостояния ненависти и извращенной мелочной враждебности ко всему, что со всей очевидностью не представляло сторону победителя. Ее слова были отражением отчаяния и страха множества людей – парализующего страха, ведущего к страшному безразличию, стирающему память. Я весь обратился в слух, покорившись ее протяжному мягкому голосу. Так мы сидели, пока свет не разрушил эту удивительную магию.

– Пожалуйста, продолжайте рассказывать, – взмолился я, боясь, что наш разговор подходит к концу.

Она посмотрела на меня, мягко улыбаясь. Затем сморщила лоб и задумалась, словно пытаясь собраться с мыслями.

– На чем мы остановились?

– Вы рассказывали, как Артуро удалось скрыться…

Тереса взмахнула рукой: она вспомнила, о чем шла речь.

– Мы с Мерседес ушли из мансарды, намереваясь вернуться тем же вечером с лекарствами, едой, какими-нибудь книгами и писчими принадлежностями, чтобы ему было чем занять время. Когда человек живет в неизвестности, ожидая неприятностей, время течет медленно и становится вязким и липким. Выйдя на улицу, мы снова окунулись в атмосферу безудержной эйфории и радости, но мой первоначальный оптимизм поостыл. Возвращение братьев заставило меня понять, что, хотя война действительно закончилась, долгожданный мир придет еще нескоро. Как и три года назад, все планы на будущее рушились, словно карточный домик. Я начала с горечью сознавать, что ничего не будет как раньше, потому что никто из нас (из тех, кому повезло или не повезло выжить) уже не был прежним. Слишком много в нас скопилось ненависти и злобы, чтобы сойти со страшной дороги смерти, недоверия, подчинения и уничтожения несогласных и вообще всех, кто кажется подозрительным. Убийства на почве мести, желание свести счеты и зависть никуда не денутся. Просто вместо того, чтобы происходить в хаосе и беспорядке, воцарившихся на улицах Мадрида в первые дни войны, все это станет частью бесчеловечной, злобной, избирательной и деспотичной системы правосудия, которая будет раздувать любую ничтожную оплошность противной стороны в страшные преступления, приговаривая тысячи невиновных к бесконечным тюремным срокам или к жизни в нищете без возможности заработать, проводя чистки, лишая людей работы и возводя в героев нации палачей, предателей и тиранов, лишь бы те превозносили власть и, главное, самого Франко. Пришел мир церкви для своих, патриотической националистской армии, единой Испании не для всех и Фаланги, позабывшей про своего создателя, чтобы приспособиться к новой власти и не кануть в Лету. Любой, кто имел отношение к одной из этих сил, твердо знал, что его ждет успешная карьера. Что он будет стоять у руля. Каждый, кто присосался к системе (вы не поверите, сколько самых разных людей в самых разных жизненных обстоятельствах пошли на это), понимал, что в мутных водах послевоенного хаоса его будущее обеспечено.

Тереса ненадолго умолкла и задумалась. Я молча ждал. Ее слова были для меня священны, я чувствовал себя участником таинства, обязанным молчать и слушать. И в этой исполненной благоговения тишине Тереса Сифуэнтес продолжила свой рассказ.

Мы с Мерседес возвращались домой, лавируя между людьми, радостно приветствовавшими солдат-освободителей, и я не переставала задавать себе вопрос: какое будущее ждет меня рядом с одним из проигравших в этой нелепой войне, побежденным интеллектуалом, человеком, раздавленным этим фальшивым миром, придуманным и навязанным, чтобы уничтожить врага? Я поняла, почему во многих домах за несколько дней снова поселился страх. Мерседес шла рядом, взгляд у нее был потерянный, я никогда не видела ее такой.

– А если Андрес не вернется? – внезапно спросила она. – Если он умер? У меня нет дома, нет матери, нет ничего, Тереса. Что со мной будет?

Я знала, что горечь возможного вдовства усугублялась мыслью о том, что она даже не узнает, где захоронен ее муж, не сможет оплакать его и принести ему цветы, что он никогда не прочитает писем, которые она ежедневно на протяжении нескольких месяцев писала ему в школьных тетрадях.

Я вспомнил, чтó успел увидеть, когда мы с Дамианом, дрожа от страха, тайком вскрыли ту нишу на кладбище, но не сказал ни слова. Рассказ Тересы и без того пролил свет на множество небольших тайн, включая тайну той самой мансарды, окна которой располагались напротив моего кабинета, мансарды, в которой скрывался Артуро Эрральде. А история тем временем продолжалась. И я подумал, что у меня еще будет время задать вопросы.

– Когда мы вошли домой, меня удивила царившая там тишина, – рассказывала Тереса. – Все, кроме Хоакины и моего брата Карлоса, никогда не покидавшего своей комнаты, уехали на какую-то важную встречу. Хоакина слышала, как Марио сказал, что в этот день Франко собирался официально объявить об окончании войны. Слова «окончание войны» звучали так обнадеживающе, что мы не смогли сдержать робкой улыбки. Отсутствие суеты у нас дома играло мне на руку. Я начала готовить вещи для Артуро. Сделала узелок с рисом, горохом, консервами и еще кое-какими продуктами. Одновременно с этим я урывками рассказывала Хоакине, что произошло в пансионе, что Артуро удалось сбежать, но ни словом не обмолвилась о том, где он прячется, чтобы она случайно не проговорилась или не выдала его, если ее заставят. Война научила меня быть очень осторожной с тем, что ты говоришь и кому. Я так спешила собрать все вещи и выйти из дома до возвращения братьев, что не обратила внимания на озабоченное выражение лица Хоакины. А вот Мерседес его увидела. Хоакина сидела на плетеном стуле, легонько раскачиваясь взад и вперед, не в силах успокоиться, раз за разом накручивая край передника на указательный палец, с опущенной головой, погруженная в себя. Мерседес спросила, что с ней такое. Тут и я оставила свою суету и посмотрела на Хоакину. На кухне повисла тяжелая тишина, предчувствие чего-то дурного. Мы втроем переводили взгляды друг на друга.

– Хоакина, – нетерпеливо поторопила я, – да что случилось?

– Ох, сеньорита Тереса, не знаю, как вам и сказать. Вы с Мерседес были так добры ко мне все это время, а я… Я знаю, что поначалу вела себя дурно, но это не моя вина, меня заставил так поступить мой деверь, и я уже искупила свой грех перед вами, сеньорита Тереса. Мы через многое прошли здесь втроем, через многое, Бог помнит об этом, поэтому я не буду молчать и снова делать то, чего не велит нам Господь, только потому, что так говорит закон…

– Да ради всего святого, Хоакина! – я была в ярости. – Говори уже, что происходит, мы все извелись.

Она подняла на меня глаза, пытаясь набраться сил или воздуха, или и того, и другого, чтобы ответить.

– Видите ли, сеньорита Тереса, не то чтобы я подслушивала у закрытых дверей, вы же знаете, что я не из таких, но сегодня утром, когда вы вышли на улицу, зазвонил телефон. Я в это время убирала гостиную, а поскольку кабинет там рядом, а у сеньорито Марио была открыта дверь, я совершенно случайно, не собираясь ничего подслушивать, все же услышала кое-что, поэтому…

– Что ты услышала?

Не переставая мять край своего передника, она посмотрела сначала на меня, потом на Мерседес, потом снова на меня.

– Мерседес опасно оставаться в этом доме, сеньорита. Ваши братья, сеньорита, на нее донесли.

Мерседес рухнула на плетеный стул, стоявший рядом с ней.

– Что ты имеешь в виду? – спросила я.

– То, что вы слышали, хотя я понимаю, что поверить в это трудно: они донесли на Мерседес, – повторила Хоакина. И, видя наши ошарашенные лица, закрыла глаза и глубоко вздохнула, словно формулируя мысль, чтобы было более понятно. – Смотрите, сеньорито Марио взял трубку. Звонил, судя по всему, ваш отец. Связь была плохой, и сеньорито Марио говорил очень громко, поэтому я его и услышала. Он так кричал, что не услышать было невозможно. Ему сказали, что ваша семья приедет в Мадрид через несколько дней, к концу недели. А после этого я услышала, как сеньорито Марио сказал вашему отцу, чтобы тот не волновался, что к их приезду Мерседес здесь уже не будет. Потом он повесил трубку, и я слышала, как он говорил с сеньорито Хуаном, и тут-то, признаюсь, я действительно подслушала… Дело-то темное, сами понимаете. Так вот, я отчетливо слышала, как сеньорито Хуан, он всегда был тем еще паразитом, но с войны вернулся еще хуже, уж простите меня, так вот этот… – она сжала губы и не произнесла ругательства, – сказал, что все улажено и что сегодня же за ней придут… Ох, сеньорита, – ее глаза наполнились ужасом, – еще он сказал, что ее закроют навечно!

Я повернулась к Мерседес. Ее лицо потерянно перекосилось, взгляд исполнился отчаяния. До меня начало доходить то, о чем я раньше не задумывалась. Для моих родителей Мерседес была как бельмо на глазу. Они ее обокрали, и теперь ее присутствие в доме было не только неприятным, но и опасным.

– Да что я сделала твоей семье, чтобы вот так со мной поступать?

Тереса Сифуэнтес грустно посмотрела на меня, прежде чем продолжить. Мне показалось, что голос ее надсадно треснул.

– Слезы Мерседес застыли у нее на глазах. Внезапно наступил хаос. Дверь распахнулась. На пороге появился Хуан. «Вот она!» И он хладнокровно ткнул в нее пальцем, равнодушный к ужасу Мерседес. В этот момент он показался мне Иудой. Отойдя в сторону, он впустил двух одетых в форму мужчин. Они подошли к Мерседес и схватили ее под руки, чтобы вытащить из дома. Она, оглушенная и растерянная, позволила увести себя, не в силах что-то сделать, только плача, словно ребенок. Ее глаза были распахнуты и полны ужаса. Я попыталась последовать за ней, но брат меня не пустил.

– Ты останешься здесь. И не вздумай никуда ходить, или отправишься по ее стопам!

Я выдержала его взгляд, отметив про себя, что за годы войны Хуан вырос, и теперь мне приходилось задирать подбородок, чтобы увидеть его глаза.

– Ты ничтожество!

И, не задумываясь, я плюнула ему в лицо. Я была готова к пощечине, но на этот раз он не стал меня бить. Просто повернулся и ушел за мужчинами, вытащившими Мерседес на лестничную клетку. Я вышла вслед за ним.

– Куда вы ее ведете? Она ничего не делала!

– Это решит суд.

– Что решит суд? Она не совершала никакого преступления.

Хуан спускался по лестнице с вальяжностью генерала, я же тащилась за ним, как преступник, вымаливающий помилование. Мы вышли на улицу. Не обращая внимания на мои увещевания, он сел в машину на место рядом с водителем. Мерседес усадили на заднее сиденье между двумя конвоирами, выведшими ее из дома. Я посмотрела на нее через боковое стекло и прижала к нему ладонь, бессознательно пытаясь дотянуться до нее. В ее глазах плескался такой ужас, что я чуть не упала в обморок – и упала бы, если бы кто-то меня не поддержал. Когда машина тронулась и рука моя повисла в воздухе, я почувствовала, что теряю сознание. В отчаянии я разревелась от бессилия, обвиснув на крепких мужских руках. Уверенный голос Хорхе Велы вернул меня в чувство.

– Успокойся, если твоя подруга ничего не сделала, ее быстро отпустят. Теперь правосудие вершится согласно закону. С ней будут обращаться должным образом.

– Мерседес ни в чем не виновата. Мы провели всю войну вдвоем у нас дома. И делали только одно – пытались выжить.

– Ладно-ладно. Успокойся. У меня хорошие новости: и для тебя, и для нее.

Я посмотрела на Хорхе глазами, полными слез. Он довольно улыбнулся.

– Я отыскал ее мужа.

– Боже правый! – я проглотила слезы, разрываясь между горем, вызванным арестом Мерседес, и радостью от того, что Андрес жив. – Где он, где?

– В одной из больниц в Сеговии. Я приехал, чтобы отвести вас туда. У меня есть дела в этом городе, и я подумал, что вы, возможно, захотите поехать со мной. Хотя теперь… Теперь уже и не знаю, захочешь ли ты…

– Да, возьми меня с собой. Я хочу его увидеть. А потом расскажу ей все. Господи, это же надо: Мерседес прождала столько времени, и в тот самый момент, когда ты принес эту замечательную новость, она оказалась совсем в другом месте!

Мы сели в ту же машину, в которой ездили в Мостолес. Хорхе болтал не умолкая, я старалась отвечать ему максимально любезно. Мне нужно было правильно разыграть свои карты с этим человеком. Если он смог разыскать Андреса, то сможет помочь и с Артуро. По мере того как мы удалялись от Мадрида, я заметила, что интерес Хорхе к моей персоне не ограничивался тем, чтобы помочь мне разыскать пропавшего в годы войны человека. Во время нашего то замолкавшего, то возобновлявшегося разговора он галантно, но в то же время прямо обозначил, что я ему интересна. Он превозносил мою красоту прямо-таки до небес, что было далеко от действительности с учетом моей худобы. Я осторожно принимала ухаживания Хорхе, чтобы не отпугнуть его раньше времени, согласилась стать участницей игры в обольщение, предложенной красавчиком-фалангистом. Слушая его примитивную лесть, я думала, что, с точки зрения моей матери, этот парень был бы идеальным женихом: ему только что исполнилось тридцать, он по профессии архитектор, за несколько месяцев до войны получил заказ на подготовку проекта одного из зданий университетского городка. Теперь его ждала хорошая карьера, потому что за годы войны он удостоился награды из рук самого Франко. Более того, он единственный ребенок в семье. Его родители жили в роскошной (по его словам) квартире в районе Саламанка. В день начала мятежа они запросили убежища в немецком посольстве и прятались там до октября 1936 года. Затем им удалось выбраться из Мадрида в Сан-Себастьян и провести остаток войны в старинном особняке на побережье. Отцу Хорхе Велы принадлежала компания по производству труб, которые использовались по всей Испании. «Видный богатый мужчина с большим будущим», – сказала бы моя мать, сияя от удовольствия.

– Сейчас придется столько всего восстанавливать, – разглагольствовал Хорхе, – что работы будет уйма. Женщина, которая выйдет за меня, будет жить как королева, уж я об этом позабочусь. Все, что ей нужно будет делать, так это быть для меня идеальной женой и рожать мне детей, да побольше. Мне нравится большая семья. Я хочу, чтобы у меня дома звучали детские голоса, смех и плач, – и он искоса посмотрел на меня и задал мне вопрос, на который я не хотела отвечать, по крайней мере пока: – У тебя есть жених?

Я ждала этого вопроса уже несколько минут. Этот человек был весьма предсказуем (по крайней мере, так мне казалось тогда). Было видно, к чему он ведет, поэтому врасплох он меня не застал. Я решила пока не говорить Хорхе правды про Артуро и отрицательно покачала головой, не глядя в глаза.

