Вечерело, снежинки словно зависли в воздухе, слегка раскачиваемые ветром из стороны в сторону, медленно оседая на землю и тая. Артуро высунулся из окна. На него давила атмосфера пансиона. Он уже несколько дней не выходил на улицу из-за страха репрессий. С момента государственного переворота, объявленного полковником Касадо и поддержанного Бестейро[39], на улицах Мадрида развязалась настоящая война между теми, кто хотел сдать город, покончив, наконец, с агонией, и коммунистами, отказавшимися от сдачи