Он заметно расслабился, словно с плеч у него свалился груз.

– Ты такая красавица, я был уверен, что парни бегают за тобой табунами.

– Времена для любви были неподходящие.

– Может, ты и права, но я рад, потому что это значит, что путь к твоему сердцу свободен.

На то, чтобы добраться из Мадрида в Сеговию, у нас ушло почти два часа. Теплое весеннее солнце заливало поля, высвечивая давно забытые пейзажи. Мой взгляд терялся вдали за окном под звучный тенор Хорхе, рассказывавшего о себе и о своих перспективах так высокопарно, что с учетом обстоятельств это звучало даже смешно. В какой-то момент мне показалось, что он продает себя, как уличный торговец свой товар: «Нет, вы только посмотрите, какой я: лучший муж и отец для твоих детей!»

Тереса Сифуэнтес легонько всплеснула руками, звонко рассмеялась и пожала плечами. Я вежливо кивнул.

– По дороге мы остановились в каком-то баре у Навасеррады, где я взяла себе лимонада, а он – кофе. И еще четыре раза нас останавливали на КПП на шоссе, но ему было достаточно показать документы, и нам сразу же давали проехать. Хорхе Вела работал заместителем секретаря при министерстве внутренних дел. Он был на хорошем счету в Фаланге, его ждало блестящее будущее при правительстве Франко. Он активнейшим образом участвовал в битве при Эбро и во взятии Каталонии и был личным другом Хосе Антонио Примо де Риверы и одним из первых членов мадридской Фаланги. Что до его идеалов (в которые он посвятил меня во время дороги между рассказами о своих чаяниях и проектах), то они во многом совпадали с нерушимыми принципами моего бедного Артуро: и у одного, и у другого речь шла о высокопарных и вместе с тем простых вещах, трудноприменимых к сознанию людей, веками живших под гнетом голода и обскурантизма.

На последнем посту на въезде в Сеговию Хорхе спросил, как проехать к больнице «Асило». Именно там, по его сведениям, находился муж Мерседес. Один из солдат услужливо вызвался проводить нас, сел на мотоцикл и сопроводил к самым дверям больницы. Узнать о состоянии раненого Хорхе Веле ничего не удалось, ему только подтвердили, что он жив и был госпитализирован 27 февраля. Поэтому мы не знали, что нас ожидает.

В больнице работали монашки в тяжелых черных облачениях и безукоризненно белых высоких крылатых капорах. Хорхе заговорил с сидевшей на стойке администрации монахиней, у которой открытым оставался только бледный овал лица. Она не была ни старой, ни молодой, ни высокой, ни низкой, ни толстой, ни худой. Эта самая монахиня провела нас по широкому коридору без окон, залитому холодным светом старых ламп, висевших под потолком на строго определенном расстоянии друг от друга. Затем мы поднялись за ней по лестнице. Казалось, что она летит перед нами в своем черном облачении, поддерживаемая крыльями жесткого белого капора. Мои стоптанные каблуки цокали по каменным плитам, рядом по-военному бухали начищенные сапоги Хорхе. Наконец мы оказались в просторной палате с высокими потолками и большими окнами. Часть стекол была выбита, вместо них стояли картонки. Оказавшись внутри, я вздрогнула. По центру палаты шел широкий проход, а по обе стороны стояло около двадцати коек. На них одиноко и равнодушно ко всему лежали измученные забинтованные мужчины, словно чуждые этому миру. Воздух был густым, кислым, пропахшим формалином и запекшейся кровью. Этот запах, казалось, навсегда въелся в каждую складку моей одежды. Стояла жуткая тишина, стук нашей обуви эхом отдавался от стен палаты, привлекая внимание дремлющих в болезненном полузабытьи пациентов. Мы двинулись по центральному проходу в невидимом кильватере монахини, оставляя за собой одну за другой больничные койки, и так, пока не подошли к одной из последних. Монахиня, не произнесшая за все это время ни слова, повернулась к нам. Она сделала это как-то странно, словно верхняя половина ее тела была монолитной и она не могла согнуть ее.

– Он очень плох, – сказала женщина мягким голосом, – но, по крайней мере, в сознании. Почти не говорит, только отдельные слоги, иногда слова, и постоянно в полусне, – она направилась к предпоследней койке. – Вот он, – монахиня начала поправлять простыни, переложила руки пациента, поправила его волосы, одернула пижаму, приведя в порядок. – Его доставили сюда без сознания, и в этом состоянии он пребывал практически все это время. Очнулся где-то неделю назад, но, как я уже сказала, почти не разговаривает. Врач считает, что он очень ослаб и не хочет или не может вспомнить, что с ним произошло. Весьма вероятно, что у него частичная потеря памяти. В наше время такое часто бывает: после травмы мозг предпочитает забыть произошедшее, чтобы выжить. К нам привозят людей с тяжелыми физическими ранами, но самые глубокие раны у них в душе. Мы почти ничего о нем не знаем: только имя. Иногда он зовет какую-то Мерседес. Судя по всему, это его жена, ее имя написано на фотографии, которую мы нашли у него в одежде, – она открыла ящик в белой тумбочке, на которой стоял стакан воды и лежали очки. Достала оттуда фотографию и протянула мне, посмотрев на нее перед этим. – Я думала, что, может, это вы, но вижу, что это не так.

Я взяла фотографию и увидела Мерседес у фонтана «Рыбы». Точно там же они были запечатлены на другой фотографии, которую Мерседес берегла как зеницу ока и держала в подаренной мной жестяной коробке. Той самой коробке, которая спустя столько лет неведомо какими путями оказалась на прилавке на блошином рынке и которую вы чудесным образом приобрели. Картон фотографии сильно поистрепался, края были потертые и рваные, темное пятно мутной тенью накрыло ее от середины и выше, словно пытаясь стереть образ Мерседес и не в силах преуспеть. Если бы только Мерседес была со мной…

Я почувствовал, как учащенно забилось мое сердце. Это была та самая фотография, которую я утащил из мансарды. Но я тут же прогнал от себя эту мысль, чтобы вернуться к диалогу между Тересой и монахиней в крылатом капоре.

– Вы знаете эту женщину на фотографии? – спросила меня монахиня.

– Да, это его жена. Она не смогла приехать, – я стояла и смотрела на человека, лежавшего неподвижно на кровати. – Его забрали в самом начале войны, и она ничего не знала о нем. Бедный… – здесь я заметила, что впервые за все это время женщина с закованным в капор лицом улыбнулась, и это смягчило ее образ.

– Ваше присутствие здесь может оказаться большим подспорьем. Доктор Мартинес постоянно говорит, что мы должны искать родственников. Их поддержка и помощь могут спасти жизни этим людям. Мы, как вы понимаете, делаем все, что в наших силах, но этого недостаточно. Их слишком много, а нас слишком мало. Вокруг такая неразбериха, так сложно устанавливать личность раненых… Нам часто приходится хоронить неизвестных. Мы стараемся собирать и регистрировать их личные вещи, одежду и описывать их внешность, на всякий случай… – она щелкнула языком, скривилась и перекрестилась, глядя на Андреса, который дремал, безучастный к разговору у его изголовья. – Многие семьи не знают, что их дети, родители, мужья и братья находятся здесь, на границе между жизнью и долгим умиранием в одиночестве. Это ужасно. Теперь, когда война закончилась, к нам начали прислушиваться. Будет проще искать родственников, чтобы они помогали ухаживать за ранеными и забирали своих погибших, – она ненадолго замолкла. – Что ж, оставлю вас с ним наедине, – монахиня еще раз поправила простыни, выпрямилась в струну и сложила руки на животе, приняв ту же позу, в которой была, пока вела нас к Андресу. – А я пока найду доктора Мартинеса, чтобы он подошел поговорить с вами. Он подробнее расскажет вам о его состоянии.

Она тихо отступила на шаг назад.

– Будьте терпеливы и постарайтесь не волновать его.

Извинившись, монахиня распрощалась с нами. Ее лицо казалось восковым, но при этом было нежным и приятным. Эти же качества читались в ее голосе и внешности.

Я подошла поближе, чтобы взять Андреса за руку, лежавшую на простыне, такой же безукоризненно белой, как крылатые капоры монахинь, такой же прозрачной, как воздух в палате. Меня поразило его измученное лицо. Оно совсем не походило на лицо того сильного, уверенного в себе, здорового и полного жизни юноши с фотографии, которую так берегла Мерседес (Тереса опустила глаза к коробке, стоявшей у нее на коленях, которую она время от времени поглаживала рукой, как что-то очень ценное и дорогое). Он казался преждевременно состарившимся: запавшие глаза, редкие волосы, обтянутые кожей скулы, торчащий вперед нос, сухие, почти бесцветные губы. Его глаза были закрыты, но, почувствовав мое прикосновение, он устало открыл их, посмотрел на меня, причем было видно, что это стоило ему огромных усилий, и снова закрыл. Сглотнул слюну, его кадык на рахитичной шее поднялся и опустился.

– Андрес, меня зовут Тереса Сифуэнтес, я подруга Мерседес, твоей жены…

Глаза Андреса снова распахнулись, он внимательно смотрел на меня. Мне показалось, что он улыбается, буквально уголками губ, едва заметно.

– Она в порядке, – сказала ему я. – Мерседес искала тебя все это время. У нее не получилось приехать с нами сегодня, но скоро она будет здесь. Она так обрадуется, когда я скажу ей, что видела тебя.

Андрес закрыл глаза и слабо и изможденно сжал мою руку, но я чувствовала, что его переполняют эмоции.

– Ты должен бороться, Андрес. Она приедет, и вы снова будете счастливы. Вот увидишь. Все будет хорошо, но ты должен бороться.

Позади раздались твердые гулкие шаги, эхом отразившиеся от стен огромной палаты. Обернувшись, я увидела, что ко мне идет высокий худой мужчина с фонендоскопом на шее, одетый в безукоризненно отглаженный белый халат. У него были крошечные очки в черной черепаховой оправе, придававшие лицу внушительное выражение. Волосы на голове пребывали в беспорядке, кожа была в бурых пятнах.

Хорхе Вела стоял в ногах кровати, руки за спиной, и молча наблюдал за этой сценой. Когда доктор приблизился к нам, Хорхе отступил на шаг назад, давая ему понять, что говорить нужно со мной, а не с ним.

– Я врач, меня зовут Эутимио Мартинес, – вежливо и отстраненно глядя мне в глаза, он протянул руку, и я осторожно пожала ее. – Сестра Эмилия сказала мне, что вы знаете Андреса.

– По правде говоря, я незнакома с Андресом. Но я подруга его жены, – я показала ему фотографию, которую по-прежнему держала в руке. – Мы провели всю войну вместе в Мадриде. И до сегодняшнего дня не знали, где находится Андрес.

Лицо доктора Мартинеса посерьезнело.

– Не буду вам лгать, сеньорита…

– Тереса, Тереса Сифуэнтес Мартин.

– Сеньорита Сифуэнтес, Андрес очень плох. Не думаю, что он оправится от ран.

Его слова ударили меня, как нож. Я не могла смириться с тем, что после того, как мы нашли его живым, зловредная судьба этой несчастной пары позволит незваной смерти снова вырвать его у нас из рук.

– Что с ним? – набралась сил спросить я.

– Прежде всего, он очень слаб. Он был ранен, пуля прошла очень близко от сердца, стреляли, по всей видимости, в упор. Ему повезло, что пуля вышла со спины. Кроме того, его сильно ударили по голове. Солдаты привезли его сюда где-то в конце февраля, и он был в самом прискорбном состоянии. Его нашли среди горы трупов в одном заброшенном санатории неподалеку от дороги на Ла-Корунью. Сначала сочли за мертвого, но потом кто-то заметил, что сердце еще бьется. Судя по тому, что мне рассказали, это настоящее чудо: тела пролежали под открытым небом несколько дней, поэтому их захоронение шло в ударном порядке. И если бы этот неизвестный солдат не заметил, что в Андресе еще теплится жизнь, его бы бросили в общую могилу с остальными товарищами по несчастью. А так, сначала его доставили в полевой госпиталь в Лас-Росас, а потом оттуда перевели сюда. На момент поступления он был в коме. Потом очнулся, но тяжести его состояния это не изменило. Хотя мы очень ограничены в средствах, уверяю вас, что мы делаем все, что в наших силах, но он слишком слаб, чтобы выкарабкаться. Говорю вам это, чтобы вы поспешили уведомить его жену. Если она хочет увидеть его живым, ей лучше поторопиться. Мне жаль говорить вам это, я с радостью сообщил бы другие новости, но мой долг быть откровенным.

На этом наш разговор закончился. Доктор Мартинес сразу же ушел (у него было очень много работы, и он не мог больше оставаться с нами), кивнув нам на прощание. Хорхе ответил ему, щелкнув каблуками с сухим гулким звуком и выбросив вперед руку. Я вернулась к Андресу, чувствуя комок в горле. Хотя я только познакомилась с этим человеком, меня переполняла глубокая нежность. Быть может, она была отражением той искренней любви, которую Мерседес проявляла все те месяцы, что жила с нами. Любовь эта была такой сильной, такой чистой, такой безусловной, что не могла меня не тронуть. И вот я оказалась рядом с ним в тот момент, когда кошмар почти закончился, когда мы почти вернулись к нормальной жизни. И все снова рухнуло, как карточный домик под порывом ветра: ее арестовали по ложному доносу, он умирает в одиночестве в больнице в Сеговии.

Я так и не смогла дождаться от Андреса ни слова, но по выражению его лица видела, что он слышит меня. Я хотела бы остаться с ним еще, но Хорхе нужно было отвезти какие-то бумаги в комендатуру и вернуться в Мадрид к вечеру. Он пообещал меня предупредить, когда снова поедет в Сеговию, это должно было случиться через несколько дней, и сказал, что выяснит, как дела у Мерседес и почему ее задержали.

В коридоре послышались приближающиеся шаги Мигеля, сына Тересы Сифуэнтес, и она умолкла.

– Еще кофе?

Тереса Сифуэнтес посмотрела на меня, подняв брови.

– Кофе нам не помешает, не так ли?

– Если вас не затруднит, – смущенно сказал я.

– Спасибо, сынок.

Мигель вышел так же, как вошел, тихо и элегантно. На нем были серые брюки, белая рубашка и бежевый пиджак. Тереса Сифуэнтес, улыбаясь, смотрела ему вслед.

– Он живет со мной уже год. Он вдовец. Мы оба остались одни. Преподает философию в университете. Мы составляем друг другу компанию.

– А вы живете одна? В смысле, только с сыном?

– Я тоже овдовела пять лет назад и только после этого решила вернуться в Мадрид.

– Вы вышли замуж за Артуро Эрральде?

Она хитро улыбнулась, прищурив глаза, легонько наклонила голову и вздохнула.

– Да, шесть лет назад.

Я удивленно посмотрел на нее, она ответила ехидным взглядом, наслаждаясь моей растерянностью.

– Раньше сделать этого было нельзя, меня бы обвинили в двоемужестве.

– Так, значит, вы были замужем за другим? Я думал, что Мигель…

– Мигель и три его брата – дети Артуро, но у меня есть еще один ребенок от брака с Хорхе Велой.

– Вы вышли замуж за Хорхе Велу?

– А что мне оставалось? В противном случае Артуро грозила верная смерть, а мне – тюрьма. У меня не было выбора. Я думаю, что не ошиблась, хотя могу вас заверить, что это были семь самых горьких лет моей жизни. Даже те лишения и невзгоды, которые я перенесла в войну, не шли ни в какое сравнение с тем, что мне пришлось вытерпеть за время, проведенное с этим человеком.

– То есть вы с ним развелись.

– Я бы так не сказала. В то время развестись было очень непросто, особенно если ты женщина. Я просто исчезла, испарилась. Мне помогла случайная встреча с Луисой Солой, анархисткой, которая рисковала своей шкурой, чтобы вытащить из тюрьмы моего брата. Как же несправедливо обошлась с ней и с другими подобными ей женщинами жизнь! Она провела семь лет за решеткой. Писала мне из тюрьмы, чтобы я упросила брата вмешаться и вытащить ее из этого ада.

Тереса Сифуэнтес посмотрела на меня блестящими глазами, в которых плескалась боль.

– Она рассказывала страшные вещи про свое заключение. Условия содержания были отвратительными, с ними обращались хуже, чем с животными. Никто из моего окружения не захотел ей помочь, даже Хорхе, – она иронично улыбнулась. – Как только он добился своей цели и женился на мне, то тут же превратился в жестокого и нетерпимого грубияна. С того момента, как в день нашей свадьбы я вышла из церкви, держа его под руку, я больше никогда не видела того галантного кабальеро, который обращался со мной воспитанно и учтиво. Он исчез, сыграв свою роль, заманив меня в ловушку, – Тереса глубоко вздохнула. Мне показалось, что она делает так, когда чувствует усталость, чтобы набраться сил для дальнейшего разговора. В задумчивости Тереса непроизвольно поправила юбку и пригладила ее ткань. – В самом начале я пыталась навещать Луису в тюрьме, но это было слишком сложно. Мне постоянно ставили препоны, говорили, что ее нет, что она не хочет меня видеть. Я знала, что за всеми этими отговорками стоял Марио, и ежедневно писала ей письма под другим именем, потому что мой брат не только ей не помог, но и запретил нам как-либо общаться и пригрозил, что если я нарушу свое слово, то она просто исчезнет навсегда. Так шли дни, месяцы и годы. Я писала тайком (и каждый месяц отправляла ей бумагу, мыло, чистую одежду и что-то из еды), а Луиса отвечала мне через Хоакину, тоже под вымышленным именем. Верите ли, эти письма были для меня глотком свежего воздуха. Они да ежедневная служба в церкви Святой Варвары. В то время религиозное рвение поощрялось, а мне оно помогало забыть на время о том, во что превратилась моя жизнь, и убежать от дурного настроения Хорхе и постоянного презрения со стороны его родителей, в квартире которых на улице Хенова мы поселились после свадьбы, – она нахмурила брови и устремила взгляд в пустоту. – Я с ужасом вспоминаю тот дом. Большой, холодный. Все те дни, что я в нем провела, меня не оставляло странное ощущение леденящего холода, словно в каждом темном углу, а таких там было немало, пряталось по злому духу. Родители Хорхе были отвратительными людьми, и они с удовольствием превращали мою жизнь в пытку – особенно свекровь, мерзкая женщина, высокомерная, пропахшая камфорой богомолка, вечно налитая болезненной завистью и злобой, которые она с удовольствием выливала на мою голову. Я возненавидела ее больше моего мужа после того, как она в припадках необъяснимой ярости стала бить меня смертным боем, из-за чего все тело у меня всегда было в синяках и кровоподтеках. Я привыкла к физической боли от побоев, но жестокость этой женщины была для меня невыносимой, – Тереса на мгновение умолкла, видимо, снова переживая болезненные воспоминания. Потом вздохнула и продолжила: – В церкви Святой Варвары я находила покой, которого мне не хватало дома. Все семь лет жизни с первым мужем моим единственным утешением была вера, возможность молиться в одиночестве в церкви позволяла мне набраться сил, чтобы прожить еще день. А потом, где-то в эти же даты, но в 1947 году, все изменилось. Стоял сильный мороз и шел легкий снег. Я вышла из подъезда и увидела ее, прячущуюся за углом. Сначала я ее не признала. Потом мы встретились взглядами ровно настолько, чтобы я поняла, кто это, но ни одна из нас не сделала попытки подойти к другой. Я продолжила идти как ни в чем не бывало. Дошла до церкви и вошла в холодный неф. Как и всегда, села в уголке, подальше от чужих взглядов. Немного времени спустя я почувствовала, что она рядом. Шепотом, делая вид, что читает молитву, она сказала, что ее выпустили и что она уезжает из Испании. Уезжает тайком, потому что у нее отобрали документы и она очень боится. Она хотела повидать меня в последний раз, чтобы попрощаться и поблагодарить за все, что я для нее сделала: мои письма и передачи с одеждой и едой помогли ей выжить. Не раздумывая, словно мысль эта все время зрела у меня в голове, я сказала, что поеду с ней. «Я должна ехать прямо сейчас, – растерянно ответила она. – Меня ждут у рынка “Латина”. Мне должен помочь человек, о котором я знаю только, что все зовут его Крысой». – «Пожалуйста, Луиса, позволь мне пойти с тобой». Моя настойчивость так ее удивила, что она даже повернула ко мне голову, чтобы посмотреть на меня. Я ответила ей взглядом. Затем мы осторожно огляделись по сторонам, чтобы убедиться, что никто не подглядывает за нашей странной молитвой. «Я не могу тебя ждать, – сказала Луиса. – Я уезжаю прямо сейчас, я зашла попрощаться, потому что ты была добра ко мне». Я посмотрела ей в глаза и шепотом сказала, что ей не придется меня ждать, потому что я уезжаю с ней. Вот так просто – или наоборот сложно – все и вышло. Прямо в том, что было на мне (хорошее пальто, немного денег в сумочке, какие-то драгоценности: золотая брошка, сережки, часы, браслет и обручальное кольцо, которые впоследствии превратились в деньги), не взяв с собой ничего, кроме страстного желания сбежать и оставить за спиной полное разочарований прошлое, я, как собачка, пошла за Луисой Солой по ледяным улицам Мадрида (держась на расстоянии нескольких метров от нее) до места встречи с ее контактом, которого совершенно не обрадовало мое незапланированное появление. Переубедить его смогли только мои жемчужные сережки, которые он презрительно засунул в карман своих штанов. Мы сели на грузовой поезд до Барселоны. Я ехала на ящиках с овощами. Благодаря этому с едой в дороге у нас проблем не было. В Барселоне нас посадили в грузовик со свиньями, ехавший до Жироны. У меня до сих пор стоит в носу запах свиного навоза. В Жироне к нам присоединилось трое мужчин, также планировавших тайно выехать из страны. Мы перешли границу в горах пешком, без еды и только с тем, что было при нас. Эта дорога стоила мне двух пальцев на правой ноге, я их отморозила.

– Но вы сказали, что у вас был сын от Хорхе Велы. Вы бросили его?

Она посмотрела на меня и пожала плечами.

– Вам, наверное, это покажется странным, но я никогда не считала, что бросила сына. На самом деле, я только родила его, он не принадлежал мне как матери. Я не смогла бы взять его с собой, но не думайте, что меня это сильно заботило. Пока я продиралась через снега следом за мужчинами, прокладывавшими нам путь в этой непроходимой белой пустыне, я думала о том, что ждет его дальше. Ему было пять лет, и он вышел весь в отца. Стараниями Хорхе и его родителей мальчик вырос настоящим тираном, самоуверенным и тупым. Он был моим ребенком, и я должна была любить его, но столько в нем напоминало Хорхе, что, следует признаться, мне сложно было это делать.

В комнату вошел Мигель с подносом в руках, и Тереса замолкла. Я поднялся было помочь, но Мигель жестом велел мне сесть. Расставив дымящийся кофе на столике, он удалился.

– Потом с нами было всякое, вспоминать не хочется, уж поверьте. Луиса осталась в Париже. Я никогда больше не слышала о ней, но всегда помнила. Каждый день моей жизни я просыпалась с мыслью о ней в моем сердце, и вот что я вам скажу: эта женщина могла бы сделать моего брата счастливым, – Тереса спокойно и протяжно вздохнула. Время вокруг словно застыло, превратившись в подобие лимба. – Что же до меня, то через три месяца после побега из Мадрида я оказалась в Нью-Йорке. Он произвел на меня такое впечатление, что изменил навсегда. Невероятное чувство свободы после стольких лет страха, необходимости ходить с опущенной головой, бежать от всего, постоянно оглядываться, страха сказать или услышать что-то не то. Уверяю вас, я ни на секунду не раскаялась в решении, принятом тем утром в церкви Святой Варвары. Я всегда была уверена, что именно Святая Варвара наставила меня на путь истинный, велев бежать.

После целого ряда попыток мне удалось связаться с Артуро. Сначала я думала, что он в Мексике. Именно там он осел в первый год изгнания, но поиски работы привели его в Буэнос-Айрес, где он устроился преподавателем в престижный университет. У меня не было от него ни весточки. Я даже не смогла с ним попрощаться. 30 ноября 1939 года его арестовали прямо в мансарде и бросили в тюрьму. И с этого момента началось мое восхождение на Голгофу в попытках вытащить его из застенков. У меня ничего не получалось, потому что моей жизнью за меня уже распорядились другие. Несколько недель я день за днем посещала его в тюрьме, видя, как он тает прямо на глазах. Я умоляла и унижалась перед своей семьей и перед Хорхе Велой. И тогда фалангист сделал мне такое предложение: если я соглашусь выйти за него замуж, на следующий же день Артуро Эрральде покинет Испанию и отправится в пожизненное изгнание. У меня не было другого выхода, кроме как согласиться. Новость о нашей свадьбе вызвала большую радость в моей семье. Со временем я узнала, что мои братья подстроили все так, чтобы мы поженились, и подталкивали Хорхе к сближению со мной. Мне пришлось поверить, что мой свежеиспеченный муж выполнит свою часть сделки. Новость о том, что Артуро жив, пришла ко мне через шесть месяцев после свадьбы, летом сорокового года. Я получила приглашение из посольства Мексики, в котором меня просили прийти в консульство. Там мне передали короткое письмо, всего несколько строк, в котором сообщалось, что Артуро жив и будет ждать меня всегда – всю жизнь, если потребуется. 5 июля 1947 года я приехала в Буэнос-Айрес. Можете представить себе нашу встречу… – ее лицо осветилось, глаза заблестели от приятных воспоминаний. – Мы прожили с ним счастливую жизнь, обзавелись четырьмя детьми, трое из которых по-прежнему живут в Буэнос-Айресе. Моя семья отчаянно разыскивала меня, но так и не смогла ничего узнать, пока, сорок лет спустя после моего побега, я не увидела в коротком некрологе известие о смерти моего мужа Хорхе Велы. Только тогда, уже после того как в Испанию вернулась демократия, я решилась приехать в Мадрид. Я овдовела, но вышла за Артуро далеко не сразу. Он оставался верен своим принципам и идеям и говорил, что мы всегда были счастливы без всяких там бумажек, и я с ним соглашалась. Но болезни и старость заставляют отказываться от принципов, идеалов и суеверий. Он сам попросил меня выйти за него замуж (говорил, что это ради детей, чтобы, когда его не станет, у нас не возникло проблем) и даже согласился исповедаться для отпущения грехов. Наш официальный брак продлился несколько месяцев, пять лет назад Артуро не стало. С тех пор я осталась одна. Мой брат Карлос узнал об этом и упросил меня поселиться с ним. Он был одинок и несчастен. Мои родители хорошо обеспечили его финансово, оставив ему, среди прочего, эту квартиру. Три года назад я похоронила брата и, открыв завещание, выяснила, что он оставил мне в наследство наш дом и кругленькую сумму. Детей у него, разумеется, не было, жены тоже. Мой брат Марио умер больше двадцати лет назад, Хуан – на несколько лет позже. После побега я никогда их больше не видела.

– А ваша младшая сестра, Чарито?

– Чарито вышла замуж за высокопоставленного военного, – она брезгливо поморщилась. – Я знаю, что жила она плохо, бессмысленно и примитивно, как моя мать. Умерла Чарито в начале пятидесятых во время родов четвертой дочери, которые принимал мой отец. Это были последние роды в его практике. После этого он вышел на пенсию. Спустя некоторое время после переезда в Мадрид ко мне наведалась одна из моих племянниц, младшая дочь сестры. Мы с ней хорошо поладили, – Тереса устало улыбнулась и пристально посмотрела на меня. – Слава богу, она совсем не похожа на свою мать. Мне кажется, что она отчасти унаследовала мой бунтарский характер, готовность бросить все, что тянет назад, чтобы рискнуть в попытке обрести что-то лучшее. Умение двигаться вперед, побеждать и, конечно, проигрывать, ведь настоящая победа строится на поражениях. Теперь она часто навещает меня. Это единственная из племянниц, с которой я поддерживаю отношения.

Я решил, что настало время поговорить о мансарде. И начал с того, что рассказал ей о посетившем меня видении, двух соседках, бабушке и ее внучке, поселившихся в окне напротив. Поведал я и о моем вторжении в мансарду (в самых общих чертах, не рассказывая об обыске ящиков и шкафов).

– Могу вас заверить, что это не было плодом моего воображения, – сказал я со всей убедительностью, на которую только был способен. – Я видел их, и не один раз, а несколько. Не настолько уж я сумасшедший. Видел свет и эту черноволосую девочку и ее бабушку за стеклами окон вашей мансарды. И это точно было не во сне, потому что потом я встретил их на улице и даже поговорил с девочкой.

– Но при этом вы сами убедились, что там никто не живет вот уже как шестьдесят лет, да и консьержка сказала вам то же самое. Там никого нет.

– Знаю, – тяжело кивнув, согласился я. Затем посмотрел ей прямо в глаза, чтобы придать своим словам больше веса. – Но настаиваю на том, что видел их.

– Иногда мы видим реальность, которую открывает нам сердце, и она далеко не всегда совпадает с тем, что говорят нам глаза.

– Эти бабушка и девочка существуют. Они не моя галлюцинация…

– Я знаю, что они существуют, – оборвала она меня мягко, с улыбкой и нежностью глядя на мою растерянность. – И знаю, кто они.

Мы замолчали, глядя друг на друга.

– Бабушку зовут Мануэла Хиральдо Кароу, это та самая девочка, которая в войну жила в пансионе «Почтенный дом». А Наталья, девочка, с которой вы разговаривали, – ее внучка. Это женщины из семьи, которая живет в одной отдаленной галисийской деревне. Они… Как бы это сказать? Немного необычны. В Галисии таких женщин называют мейгами. Они не занимаются колдовством или чем-то подобным, но способны видеть настоящее и будущее в глазах других людей.

– Я кое-что о них слышал.

– Вы же знаете, как про них говорят: в мейг никто не верит, а они есть.

Я воспользовался моментом, чтобы рассказать Тересе о моем с Дамианом ночном визите на мостолесское кладбище и о цинковом ящике со школьными тетрадями.

– Это тетради, в которых Мерседес писала свои письма Андресу.

– Но что они делают на кладбище?

– Ожидают доставки своему адресату.

– Я вас не понимаю.

– Бюрократия живых глуха к нуждам мертвых. Эти письма ждут моего разрешения на то, чтобы открыть могилу Андреса и Мерседес и захоронить их там.

– Я уже совсем запутался. Получается, что все совпадения были не случайны? Как вышло, что все вело меня к вам?

Она подняла брови, изображая раскаяние.

– Как знать? Может, это рука судьбы, вашей и этих двух несчастных, жизнь которых разрушили ненависть, эгоизм и зависть других людей. Мерседес и Андрес умерли, оставив много незаконченных дел. Возможно, именно вы с вашей настойчивостью и упорством сможете завершить историю их жизни и дать им, наконец, упокоиться с миром.

Я искоса посмотрел на Тересу и неуверенно улыбнулся, покачав головой.

– Не знаю, что и сказать. Я довольно скептично смотрю на эти вещи. Мне кажется, что за порогом смерти ничего нет. По крайней мере, никто еще не возвращался, чтобы рассказать об обратном.

– Не буду вас в этом разубеждать, но, по крайней мере, теперь у вас есть история, чтобы рассказать ее миру.

– Здесь вы абсолютно правы. Я чувствую, что это действительно интересная история. Беда только в том, что я не уверен, смогу ли ее написать. Уж слишком велика ответственность для такого писаки, как я.

– Не будьте так суровы к себе, Эрнесто. Вы неплохой писатель и знаете об этом. Вы с детства сознавали свою способность создавать параллельные миры, отличные от нашей реальности, и всегда чувствовали, что талант всходит только на почве, возделанной долгим и одиноким трудом, единственной признательностью за который служит собственное наслаждение. Вы знаете, что нет ничего, что могло бы сравниться с удовольствием от состояния, в котором плетутся сюжетные нити и рождаются персонажи нового романа. Только тот, у кого литература струится по венам, способен достичь мистического экстаза, когда пальцы свободно скользят по белому листу, наполняя его буквами, словами, предложениями и абзацами, превращая их в жизнь рождающихся в голове персонажей, обретающую форму под бессознательными движениями руки писателя. Писатель, в первую очередь, должен признаться самому себе, что он писатель. Не обманывайте себя, вы не должны отказываться от своей сути только из-за того, что пока что не увенчаны лаврами. Писатель остается писателем и без фанфар и признания. Быть писателем – то же самое, что быть высоким или низким, блондином или брюнетом, веснушчатым или с белой, как мрамор, кожей. Это свойство натуры, которое не выбирают. Если вы откажетесь от писательства, то обречете себя на мрачную и пресную жизнь.

Она замолкла, дав мне передышку. Слова Тересы Сифуэнтес так взбудоражили меня, что я, сам того не заметив, забыл, что человеку нужно иногда делать вдохи и выдохи. Я завороженно улыбнулся.

– Ваши слова привели меня в замешательство, я и сам не смог бы лучше описать мое прошлое и настоящее. Не знаю, потому ли это, что меня слишком легко понять, или же у вас просто есть дар читать мысли окружающих.

Она подняла брови и хитро улыбнулась.

– Иногда возраст делает людей не только старыми, но и мудрыми.

Я вспомнил, что говорила мне моя домработница, и вдруг понял, что в последние дни слышал немало слов, очень точно описывающих мое собственное понимание странного, одинокого и немного сумасшедшего ремесла писателя.

– Я настолько запутался, что уже не знаю, где реальность, а где вымысел.

– Дайте реальности превратиться в вымысел. Это совсем несложно, просто позвольте ей сделать это.

– Но мне же нужно понимать, где проходит граница.

– Для этого есть только одно средство – писать.

– Я не могу этого сделать, мне все еще не хватает информации, без которой истории не закончить.

– У вас будет время найти ответы на все свои вопросы.

Я посмотрел на нее со смешанным чувством растерянности и надежды. Эта хрупкая женщина, застрявшая на границе между жизнью и смертью, дарила мне шанс написать историю, которую я так хотел написать. Я наклонился вперед, поближе к ней. Меня окутал мягкий запах ее апельсиновых духов. Я улыбнулся, и она ответила мне улыбкой и подняла брови, словно показывая, что готова ответить на любой мой вопрос.

– Андрес Абад умер в апреле 1939 года. Насколько мне известно, он был похоронен на мостолесском кладбище на участке, который до сих пор записан на ваше имя.

– Между моим первым и вторым визитом в Сеговию, в больницу, где лежал Андрес, прошло десять дней. Все это время я вся, душой и телом, посвятила себя помощи Артуро и поискам Мерседес. И если с первым, несмотря на многочисленные сложности, мне удавалось справляться, то отыскать Мерседес никак не получалось, она словно сквозь землю провалилась. Разумеется, никакой помощи от моих братьев ждать не приходилось, они игнорировали все мои вопросы и упреки. Спустя несколько дней появились мои родители и Чарито, и это стало для меня настоящей катастрофой, – Тереса замолкла и обвела комнату блестящими от слез глазами. – Этот дом превратился для меня в чужое, враждебное место, по которому приходилось ходить с большой осторожностью. Я стала невидимкой. Ко мне обращались только затем, чтобы попрекнуть в чем-нибудь или отчитать за какую-нибудь безделицу. Я отвечала на все молчанием. Благодаря помощи Хоакины мне удавалось выходить из дома и возвращаться незамеченной, так, чтобы никто не задавал мне неудобных вопросов о том, куда я иду и откуда возвращаюсь. Я притворялась, что целыми днями лежу у себя в комнате со страшной мигренью, которая не дает мне встать с кровати. Все остальные были слишком заняты, чтобы беспокоиться обо мне, и это играло мне на руку. Хорхе Вела каждый день звонил по телефону. Если меня не было, Хоакина говорила ему, что я плохо себя чувствую, а когда я подходила к трубке, он настойчиво звал меня прогуляться по парку Ретиро или выпить по чашечке горячего шоколада с чуррос на улицах «вернувшегося в лоно Испании Мадрида», как он говорил своим напыщенным и высокомерным голосом. Я соглашалась в надежде, что у него будут какие-то новости о Мерседес. Кроме того, я выжидала удобного момента, чтобы поговорить с ним об Артуро (о котором я не сказала ему ни слова). Впрочем, со временем я поняла, что Хорхе знал о нем с самого начала – по всей видимости, от моих братьев. Однако и Хорхе Веле, по его словам, не удавалось установить, где находится Мерседес. Поначалу я верила ему, когда он говорил, что задействовал все связи, чтобы найти девушку. Потом я узнала, что он вообще ничего не делал, потому что мой брат Марио прямо запретил ему предпринимать хоть какие-то шаги.

И вот однажды Хорхе Вела пришел к нам домой и сказал мне, что я должна поехать с ним в Сеговию. Никто не возражал против того, чтобы я его сопровождала. Меня терзала мысль, что я снова увижу Андреса, так и не привезя к нему Мерседес; я села в машину, и мы поехали к сеговийской больнице. На протяжении всего пути я была вынуждена выслушивать все ту же глупую, с каждым разом все более неприкрытую лесть и россказни Хорхе о его планах в отношении меня. Он даже сказал мне, что переговорил с Марио о своих намерениях приударить за мной.

– А меня ты об этом спросить не забыл? – раздраженно уточнила я.

Но он сделал вид, что ничего не слышал, словно мое мнение не имело никакого значения. Продолжил разглагольствовать о нашем будущем, будто я уже всецело принадлежала ему.

Когда мы приехали в больницу, монашка, сопровождавшая нас в прошлый раз, узнала меня и подошла к нам. Выражение лица у нее было озабоченное.

– Как хорошо, что вы приехали. Я со вчерашнего дня пытаюсь с вами связаться, но телефон работает очень плохо. Андрес умирает. И хочет видеть свою жену.

– Я не смогла ее привезти.

Монашка расстроенно покачала головой и перекрестилась, прикусив губу.

– Бедняга не протянет и нескольких часов, – она посмотрела на меня, словно ожидая, что я сотворю какое-то чудо. – Мне кажется, он все еще борется за жизнь только для того, чтобы повидаться с ней в последний раз.

Мы с монахиней быстрым шагом прошли теми же коридорами и лестницами, что и в прошлый раз. Хорхе решил остаться у машины. Мне так было только легче. Наконец мы добрались до палаты, в которой лежал Андрес. Я обогнала монахиню и устремилась к его койке. Сестру тем временем подозвал другой пациент.

Я схватила костлявую руку Андреса, похожего на иссохший скелет. Рука была холодной, кожа на ней высохла и загрубела. Меня до глубины души потрясло то, что на груди у него у самого сердца лежала фотография Мерседес (на обратной стороне снимка карандашом были написаны ее имя и дата). Казалось, что они обнимают друг друга. Я не могла произнести ни слова. Не знала, как сказать ему, что он не увидит своей любимой.

Он почувствовал мою руку и открыл глаза. Его губы едва шевелились, но я услышала его голос.

– Мерседес…

– Она не смогла прийти, – едва слышным дрожащим голосом пробормотала я. – Но скоро навестит тебя. Она просила передать… передать тебе, что любит тебя больше жизни и просит, чтобы ты ее дождался, – голос мой дрогнул, и я замолчала, чтобы не заплакать. Я ему не врала. Мерседес сотни раз говорила мне, как она любит этого человека, оказавшегося сейчас на пороге смерти.

– Я не могу…

Он не говорил, а только шептал, но в глазах его было столько всего, что от одного взгляда у меня разрывалось сердце.

– Я умираю… Скажи ей, что… Скажи ей, что я всегда буду ждать ее… Что я люблю ее, и что мне жаль… Жаль, что я не смог сделать ее счастливой…

Я больше не могла сдерживать слезы, теплая солоноватая влага потекла по моим щекам.

– Не умирай, Андрес, ты не можешь бросить ее сейчас.

Внезапно он мягко сжал мою руку и слегка повернул ко мне голову.

– Отвези меня в Мостолес… Я хочу, чтобы меня похоронили там… Прошу тебя, – его глаза блестели, мощный кадык дернулся вверх и вниз. – Ты сделаешь это для меня? Сделаешь?

– Обещаю, что отвезу тебя в Мостолес.

Он закрыл глаза, словно желая отдохнуть. Из-под его век скатилась слеза.

– Я буду ждать ее там.

Это были последние его слова. Его рука обмякла и осталась безвольно лежать в моей руке.

Его смерть настолько потрясла меня, что я буквально рухнула у его кровати, раздавленная чувством абсолютного бессилия. Монашке пришлось позвать врача, чтобы привести меня в чувство. Пришел в палату и Хорхе, напуганный моим состоянием. После часа уговоров Хорхе согласился выполнить последнюю волю Андреса. Он быстро и эффективно решил все формальности, и уже через два дня мы вернулись в Сеговию, чтобы перевезти тело Андреса на кладбище Мостолеса. Хорхе, правда, не смог сопровождать меня до самого конца, ему срочно нужно было вернуться в Мадрид, и мне пришлось в одиночку устраивать эти странные похороны. Единственным моим спутником был водитель похоронной конторы, на машине которого мы везли гроб. За всю дорогу он не сказал мне ни слова. Сидел с отсутствующим видом, как каменный истукан. Мне кажется, что он просто привык молчать, старался оставаться незаметным, потому что в такие моменты слова не нужны, а утешения бессмысленны. Я была благодарна ему за его добровольную немоту. Я чувствовала себя сломленной. В моей голове без конца вертелись мысли о Мерседес, о том, как безвозвратно разрушена ее жизнь, что она лишилась последнего, что держало ее на плаву на протяжении трех лет страшного ожидания. Как сказать ей, что Андрес, ее последняя надежда, молил о встрече с ней, и что моя семья лишила ее возможности попрощаться с ним, сказать ему последние слова, поцеловать его. Слезы лились из моих глаз и катились по лицу, обжигая кожу. Вздохи слетали с моих губ, я была в отчаянии.

На мостолесское кладбище мы приехали ближе к вечеру. Стали искать ворота, но выяснилось, что их с куском кладбищенской стены снесло бомбой. На месте входа на кладбище высились горы обломков. Водитель остановил машину и вышел. Я видела, как он подошел к встречавшему нас парнишке. Я открыла дверцу и медленно выбралась на улицу, не слушая, о чем говорят между собой мужчины. Вдали виднелись выкрашенные белой известью дома с двускатными, неправильной формы крышами, выложенными красной черепицей. Обернувшись назад, я увидела поле, располагавшееся за кладбищем. Мерседес говорила, что именно на нем работал Андрес. Было видно, что за три года войны оно пришло в запустение, хотя новая власть торопилась сделать все, чтобы побыстрее вернуть жизнь в привычное русло. Отстраивались дома, разрушенные бомбами и грабежами, прокладывались дороги, выжившие мужчины возвращались в поля, чтобы снова заставить землю родить. И все же должно было пройти много времени, чтобы люди, земля, воздух, день и ночь вернулись в это долгожданное привычное русло.

Вернувшийся водитель заставил меня очнуться от тяжелых мыслей.

– Сеньора, могильщик говорит, что до завтра похоронить не получится: время вечернее, священник не сможет отпеть покойника. А мне нужно ехать в Мадрид, остаться я не могу и завтра не приеду, слишком много работы. Мы договорились, что оставим гроб здесь, а он предаст его земле.

Я растерянно смотрела на водителя, не понимая, о чем он говорит. Затем достала из кармана фотографию Мерседес, которую Андрес носил с собой до самой смерти. Я хотела было положить ее в могилу, но затем подумала, что лучше будет вернуть ее Мерседес, чтобы она сделала это сама. Я смотрела на фотографию, а водитель переминался с ноги на ногу, ожидая моего решения. Мне было так горько, а слезы я уже выплакала. Горло болезненно пересохло. Я подняла глаза и пристально посмотрела на него.

– Я никуда не уеду, пока его не похоронят, – я сжала губы, стараясь сохранять достоинство, утекавшее через каждую пору моей кожи. – Я ему обещала, – голос мой сломался, подбородок задрожал.

– Сеньорита, мне очень жаль, но я не могу ждать, мне нужно возвращаться, а завтра и даже послезавтра я точно не смогу, очень много работы. Я и так сегодня убил весь день на эту перевозку, поймите…

Я не могла уехать, не сдержав обещания. Слушая оправдания водителя, я посмотрела поверх его плеча на парня, ждавшего, пока можно будет сгрузить гроб. Он выглядел как-то потерянно, был безус и безбород. На вид ему не исполнилось и двадцати.

– Это могильщик? – спросила я водителя.

– Да, сеньора.

– Он слишком молод для этой работы, вам не кажется?

Водитель мельком обернулся на него, словно желая удостовериться в том, что тот действительно молод. Затем равнодушно пожал плечами.

– Всем нужно что-то есть, а с учетом того, какие сейчас времена, уж лучше зарабатывать на жизнь, хороня мертвых, чем не работать, чтобы похоронили тебя самого.

Я глубоко вздохнула и, в первый раз за последние дни ощутив, что твердо стою на земле, подошла к пареньку, вынужденно ставшему могильщиком.

– Этого покойника нужно похоронить сегодня.

– Я уже сказал вашему водителю, что это невозможно. Уже поздно, отрытой могилы нет, священника, чтобы отпеть покойника, тоже, да и…

– Как тебя зовут? – оборвала я, сбив его с толку.

– Эухенио.

– Эухенио, я хорошо заплачу, если ты выкопаешь могилу и похоронишь тело.

Парень открыл рот и снова закрыл, увидев, как я роюсь в сумочке, чтобы достать кошелек. Я несколько дней подряд снимала деньги с банковского счета (и, чего уж тут скрывать, подворовывала дома: теперь деньги сыпались на нас словно с неба) на случай, если они понадобятся Артуро, и, не доверяя никому, носила все с собой в сумочке. Я сосчитала свою наличность, всего набралось чуть меньше шести тысяч песет. Подняв глаза на Эухенио, я увидела, как он завороженно смотрит на купюры: три по тысяче, две по пятьсот и вытащенные из ящика стола моего отца билеты по пятьдесят и двадцать пять.

– Сколько ты хочешь?

Эухенио поднял глаза и посмотрел на меня. Он выглядел чрезвычайно глупо, и я поняла, что он, скорее всего, никогда не видел такой кучи денег.

– Ну… Я… Видите ли, у этого покойника, вы уж простите, нет своего участка, нужно посмотреть, может, здесь захоронены его родственники…

– Я куплю участок. Я же могу захоронить на своем участке кого угодно, так?

– Ну да… Но вы поймите, мне же еще нужно будет выкопать…

Я начала отсчитывать деньги, три купюры по тысяче и две по пятьсот, и он умолк.

– Этого хватит? – спросила я, протягивая ему четыре тысячи песет.

Парень не сдвинулся с места (не потому что сумма была маленькой, в этом я уверена, он просто не мог поверить, что ему предлагают такие деньги), и, поскольку время для меня было ценнее всего золота мира, я отсчитала еще тысячу и всучила ему всю сумму. Он взял деньги и посмотрел на меня, открыв рот, не в силах хоть что-то сказать.

Так я купила участок на кладбище, чтобы Андрес Абад Санчес смог упокоиться в собственной могиле и не был брошен в общую – вот чего я боялась. Я также заказала несколько служб и молитву за упокой его души и мраморное надгробие с его именем и датой смерти (я написала их на клочке бумаги, который паренек засунул вместе с ворохом купюр в один из своих карманов). Не знаю, молился ли за Андреса священник, но мраморной плиты могильщик не поставил. Тот растерянный парнишка не сделал записи о захоронении Андреса Абада и тем самым обрек его на страшное забвение.

– На самом деле, он все-таки сделал эту запись, – вмешался я. – Он зарегистрировал и сам факт похорон, и сумму, уплаченную за участок, памятник и богослужение.

И я рассказал ей о чудесной находке Мартины в тетради священника и о ее выводах касательно того, почему останки вполне конкретного человека вдруг превратились в останки неизвестного.

– Это уже не важно, – отреагировала она на мой рассказ. – Тот вред, который принесло слово «неизвестный» на его могиле, уже исправлен. К тому же, я говорила вам, что мертвые никуда не спешат.

– А вы так никогда и не узнали, что вас обманули?

– Нет, до тех самых пор, когда вернулась в Мадрид после смерти Хорхе Велы. В первый же день после приезда в Испанию я взяла такси и поехала в Мостолес. Мне нужно было знать, вернулась ли туда Мерседес. Оказавшись на улице Иглесиа, я увидела, что она называется совсем по-другому и сменила не только имя, но и облик. На руинах дома Мерседес возвели многоэтажку. Тогда я отправилась на кладбище. Все так изменилось, что если бы я пошла пешком, а не поехала на такси, то, скорее всего, просто не смогла бы его найти. Кладбище, поглощенное городом, выросло почти вдвое, вход перенесли, того пролома в стене, через который я входила за гробом с телом Андреса, больше не было. Я долго пыталась сама отыскать надгробие с его именем, но не смогла, и мне пришлось обратиться к могильщику. Разумеется, это был уже не Эухенио, а кто-то другой, помоложе. Его ответ меня ошеломил. Да, действительно, на мое имя был записан участок, но в сведениях о захороненных там лицах значился только некий «неизвестный». Андрес Абад Родригес пролежал там все эти годы в безвестности и забвении, вычеркнутый из памяти близких. Но я-то точно знала, что он там, потому что была на его похоронах. Расстроенная тем, что не смогла найти никаких следов Мерседес, я решила ничего не менять. На тот момент я приехала в Испанию совсем ненадолго, и у меня было слишком много дел. Потом я вернулась в Аргентину и продолжила жить своей жизнью.

– Вы так и не узнали, что приключилось с Мерседес? – спросил я удивленно.

Она посмотрела на меня с горечью и отрицательно покачала головой. Потом глубоко вдохнула и медленно выдохнула с грустным видом.

– Мне удалось узнать только то, что мне поведал Хорхе за несколько дней до свадьбы, чтобы, как он сказал, раз и навсегда покончить с моими навязчивыми и неуместными расспросами. Он признался, что ничего мне не говорил, исполняя приказ моего брата Марио, и умолял меня (пожалуй, что в последний раз в моей жизни), чтобы я не говорила брату ни слова, потому что мы оба (он произнес это с некоторой угрозой) серьезно рискуем. Мерседес находилась в тюрьме Вентас. Ее обвиняли в том, что она укрывала группу коммунистов – они дали против нее показания. Обвинения, как вы можете догадаться, были ложными. Суд должен был состояться на следующий день. Хуже всего было то, что прокурор собирался требовать для Мерседес смертной казни. Поддавшись моим уговорам, Хорхе отвез меня в тюрьму, чтобы попытаться устроить нам свидание. Я взяла с собой те самые тетради, какую-то одежду и еду и вот эту жестяную коробку с письмами Андреса и его фотографией. Кроме того, я написала Мерседес длиннющее письмо, в котором повинилась во всем, рассказала о своих угрызениях совести и прегрешениях перед ней. Написала, что ее сын жив, что Андрес умер и что его последним желанием перед смертью было увидеть ее, что он вечно будет ждать ее дома, в Мостолесе. Я попросила прощения за все то зло, которое причинила ей моя семья, и пообещала разыскать ее сына Мануэля, пусть даже это будет последним, что я сделаю в своей жизни, чтобы рассказать ему, какими удивительными людьми были его родители.

– Вам удалось ее повидать?

Она покачала головой, не поднимая глаз. Лицо ее помрачнело под тяжестью воспоминаний.

– Мы приехали в тюрьму, и Хорхе сказал, что ее перевели в особую камеру, где держат перед судебными заседаниями. Посещения были запрещены, но ей можно было оставить передачу. Мне пришлось смириться с этим. Я оставила все, что собрала, со слабой надеждой, что ее письма Андресу и мое письмо ей дойдут до адресата. Написанные мной строки помогли мне принять свою вину и с религиозным смирением начать свое восхождение на Голгофу. Спустя три дня я вышла замуж за Хорхе Велу. Моя брачная ночь была ужасной, – Тереса бросила на меня короткий взгляд и отвела глаза. Сложила костлявые пальцы в замок и криво усмехнулась. – Поняв, что он у меня не первый, он избил меня до полусмерти. Я неделю не могла встать с кровати, – ее блестящие проницательные глаза пристально смотрели на меня, словно пытаясь передать весь ужас тех дней. – Но ни в годы заключения и унижений в доме Хорхе, ни позже, когда жизнь сделала мне подарок, вернув Артуро, я ни на день не переставала думать о Мерседес. Воспоминания о ней были со мной всегда, но никогда не были мне укором. Казалось, ее овеянный спокойствием дух приходил ко мне, чтобы успокоить совесть, – женщина умолкла и испустила долгий и протяжный вздох, снова устремив взгляд в пустоту. – Примерно месяц назад ко мне пришла Мануэла Хиральдо, та девочка из пансиона «Почтенный дом». Пришла, чтобы выполнить данное обещание. От нее я узнала, что Мерседес не казнили по ложному обвинению. В январе 1940 года ее перевели в Сантурраран, курорт на побережье на границе между Бискайей и Гипускоа, превращенный франкистами в тюрьму и остававшийся ей до середины сороковых годов. Там она встретилась с Мануэлой, ее бабушкой Маурой и хозяйкой пансиона доньей Матильдой. Матильда не вынесла тяжелых условий заключения и спустя несколько месяцев умерла от сепсиса. Остальные пробыли там еще два года, после чего им удалось сбежать и добраться до Галисии, где они и укрылись в густых лесах. Мерседес прожила там до самой смерти, до 1965 года. Мануэла сказала, что Мерседес получила мое письмо и никогда не держала на меня зла, всегда вспоминая только хорошими словами. Перед смертью она попросила женщин, с которыми прожила столько лет, чтобы они разыскали ее сына и сказали ему все, что не смогла сказать она, а еще чтобы ее похоронили в Мостолесе рядом с Андресом и школьными тетрадями, в которых она писала ему письма и которые берегла всю жизнь. Женщины пытались исполнить ее волю, но им требовалось мое разрешение, чтобы вскрыть могилу Андреса. А обо мне и моем местопребывании в то время было ничего неизвестно. Поэтому им пришлось похоронить Мерседес в Бойро. Ожидая моего появления, они ежегодно вносили плату за участок номер тринадцать на мостолесском кладбище. Когда перед Рождеством Мануэла Хиральдо позвонила в мою дверь, я дала ей разрешение на перезахоронение останков Мерседес рядом с останками Андреса, как она и просила. Что же до цинковой коробки, то она тоже ожидает моего разрешения, чтобы письма, наконец, дошли до своего адресата. Все остальное вам известно.

Мы оба замолчали, глядя друг на друга.

– А сын Мерседес и Андреса, вам удалось что-нибудь разузнать о нем?

Тереса Сифуэнтес скривилась, затем села поудобнее и вжалась в кресло, словно пытаясь защититься от чего-то.

– Нет, я так ничего о нем и не узнала. Может, не смогла, а может, не захотела или просто струсила. Когда у меня появилась такая возможность, я не отважилась этого сделать то ли из страха, то ли от излишнего благоразумия. Война закончилась, наступил мир, Мерседес арестовали, Андрес умер, шли месяцы, годы, целая жизнь, а я так и не отважилась сделать этот шаг, найти его и сказать ему правду… Так и не отважилась… – и она замолчала, опустив голову, коря себя за то, что не смогла избежать неизбежного, неспособная признать, что по-другому и быть не могло. Затем протяжно вздохнула и, передернув плечами, продолжила потухшим голосом. – По номеру, который я нашла у отца в письменном столе, Артуро через телефонный стол определил адрес и владельца телефонной линии. Так мы узнали дом, куда, с высокой долей вероятности, увезли ребенка. Но дела в Мадриде с каждым днем становились все хуже. Шел конец тридцать шестого года, и все вот-вот должно было рухнуть, так или иначе. Я твердо намеревалась заявиться в тот дом и затребовать ребенка, хотела заявить на ублюдков, заплативших деньги, чтобы разлучить мать и дитя и присвоить малыша себе, как какую-то вещь, но Артуро вразумил меня, – тут она подняла лицо и впилась в меня глазами, словно ища отпущения греху, который давил на нее всю жизнь. – У нас не было никаких доказательств, что этот ребенок – сын Мерседес, что его украли у матери. Артуро предупредил меня, что мы поставим под удар и Мерседес, и ее сына, и нас самих. В те годы не было законов, не было правосудия, нам не на что было опереться. – Меня поразила эта вспышка, но я и глазом моргнуть не успел, как Тереса снова заговорила спокойно: – Я последовала совету Артуро и продолжила скрывать от Мерседес, что у нее есть сын, в надежде (скорее, в бесконечной агонии), что война скоро закончится и мы сможем действовать в законном порядке, в который Артуро верил всей душой, – и снова усталое молчание, подсказывавшее мне, что время нашей встречи заканчивается. – Но когда настал мир, все стало еще сложнее.

– Так значит… Вы узнали, кто купил ребенка?

– Я никогда не встречалась с ними, но знаю, кто это был. Знаю имена и даже внешность: разыскала фотографию в какой-то газете.

– Что с ними сталось?

Тереса прикрыла глаза. По выражению ее лица мне показалось, что эта часть разговора ей неприятна.

– Человек, который может купить ребенка, зная, что его отнимут у родной матери, способен на все. Это была очень обеспеченная семья, умевшая оставаться на плаву и при власти в любых обстоятельствах. Деньги открывают многие двери, а у них их было предостаточно. Всю войну они хитрили и лавировали, изображая, что поддерживают Республику, но стоило им увидеть, что республиканцы проигрывают, как они тут же подняли франкистский флаг. Антонио Белон Мансано (так звали человека, купившего крошку Мануэля) стал одним из главных вдохновителей и лидеров так называемой пятой колонны. Он вошел в первое правительство Франко, был доверенным лицом Серрано Суньера и проводником в жизнь многих обвинительных приговоров по политическим заключенным, включая ложное обвинение и приговор Мерседес Манрике. Он погубил очень многих.

Я вспомнил клочок бумаги, лежавший в конверте, который я утащил из мансарды. Антонио Белон жил на площади Индепенденсия, а значит, Мануэль, сын Мерседес и Андреса (разумеется, теперь у него было другое имя, возможно, тоже Антонио, как у купившего его прохвоста-отца), жил (а может, и живет) по тому же адресу. Я почувствовал, как заколотилось в груди сердце – затрепетало, забилось в жажде устранить несправедливость, ринуться на нее донкихотом нашего времени.

Реальность сновидений

Мы закончили разговор на профессиональной карьере ее мужа Артуро Эрральде. Тереса сказала, что он никогда не забывал о своей страсти к сочинительству, но нашел новые горизонты и новые устремления, принесшие ему больше радости, чем столь желанный в молодости литературный успех. Он обрел то, чего не смогла дать ему литература, в театре и написал несколько пьес, поставленных в пятидесятые годы в ряде театров Аргентины и Мексики. Но более всего ему удалось преуспеть в написании эссе об испанской литературе, которые и сегодня изучают во многих университетах Центральной и Латинской Америки. Несмотря на то, что Артуро учился на юриста, он никогда не работал по специальности, посвятив себя преподаванию литературы. Он пользовался любовью и авторитетом среди великих писателей, учился у них, напитывался их чувствами, дружил с ними и на закате франкизма неоднократно обсуждал возможность возвращения в Испанию. Литература превратилась в фундамент его жизни и средство, позволившее ему довольно комфортно существовать в стране, уже скоро ставшей для него домом. Сама Тереса получила образование и стала учительницей, после чего много лет учила читать и писать бесчисленные поколения детей в одной из школ Буэнос-Айреса.

Я попрощался с Тересой Сифуэнтес, так и не рассказав ей об учиненном мной обыске в ее мансарде. Я даже не стал говорить (момент был неподходящий), что нужно что-то сделать с хранившимися там библиофильскими сокровищами и бесценными рукописными черновиками Мигеля Эрнандеса (в подлинности которых я уже удостоверился). Сначала следовало позаботиться кое о чем более важном, но прежде необходимо было все проверить.

Выйдя из подъезда, я почувствовал, как у меня по спине пробежали мурашки. Стоял жуткий холод, улица Хенераль-Мартинес-Кампос казалась вымершей. Я чувствовал себя так, словно неожиданно вывалился из провала во времени, и понятия не имел, который теперь час. Нащупав часы на запястье под рукавами пальто и свитера, я подошел к фонарю, чтобы посмотреть, что показывает циферблат. Я не поверил своим глазам: стрелки были на половине третьего ночи. Часы в компании этой женщины превратились в минуты. Меня охватило чувство вины за то, что я отнял у нее столько времени, но в тот вечер оно летело так быстро, что я просто его не замечал.

Подняв воротник пальто, чтобы защититься от ветра, я засунул руки в карманы и, как ночной бродяга Макс Эстрелья из «Огней Богемии»[46], отправился пустынными улицами домой. В воздухе висела полупрозрачная дымка, делавшая все каким-то другим, более медленным, более далеким, более чужим. По дороге домой я так устал, что мне хватило сил только скинуть пальто и туфли, лечь на кровать и провалиться в глубокий сон. В моих грезах Мерседес и Андрес, улыбаясь, позировали перед фонтаном «Рыбы». Они махали мне рукой, и я отвечал им. Они были не одни. Рядом с ними стояла молодая женщина (элегантно одетая, загорелая, с волосами, собранными в пучок на затылке, в шляпке, подчеркивавшей ее красоту); в кадр она не попала. Женщина повернулась ко мне и улыбнулась, словно хорошему знакомому. Какой-то мальчик лет двух-трех выбежал, спотыкаясь, на площадь и вцепился в юбки Мерседес. Она взяла его на руки и нежно, по-матерински поцеловала. Затем Андрес бережно обхватил его за тонкую талию и поднял над головой, вызвав тем самым пронзительный и радостный детский смех, долетевший до меня через гул голосов, возгласов и другого, взрослого смеха. Андрес поставил малыша на землю, тот убежал и скрылся из вида. Какие-то незнакомые мне люди подходили и здоровались с Андресом и Мерседес, а те стояли довольные и радостные, словно принимая поздравления или сами поздравляя всех и каждого. Поприветствовав их, люди куда-то уходили. Все казались счастливыми. В воздухе витало спокойствие. Мое внимание привлекла старушка, стоявшая рядом с молодой женщиной в шляпке. Она улыбнулась мне, и я тут же ее узнал: это была Тереса Сифуэнтес, такая же хрупкая и воздушная, в том же свитере и юбке, что были на ней во время нашей встречи, с теми же идеально уложенными седыми волосами. Она подошла ко мне и поцеловала в щеку. Я почувствовал аромат апельсиновых духов, которыми пропитался ее дом. Затем Тереса исчезла, словно испарившись в солнечном блеске, уходившем в голубое небо. Он был таким ярким, что, чтобы не ослепнуть, мне пришлось приложить ко лбу ладонь, но блеск все нарастал и нарастал, пока, наконец, я не перестал видеть хоть что-то кроме ярко-оранжевого зарева. Я вздрогнул и открыл глаза. Солнечные лучи падали в спальню через открытое окно, прямо мне на лицо. Ничего не соображая, я замотал головой, пытаясь отогнать солнце. Я лежал на кровати. По всей видимости, было уже поздно. Я посмотрел на часы. Половина пятого. Меня удивило, что Роса меня не разбудила. Я позвал ее, но ответа не было.

Поднявшись, я принял душ. Тело казалось тяжелым, как бывает, когда спишь больше положенного. Выпив кофе, я стал одеваться для выхода из дома. Положил в карман две фотографии (двойной портрет и Мерседес отдельно) и клочок бумаги с адресом Антонио Белона Мансано. Солнце уже исчезло за облаками на стремительно темнеющем небе, холодный ветер продирал до костей, но я решил оставить машину и пройтись пешком, чтобы развеяться и подумать.

Добравшись до площади Индепенденсия, я отыскал дом номер восемь и встал перед ним. На фасаде здания с правой стороны висела памятная табличка, гласившая: «30 ДЕКАБРЯ 1895 ГОДА В ЭТОМ ДОМЕ РОДИЛСЯ ХОСЕ БЕРГАМИН, ПОЭТ ИСПАНИИ ПИЛИГРИМОВ». Слева от двери в столбик располагалось несколько табличек с именами и профессиями. Мой взгляд остановился на одной из них (в самом верху), на которой остроконечным курсивом было написано: «Антонио Белон Сантос. Торговый брокер. 5-й этаж, правая сторона. С понедельника по пятницу с 10:00 до 13:00 и с 17:00 до 19:00». Было заметно, что табличка эта – самая старая из всех: остальные были современные и совсем новенькие (адвокаты, врачи и дизайнер интерьеров с непроизносимым именем) и затмевали своим блеском потускневшую со временем табличку Белона. Внушительные деревянные двери были открыты нараспашку. В глубине напротив входа виднелась вторая пара дверей из матового стекла, по всей видимости, выходившая когда-то в каретный двор. Я вошел внутрь. Отделанный мрамором старый подъезд впечатлял и вместе с тем отдавал какой-то затхлостью. Слева от входа располагалась небольшая швейцарская, в ней сидел мужчина в униформе: голубая рубашка и синий свитер с V-образным вырезом. Когда я вошел, он мельком глянул на меня и вернулся к чтению (видимо, посчитав, что я не похож на проходимца и вообще кого-то, кого нужно останавливать). Я подошел к окошечку (закрытому, чтобы не выпускать тепло), и он снова посмотрел на меня поверх очков. Затем открыл окно и снял очки.

– Добрый день, подскажите, здесь проживает Антонио Белон? – спросил я.

– Да, сеньор, пятый этаж направо.

Поблагодарив его, я задумался, уставившись в пустоту. Консьерж закрыл окошечко и продолжил читать, игнорируя мое присутствие. Я повернулся, но не двинулся с места, не в силах принять решение.

Антонио Белон (которого, если бы все происходило как должно, звали бы Мануэль Абад Манрике) был торговым брокером, представителем вымершей профессии. В октябре ему должно было исполниться семьдесят четыре года, значит, он давно уже на пенсии. Он живет в этом доме (том же, в котором жили его ненастоящие родители), потому что унаследовал его, а значит, братьев и сестер у него не было. Я поколебался, подниматься наверх или нет, затем вышел на улицу, твердым шагом подошел к проезжей части и поднял руку, остановив такси.

– На улицу Хенераль-Мартинес-Кампос, дом 25, пожалуйста.

Мой взгляд скользил по шумным освещенным улицам Мадрида. Давно стемнело, но в городе по-прежнему бурлила жизнь и шло бесконечное движение. Я думал о том, как убедить Тересу Сифуэнтес навестить вместе со мной Антонио Белона. Мне казалось, что именно она должна сказать ему, кто он на самом деле. Она могла поведать ему про его мать, настоящую мать, и его отца. К тому же я полагал, что Тереса заслужила право снять груз со своей совести, выполнив обещание. А я просто буду рядом (если она мне позволит). У таксиста в машине играла хорошая музыка. Мои уши ласкала ария из третьей оркестровой сюиты BWV 1068 Иоганна Себастьяна Баха. Я хорошо знал эту мелодию, ее сладкое пение нередко скрашивало мои дни. Меня переполняло странное возбуждение. Сам не зная почему, я чувствовал, что заканчиваю что-то очень важное, подхожу к какому-то событию, которому обязательно должен быть свидетелем.

Таксист остановил машину напротив дома номер 25 по улице Хенераль-Мартинес-Кампос, и я выглянул в окно. Затем вытащил кошелек и расплатился. Когда я вышел из такси, мне вдруг показалось, что это совсем не то место, где я был несколько часов назад. Я подумал о том, как меняется город, переходя от пустынного спокойствия ночи к суматохе часа пик, когда улицы заполняются спешащими во все стороны людьми и машинами.

Я подошел к подъезду и зашел внутрь. Здесь тоже была небольшая швейцарская, но она пустовала, причем, судя по ее виду, уже давно. Медленно поднявшись по слегка изогнутой лестнице, я добрался до лестничной площадки, оказавшись перед темной деревянной дверью, рядом с которой золотыми буквами было написано «ПРАВАЯ СТОРОНА».

Я нажал на кнопку, и внутри квартиры послышался звонок. Потом он замолк, и из-за двери слышался только далекий глухой шум улицы. На самой лестнице стояла мертвая тишина, словно в здании вообще никто не жил. Пахло пылью и сыростью давно заброшенного места. Меня зазнобило, и я вздрогнул. Во время моего предыдущего визита у меня не возникло этого ощущения заброшенности, но, может быть, я просто слишком нервничал перед встречей с Тересой Сифуэнтес и потому ничего не заметил. Ожидание начинало казаться вечным, и я подумал, что мне никто не откроет. Уже поднеся палец к кнопке, чтобы позвонить еще раз, я услышал чьи-то шаги. Судя по перестуку каблуков, это была женщина, но определенно не Тереса Сифуэнтес. Старики ходят по-другому: спокойно, медленно, ступая не так энергично. Я напряженно выпрямился и стал ждать.

Дверь приоткрылась, и из-за нее осторожно, как у человека, не ждущего никаких гостей, показалось знакомое мне лицо Росы, моей домработницы Росы. И она, и я опешили, увидев друг друга. Наконец, Роса, поверив своим глазам, распахнула дверь.

– Дон Эрнесто, что вы здесь делаете? Что-то случилось?

– Роса… я… – растерянно пробормотал я. Потом оглянулся, решив, что, должно быть, ошибся этажом. Затем подумал, что, может быть, Роса убирается и у Тересы. – Это, наверное, какая-то ошибка… Я пришел к Тересе Сифуэнтес Мартин.

– К кому?

– К Тересе Сифуэнтес Мартин, – ответил я. – Вчера вечером я был здесь и разговаривал с ней. Я знаю, что пришел без предупреждения и в неурочный час, но дело срочное.

Роса посмотрела на меня с таким странным выражением лица, что я совсем смешался и начал думать, что просто перепутал подъезд.

– Этого не может быть. Моя тетя Тереса умерла месяц назад.

Я открыл рот и закрыл его, не веря ушам.

– Ваша тетя?

– Моя тетя Тереса Сифуэнтес Мартин. Сестра моей матери, – пояснила она. – Вы объясните, что происходит?

Я вспомнил, как Тереса рассказывала мне о младшей дочери своей сестры Чарито, единственной из племянниц, с которой она поддерживала отношения.

– Так вы дочь ее сестры Чарито?

– Да, сеньор, мою мать действительно звали Чаро.

– Простите… но… – мое смятение мешало мне говорить связно, и я неуклюже бормотал отдельные слова. – Я никак не мог подумать, что я… В смысле, что вы… В общем, если это возможно, я хотел бы поговорить с вашей тетей Тересой.

– Дон Эрнесто, еще раз говорю, это невозможно, потому что моя тетя Тереса умерла месяц назад.

– Тереса Сифуэнтес Мартин? Но этого не может быть… Я же был здесь вчера и разговаривал с ней. Здесь еще был ее сын Мигель. Он сейчас дома?

Роса мягко улыбнулась, словно сочувствуя моей растерянности.

– Мой двоюродный брат Мигель вернулся в Буэнос-Айрес вчера после оглашения завещания. Кстати, помните про ту мансарду, про которую вы мне рассказывали? Ну что напротив вашего окна? – Я утвердительно кивнул головой. – Так вот, тетя завещала ее мне. Сама мансарда ничего не стоит, но в ней есть поистине бесценные вещи, включая рукописные черновики поэта Мигеля Эрнандеса. Я показала бы их вам, мне нужен кто-то, кто сможет оценить эти вещи и решить, что делать с ними дальше.

Она замолчала, а я некоторое время глупо смотрел на нее, открывая и закрывая рот, как вытащенная из воды рыба.

– Я… – наконец выдавил я из себя. – Я с удовольствием ознакомлюсь с этими рукописями, Роса, но… Я… Ваша тетя, в смысле Тереса Сифуэнтес Мартин, жила здесь со своим сыном Мигелем.

– Да, все верно. Мой двоюродный брат Мигель жил здесь с ней с того самого момента, как она переехала в этот дом. Но теперь его здесь ничего не держит, и он решил вернуться в Аргентину к своим братьям.

Я упер одну руку в бедро, второй схватился за голову, пытаясь успокоиться. Потом закрыл руками лицо, тщетно надеясь, что вот сейчас я закрою глаза, исчезну на мгновение, а потом открою их и смогу начать все заново. Но когда я убрал ладони, передо мной снова возникла Роса, моя Роса, она смотрела прямо на меня.

– Так, Роса, давайте еще раз: я был здесь вчера вечером и разговаривал с Тересой Сифуэнтес, видел ее собственными глазами, – я посмотрел поверх ее головы (она была ниже меня ростом), затем снова перевел взгляд на нее, она не отрывала от меня взгляда. Я ткнул пальцем за ее спину. – Этот коридор ведет в гостиную, расположенную за дверью с матовыми стеклами. В гостиной три больших окна с портьерами. Напротив центрального окна стоят два кресла, обтянутых гранатового цвета тканью с золотым шитьем, там вышиты… – я жестикулировал руками, то соединяя их для большей убедительности, то хватаясь за подбородок, то упираясь ими в пояс, нервничая и дергаясь из-за охватившей меня полной растерянности. – Если я правильно помню, листья. Между двумя креслами стоит столик с бронзовыми ножками и столешницей из светлого мрамора с темными прожилками, – я умолк на мгновение и с надеждой посмотрел на нее. – Это ведь так?

– Дон Эрнесто, я не говорю, что вы никогда не бывали в этом доме, но уверяю вас, что моя тетя умерла 21 декабря, 22 декабря мы ее похоронили, а после эта квартира стояла пустая, за исключением нескольких дней, когда Мигель паковал вещи в дорогу и я приходила, чтобы собрать тетину одежду и навести порядок. Не знаю уж почему, но мои двоюродные братья решили продать эту квартиру.

Я почувствовал, как учащенно забилось мое сердце, меня захлестнула тревога.

– Уверяю вас, что я был здесь вчера, – я замолк, а затем тут же взволнованно спросил, – вы можете показать мне фотографию вашей тети? Так мы точно будем знать, что говорим об одном и том же человеке.

– Разумеется, проходите. Я покажу вам ее последнюю фотографию, сделанную несколько месяцев назад. Я сама покупала к ней рамку.

Наконец-то меня впустили внутрь, и я пошел за Росой по знакомому коридору. Когда мы вошли в гостиную, я огляделся. Она была именно такой, какой я ее запомнил, именно здесь я провел несколько часов, разговаривая с женщиной, поведавшей мне историю Мерседес, Андреса, Артуро и своей собственной семьи. Что же случилось? Где Тереса Сифуэнтес Мартин?

Роса сняла с книжной полки фотографию в рамке и протянула мне. Я взял ее, не отводя глаз от Росы, боясь, что в любой момент она может исчезнуть, оказаться очередной галлюцинацией. Меня пробила странная дрожь. Наконец я посмотрел на снимок. И вздрогнул, увидев спокойное лицо Тересы Сифуэнтес Мартин, взирающей на меня с портрета своими проницательными, серыми, почти прозрачными глазами. На ней был тот самый свитер с высоким горлом, ее седые волосы были так же аккуратно уложены, а на лице застыло знакомое выражение, та самая мягкая улыбка, чуть растягивающая губы. Она сидела на том же кресле, что и вчера, во время нашего разговора, вообще казалось, что фотография была сделана вчера. Я погладил стекло, закрывавшее фотографию, и вдруг почувствовал (сначала носом, а потом и всеми органами чувств) легкий аромат апельсинового цвета – ее духов.

Я поднял глаза и посмотрел на Росу, молча наблюдавшую за мной. Мне вспомнились ее слова о снах, которые навещают писателей, снах, которые нередко подменяют собой реальность. Сочиняя историю, наш мозг настолько погружается в вымысел, что фантазия становится правдой.

Я снова перевел глаза на фотографию и попытался сосредоточиться и подумать о том, что происходило вчера. Я отлично помнил все, что происходило с того момента, как открылась дверь квартиры по адресу улица Хенераль-Мартинес-Кампос, 25, второй этаж, правая сторона, и из нее, улыбаясь, вышел Мигель, высокий, стройный и элегантный седовласый мужчина, проводивший меня к Тересе Сифуэнтес. Но при этом я совершенно не помнил, как добрался до этого дома. Не помнил, где оставил машину, как шел к подъезду. Складывалось впечатление, что мой мозг сохранил только тот кусок, который начался с момента, когда открылась эта дверь, словно я телепортировался прямо к ней. Тогда я вернулся к тому, чем занимался утром: я много читал (закончил «Графа Монте-Кристо», перечитав его в стотысячный раз), а потом, поскольку плохо спал ночью, лег спать, когда Роса еще не ушла. А после – пустота. Я ужаснулся. Я не помнил вообще ничего. Моим следующим воспоминанием была открывающаяся дверь.

Говорить больше было не о чем. Я вернул ей фотографию, извинился за беспокойство и вышел на улицу. Поискал в памяти своего мобильного телефона номер, по которому я звонил Тересе Сифуэнтес в первый раз. Пролистал список вверх и вниз, но так и не нашел его. Посмотрел журнал звонков, контакты. Ее звонки были со скрытого номера, так что искать их было бесполезно. Тогда я открыл блокнот и принялся яростно перелистывать страницы, пытаясь найти номер, который мне дала девушка из художественной мастерской. Набрал одну за другой нужные цифры и растерянно-разочарованно выслушал в трубке, как бездушный жестяной голос сказал, что указанного номера не существует. Тогда я убрал телефон, остановил еще одно такси и снова отправился на площадь Индепенденсия. Деревянные двери дома номер 8 оказались закрыты. Я решительно толкнул их, но без какого-то результата. По всей видимости, консьерж закончил свой рабочий день и ушел. Я повернулся к домофону. В слабом уличном свете с трудом отыскал надпись «Пятый этаж, правая сторона». Нажал на кнопку, раздался глухой металлический звонок.

– Да?

Голос был женский. Я нагнулся поближе к динамику и сказал:

– Мне нужен Антонио Белон Сантос.

– Кто его спрашивает?

Я не знал, что ответить, и на мгновение смешался.

– Вы здесь?

– Да, – ответил я взволнованно. – Послушайте, я от Тересы Сифуэнтес Мартин. Мне нужно передать ему кое-что очень важное.

Недолгая, но тягостная для меня пауза. Затем женщина сказала мне подождать минутку.

Я ждал, прижавшись к стене, словно боясь не услышать ответа.

– Открываю.

Голос женщины прозвучал так неожиданно, что я не сразу отреагировал на щелчок замка и успел толкнуть дверь только в самый последний момент. Я оказался в темном подъезде, погруженном в полумрак и освещенном только отблесками уличных фонарей, проникавшими внутрь через открытую мной дверь. Прямо у входа был выключатель, я нажал, и помещение залил беловатый свет. Сразу за швейцарской, где днем сидел портье, а теперь было пусто, начиналась лестница. Она была деревянной, как и в доме Тересы Сифуэнтес, но здесь в центральном колодце был установлен старинный лифт с двойной распашной дверью, окруженный решетками, через которые было видно, как поднимается и спускается кабина. Зайдя в лифт, я нажал кнопку пятого этажа и почувствовал, как площадка под моими ногами начала медленный размеренный подъем, сопровождавшийся тяжелым шумом. Вся кабина и даже пол были деревянными. Лифт резко остановился. Я открыл обе дверцы кабины и решетку перед шахтой. Вышел, закрыл и наконец смог оглядеть лестничную площадку. На ней было две двери, одна напротив другой. Я повернулся к правой и глубоко вдохнул, пытаясь успокоиться. Затем позвонил, звонок раскатисто прозвучал внутри и разорвал тишину лестничной клетки. Практически сразу же послышались медленные шаркающие шаги человека, обутого в домашние тапочки. Дверь открылась, и я увидел мужчину за семьдесят («Антонио Белон», – подумал я в первое мгновение. «Мануэль Абад», – тут же возникла у меня следующая мысль). Мы оба молча, не двигаясь, уставились друг на друга.

– Вы Антонио Белон Сантос? – наконец спохватился я.

– Да.

– Меня зовут Эрнесто Сантамария. Мне нужно поговорить с вами.

– Моя жена сказала, что вы от Тересы Сифуэнтес Мартин.

Я подумал, что это не совсем так, но мне не хотелось терять, возможно, единственный шанс поговорить с ним.

– В некотором роде да, я здесь из-за нее.

Он спокойно кивнул и немного подвинулся в сторону, приглашая меня внутрь. Я медленно и настороженно вошел, чувствуя, что ступил на чужую территорию и лезу не совсем в свое дело. За те три или четыре шага, в результате которых я оказался в квартире, я успел подумать, что, вероятно, я делаю что-то неправильно. Я не был уверен, что имею право сказать этому человеку, кто он на самом деле. Боялся, что ему будет больно узнать сейчас, через столько лет, когда ничего уже нельзя исправить (или можно, я всегда плохо разбирался в этих вопросах), о том, что произошло, и, что гораздо хуже, как это произошло.

А потом я понял, что обратной дороги у меня нет. По какой-то неизвестной мне причине этот человек уже слышал про Тересу Сифуэнтес или про семью Сифуэнтес – тех, кто коренным образом изменил его жизнь, дав прожить чужую и отняв свою, к добру ли, к худу ли, неизвестно.

– Проходите сюда, пожалуйста.

Он провел меня в строгий солидный кабинет со стенами, уставленными сотнями книг на деревянных полках. Я ступил на истертый ковер, по которому за долгие годы, а скорее десятилетия, должно быть, прошли миллионы элегантных туфель. Большой стол из красного дерева с лежащими на нем кожаными папками, два уютных кожаных кресла у окна с видом на площадь и ворота Алькала. Воздух пропах въевшимся в стены, древесину и занавески табачным дымом. В комнате было тепло, поэтому, прежде чем сесть, я снял с себя пальто и положил его на стул. Антонио Белон был одет в темно-синий халат с золотым кантом, накинутый поверх пижамы (мне были видны только пижамные штаны) голубого цвета. На ногах у него были коричневые кожаные тапочки. Мы уселись в кресла друг напротив друга. Переглянулись, и внезапно он сказал мне с трогательной решимостью:

– Я ждал вас всю жизнь.

Его слова так поразили меня, что я не смог ничего ответить. Повисла тишина, он спокойно ждал, я же пытался прийти в себя.

– Вы знаете, зачем я пришел?

– Надеюсь, что затем, чтобы сказать мне правду.

– Та правда, которая мне известна, заключается в том, что вас должны были звать Мануэль Абад Манрике.

На его лице мелькнула едва заметная улыбка сдерживаемой радости, улыбка человека, обретшего то, чего он ждал очень много лет. Он сглотнул и, закрыв глаза, медленно повторил свое имя. Я достал из кармана две фотографии и протянул ему ту, где Андрес и Мерседес были запечатлены вдвоем. Он взял ее, жадно глядя на изображение блестящими глазами, с лица его не сходила мягкая благодарная улыбка.

– Это ваши родители, Мерседес Манрике Санчес и Андрес Абад Родригес. Родом они из Мостолеса, так же, как и их родители и, уверен в этом, бабушки и дедушки. Война заставила их покинуть родной дом и село и разлучила… Разлучила навсегда. На этой фотографии Мерседес, ваша мать, уже беременна вами где-то семь месяцев.

Он молча смотрел на снимок, не видя ничего вокруг, напитываясь пьянящим счастьем этой фотографии. Он впервые увидел на ней тех, кого столько раз представлял себе, своих родителей, настоящих родителей. Мне хотелось понять, что чувствует человек в такой момент, но я знал, что это невозможно. Есть чувства, которые рождаются только из определенных обстоятельств, в определенных условиях. Чтобы ощутить те эмоции, которые он испытывал, нужно было оказаться на его месте. Другого пути не существовало.

Я протянул ему фотографию Мерседес. Только тогда он смог оторваться от снимка, который держал в руках, и переключиться на второй.

– Эта фотография была у вашего отца, когда… – я умолк, и он поднял глаза и умоляюще уставился на меня.

– Прошу вас, расскажите мне все. Я всю жизнь ждал этого момента.

– Так вы знали? Знали, кто вы?

Он вздохнул и снова посмотрел на фотографии.

– Я знал, кем я не был. Знал, что я не Антонио Белон Сантос и что мои родители не Антонио и Кармен. Моя кормилица призналась мне в этом, когда мне исполнилось пятнадцать. Ей не хотелось умереть с этим грузом на совести. Она рассказала мне, что сопровождала моего отца в дом доктора Эусебио Сифуэнтеса в ту ночь, когда я появился на свет. Именно она первой взяла меня на руки и на самом деле вырастила, потому что та, что притворялась моей матерью, не сумела, не смогла или… не знаю, просто была слишком занята своей собственной жизнью, попытками выбраться из окружающего ее мрака. Бедняжка, она не была плохим человеком, по крайней мере, я пытаюсь убедить себя в этом, говорю себе, что она старалась быть хорошей матерью, но у нее ничего не вышло… Честно говоря, не знаю, так ли это. Я никогда не хотел этого знать, анализировать это. Сложно рассуждать честно и здраво о такой вещи, как покупка сына. Что же до моего приемного отца, то я помню только его вечно насупленное лицо и дурной нрав. Он умер, когда я был совсем ребенком. Когда Анхелита, моя кормилица, рассказала мне, что я не тот, кем себя считал, я попросил у матери объяснений. Не попросил, потребовал. Я был в ярости. Вот только я не подумал, к чему приведет такой шаг, какие последствия вызовет, а они оказались необратимыми. То, что я узнал, что я не их сын, да еще проведал – и это в первую очередь, – как они меня раздобыли (немного необычным способом, как, оправдываясь, говорила мать), привело к тому, что мать полностью отдалилась от меня и замкнулась в себе, впав в депрессию. Спустя несколько лет она умерла. Бедняжку Анхелиту выставили на улицу (уволив после тридцати лет безупречной службы) за то, что она не смогла держать рот на замке, как от нее требовалось (она сама рассказала мне об этом, видя отчаяние подростка, остающегося в родном доме без последнего источника эмоционального тепла). Разумеется, я не получил никаких объяснений касательно моего происхождения и потому решительно направился в дом доктора Сифуэнтеса, твердо намеренный не сходить с места, пока мне не скажут, где находятся мои родители, настоящие родители.

Разговаривая со мной, Белон смотрел на фотографии и нежно поглаживал их кончиками пальцев, словно он говорил все это не мне, а им.

– Но и там я не нашел ответа. Более того, меня буквально выперли из дома. По правде говоря, я появился там не в самый подходящий момент. Дом был в трауре, семья только что потеряла дочь во время родов. Я помню, что, пока я разговаривал с доктором Сифуэнтесом – он был совершенно разбит: мешки под глазами, изможденное и равнодушное лицо, – на заднем фоне заливался плачем ребенок, требуя материнской ласки, и я представлял себя в этом же доме, слезно требующим материнского тепла, после того как меня вытолкнуло из живота, служившего мне прибежищем целых девять месяцев. Думал о том, сколько слез пролила моя мать. Эусебио Сифуэнтес пригрозил заявить на меня в полицию и выгнал вон, отрицая любую связь с Антонио Белоном и мной. С тех пор я искал ответа везде, под каждым камнем, но не смог найти ни одной ниточки к ним, ничего, – он на мгновение поднял глаза на меня и тут же снова опустил их на снимок родителей, – они словно испарились.

– Невозможно просто испариться, – ответил я, перефразируя слова, сказанные Тересой Сифуэнтес при нашем первом разговоре.

Старик улыбнулся, поднял брови и кивнул.

– На это я и надеялся все эти годы. Со временем я понял, что единственными, кто обладает ключом к моему прошлому, были Сифуэнтесы. Я всегда верил в людскую совесть и надеялся, что когда-нибудь кто-нибудь из них соберет остатки своего достоинства и придет ко мне поговорить. Поэтому, когда моя жена сказала, что вы от Сифуэнтесов и хотите сказать мне что-то важное, я сразу понял, что вы поможете вернуть мою жизнь.

Я рассказал ему все, что знал про Мерседес и Андреса, о том, что произошло с ними и где они захоронены. Поведал я ему и про Тересу Сифуэнтес и Артуро Эрральде. Белон слушал меня, не перебивая, внимательно, откинувшись в кресле и время от времени бросая взгляд на лежавшие на его коленях фотографии. Его худощавое сухое лицо было хмурым, серьезным, холодным, но не отстраненным, темные глаза были такие же (мне очень хотелось в это верить), как у Мерседес. Его матери. Что же до отношения ко мне, то после недолгой начальной настороженности он вел себя очень любезно, дружелюбно и откровенно.

Мы долго и подробно говорили о его прошлом и его жизни, которая оказалась счастливой (с поправкой на известные обстоятельства). Белон выучился на экономиста и до самой пенсии проработал торговым брокером. Удачно женился, обретя в жене надежную спутницу жизни и спокойствие, которое так долго искал. У них родилось пятеро детей: четыре мальчика и одна девочка (она была последней; по словам Белона, они не оставляли попыток завести дочь и успокоились, как только это получилось), которые подарили им десять внуков самых разных возрастов – отраду под старость лет. Братьев и сестер у него действительно не оказалось, поэтому после смерти матери Антонио Белон унаследовал не только дом, но и приличное состояние. Он считал себя простым человеком, любил природу и свежий воздух, получал удовольствие от самых обычных вещей. Слушая эту неторопливую и четкую речь уверенного в себе человека, я не мог не задаться вопросом, какой была бы его жизнь рядом с настоящими родителями в крошечном селе или городке вроде Мостолеса. Кем бы он вырос? Но ответа на этот вопрос не найти.

Встреча

Два дня спустя, ровно в десять утра, я остановил свою машину на площади Индепенденсия. Шел легкий дождик, но холодно не было. Антонио Белон поджидал меня на крыльце подъезда и, увидев, подошел, пригибаясь, словно желая укрыться от дождя. На нем было темное пальто, надетое поверх маренгового цвета костюма, белая рубашка и галстук пастельных тонов. Редкие седоватые волосы были зачесаны назад.

Он открыл дверь и уселся в машину. Вместе с ним в салон ворвался свежий воздух с улицы.

– Доброе утро! – сказал он мне, широко улыбаясь и пристегивая ремень безопасности. – Вы пунктуальны, это мне нравится, редкое качество в наше время, когда все куда-то спешат и опаздывают.

– Я не люблю, когда меня ждут, и стараюсь не заставлять ждать других. Вы готовы?

Он молча кивнул, глядя вперед, словно указывая мне направление, куда ехать. Я почувствовал, что мой пассажир нервничает – скорее даже, сгорает от нетерпения добраться наконец до оговоренной два дня назад цели. По дороге мы почти не разговаривали. Я с уважением отнесся к молчанию человека, который, дожив до семидесяти четырех лет, ехал на встречу с теми, кто подарил ему жизнь. Странную встречу, не столько физическую, сколько духовную, потому что мертвые никуда не уходят, пока про них помнят.

Я запарковался на привычной стоянке, и мы двинулись пешком (уже без дождя) по шумным улицам Мостолеса. Белон хотел познакомиться сначала с Хеновевой и заодно увидеть место, где стоял дом его родителей, место своего зачатия. Я позвонил Карлосу, и тот легко согласился организовать встречу. «Она будет только рада, вы же знаете», – сказал врач, как всегда, бодро. Два старика (больше говорила она) беседовали о прошлом: каждый о своем и об их общем прошлом. Хеновева удивилась, узнав, что мне удалось разыскать не только Мерседес и Андреса, но в придачу еще и их сына. Их крайне оживленная беседа шла на языке, который, казалось, был понятен только им двоим. В это же время мне позвонили. Это была Мартина, женщина из приходской администрации.

– Я просто хотела сообщить вам, что сегодня утром нам пришло заказное письмо от Тересы Сифуэнтес Мартин с разрешением вскрыть могилу Мерседес и Андреса и поместить в нее ту самую цинковую коробку от Мануэлы Хиральдо, если вы помните, о чем идет речь…

Еще бы я ее не помнил. Я же сам видел эту коробку в руках у Дамиана.

Удивившись, я спросил, каким числом датировано письмо.

– 20 декабря. Видимо, на почте перед Рождеством был какой-то сбой, вот письмо и задержалось. Я, как его увидела, сразу вспомнила про вас и наш недавний разговор.

Я говорил с Мартиной, вышагивая туда и обратно по коридору квартиры Хеновевы и внимательно прислушиваясь к каждому слову.

– А когда вскроют могилу, чтобы захоронить эту коробку? – спросил я.

– Думаю, что прямо сегодня утром. Когда я отнесла Землекопу разрешение, он сказал, что два дня назад привезли могильную плиту и он уже поставил ее на место.

– Плиту уже установили?

– Землекоп сказал, что да, и вообще они привели в порядок могилу, там же даже ограды не было, – она ненадолго замолкла, а потом продолжила: – кажется, после стольких лет все возвращается на свои места.

Ровно в этот момент я в очередной раз (за свою короткую прогулку по коридору) прошел мимо дверей в гостиную и увидел разговаривающих между собой стариков.

– Да, кажется, так оно и есть…

Поблагодарив Мартину за информацию, я повесил трубку. Затем позвонил Бегонии, девушке из художественной мастерской «Ла-Мостоленсе», чтобы спросить у нее про плиту. Она сказала, что получила заказное письмо от Тересы Сифуэнтес с информацией о том, что нужно выбить на плите, и что в тот же день (20 декабря 2010 года, тот самый день, когда Тереса Сифуэнтес отправила разрешение на вскрытие могилы для захоронения цинковой коробки) на имя компании пришел перевод на всю сумму (Тереса снова оплатила могильную плиту для Андреса Абада: первая так никогда и не была установлена, зато новая накроет собой могилу, в которой теперь лежат оба супруга). Письмо пришло с задержкой, но после его получения в мастерской проверили платеж и приступили к работе по камню и установке плиты.

Войдя на кладбище, Антонио остановился и огляделся. Мне были понятны его чувства. После стольких лет ожидания эмоции последних двух дней буквально захлестнули его.

– Идите за мной, – сказал я ему, направившись к могиле Мерседес и Андреса. – И внимательно смотрите под ноги, не споткнитесь.

Добравшись до места (я немного опередил Антонио, который не терял меня из вида, но шел гораздо медленнее), я остановился, глядя на новую плиту: белый мрамор блестел в лучах зимнего солнца. На камне были выбиты буквы, которые больше не позволят предать забвению имена Мерседес и Андреса. У подножия могилы лежал букетик апельсинового цвета. На нем не было ни ленты, ни обертки, просто букет цветов на белом мраморе. И среди его стеблей и белых лепестков виднелась выбитая в камне эпитафия, прекрасные стихи Мигеля Эрнандеса, короткие и мощные:

Пронзительный аромат апельсинового цвета окутал меня: ко мне осторожно и боязливо подошел Антонио Белон. Он встал рядом, пристально посмотрел мне в глаза, без слов спрашивая, они ли это, то ли это место. Я легонько кивнул и показал глазами на мраморную плиту, чтобы помочь их встрече. Потом сделал шаг назад, а он медленно повернулся к могиле, не произнося ни слова, с руками, прижатыми к груди, словно в молитве, и застыл, охваченный невыразимой нежностью. Я заметил, что плечи его тихонько вздрагивают от с трудом сдерживаемых рыданий. Он по-прежнему молчал, и невидимые мне слезы лились из его открытых глаз, неотрывно глядящих на два столь долго искомых имени:

АНДРЕС АБАД РОДРИГЕС

15 июля 1913 года —

25 апреля 1939 года

МЕРСЕДЕС МАНРИКЕ САНЧЕС

1 апреля 1916 года —

26 ноября 1965 года

– Кто принес эти цветы? – спросил он хрипло, практически шепотом.

Я подумал о Тересе Сифуэнтес, хотя понятия не имел, как ей удалось прислать их на этот раз.

– Женщина, чья память сохранила им жизнь.

Он не смотрел на меня, его глаза все еще были устремлены на белую плиту, блестевшую в лучах зимнего солнца.

Затем Белон повернулся ко мне и широко улыбнулся. Его лицо было спокойным и умиротворенным, блестящие покрасневшие глаза терялись за большими мешками.

– Мне не хватит остатка моих дней, чтобы отблагодарить вас за этот момент.

Я потупил глаза, не зная, что ответить.

– Антонио, я…

– Зовите меня Мануэль, – перебил он меня, обернувшись к могиле. – Здесь, перед ними, я говорю, что отныне и всегда меня будут звать Мануэль Абад Манрике.

Я заморгал, пытаясь не заплакать.

– Могу я вас кое о чем попросить? – спросил он меня, глядя на белую плиту.

– Все, что ни пожелаете.

Он снова повернулся ко мне со спокойной улыбкой на лице.

– Напишите их историю, расскажите, как все было. Пожалуйста, напишите историю Мерседес и Андреса. Так, чтобы о ней не забыли. Чтобы в конце концов закрылись раны, которые нельзя исцелить по-другому.

Три раны

Я вернулся домой со странным чувством, что стал свидетелем конца чего-то важного. А может, это был не конец, а начало или продолжение чего-то, прерванного давным-давно, чего-то незавершенного, недоделанного или отложенного по неясным причинам. Войдя в свой кабинет, я увидел на столе знакомую синюю папку с красными резинками, внутри которой лежали рукописи Мигеля Эрнандеса. Сам не зная почему, я поднял глаза на кристально чистое оконное стекло, за которым виднелась мансарда с плотно закрытыми, как и всегда, ставнями. За моей спиной послышался шум, и я, вздрогнув, обернулся.

– А, это вы, Роса. Я думал, что вы уже ушли.

Роса держала пальто в руках. Я смотрел на нее, и мне казалось, что я вижу на ее лице улыбку Тересы Сифуэнтес. Я повернулся к столу и показал на папку.

– Что это? – спросил я не без умысла.

– Вам лучше знать, что с этим делать, – произнесла она, надевая пальто.

– Даже и не знаю, Роса, это может оказаться поистине бесценной вещью…

– Человек сам назначает цену вещам. Эти бумаги имеют для меня исключительно личную ценность, которую может понять только человек вроде вас. Я не хочу, чтобы эти рукописи стали предметом торга.

– Эта вещь принадлежит всему миру, ей не должен владеть один человек. Это наше общее наследие.

Она подняла брови и кивнула.

– Я же сказала: вам лучше знать, что с этим делать, – она направилась было к выходу, но потом остановилась и вернулась обратно. – Да, и еще: мне звонил некий Мануэль Абад Манрике. Он попросил у меня телефоны моих двоюродных братьев, чтобы выкупить у них могилу на приходском кладбище Мостолеса.

Я довольно улыбнулся. Это я дал ему телефон Росы, племянницы Тересы Сифуэнтес. Собственность на захоронение Мерседес и Андреса после смерти его владелицы перешла ее наследникам, детям Тересы, а Антонио Белон сказал, что хочет выкупить могилу.

– Вы дали ему номера?

– Разумеется, с чего бы мне ему отказать.

– Вы правильно сделали.

Она кивнула, развернулась и пошла по коридору.

– До завтра, дон Эрнесто. Хорошего вам дня… – она слегка обернулась и, уже выходя из квартиры, сказала: – надеюсь, что музы, наконец, посетят вас.

Послышался звук закрывающейся двери. Я вернулся в кабинет и сел за папку, намереваясь спокойно ознакомиться с ее содержимым, насладиться честью листать черновики, на которых сам Мигель Эрнандес оттачивал свои стихи. Я чувствовал себя как человек, получивший награду после какой-то сумасшедшей гонки, сбивающей с толку на каждом шагу. Я всегда верил, что есть вещи, в которых остается частичка их бывшего владельца, навсегда ушедшего туда, откуда не возвращаются. В этих рукописях жила частичка поэта, кусочек его души, его сути. Его призрак витал среди сбивчивых записей на грубой, ломкой, выцветшей и пожелтевшей от времени и забвения бумаге.

Тщательно все просмотрев, я собрал рукописи и бережно убрал их обратно в папку. Подумал включить компьютер, но не стал. Испугался, что мысли снова застрянут у меня в пальцах. Сев в кресло, я попытался отвлечься и расслабиться при помощи книги «В час битвы завтра вспомни обо мне». Хавьер Мариас никогда не пропускал моих вечеринок, достаточно было открыть книгу и позволить унести себя повествованию Виктора Франсеса: «Рассказчик обыкновенно умеет объяснить произошедшее. <…> Рассказывать – все равно что убеждать, доносить свою точку зрения или открывать кому-то глаза. Так можно объяснить все, даже самые низменные поступки, добиться прощения, когда есть что прощать, заставить забыть, принять или посочувствовать. Что было, то было, нужно жить дальше, найти в наших совести и памяти такое место, где произошедшее и наше знание о нем не будут нам мешать».

Я поднял глаза от книги. «Ты был прав», – пробормотал я в немой беседе то ли с Виктором Франсесом, то ли с Мариасом. Отложив книгу, я встал и включил компьютер. Мои пальцы пробежали по клавиатуре, и на экране тут же появилась первая фраза, буква за буквой: «Три раны». Название романа, в котором я поведаю историю Мерседес и Андреса, Тересы и Артуро и всех тех, кто повстречался на их жизненном пути, к добру ли, к худу ли. Я напишу его, чтобы увековечить их память, чтобы не дать забыть о невинных, погибших на чужой войне, войне ненужной и корыстной. Войне, которая нанесла глубокие раны любви, разбив ее, смерти, призовя ее раньше времени, и жизни, растерзав ее. Раны непоправимые… Хотя кому-то, возможно (как сказал Мануэль Абад), удастся каким-то образом исправить причиненное зло. Раны Мерседес, Андреса и их сына Мануэля закрылись сегодня единственным возможным способом. И раны Тересы Сифуэнтес тоже, подумал я. Она умерла, сдержав свое обещание, соединив Андреса и Мерседес на земле, где они жили и на которой должны были умереть, в земле, где они теперь лежат вместе навеки в ожидании своего сына. Лежат, никуда не торопясь, потому что мертвые не торопятся и не ведают ни прошлого, ни настоящего, ни даже будущего. Впервые за все это время мои пальцы свободно порхали над клавиатурой, я записывал реальность своих снов.

Вокруг было слишком темно, чтобы разглядеть что-то на фотографии, но Андрес Абад Родригес помнил ее в мельчайших подробностях: Мерседес Манрике Санчес стоит у фонтана «Рыбы». На ней короткое светлое платье (в красный цветочек, но на фотографии цветы получились темно-серыми) с маленьким кружевным воротничком и вставкой от груди книзу для уже слегка округлившегося животика. Девушка застенчиво смотрит в фотоаппарат, рука уперта в бедро, голова склонена набок, а на лице – счастливая и спокойная улыбка человека, не ведающего о нависшей над ним буре. Старый фотоаппарат-гармошка подарил Андресу возможность сберечь этот образ, поддерживавший в нем жизнь на протяжении двух с половиной лет ада. Он нежно и очень бережно погладил фотографию и закрыл глаза, представляя себе Мерседес. Его постоянно терзали голод, жажда и усталость, но именно ее отсутствие приносило действительно непереносимую боль, усугублявшуюся абсолютным неведением того, что происходит с ней и его ребенком, которого Андрес никогда не видел. Он даже не знал, мальчик ли это, как он всегда мечтал, или девочка, как хотела этого она…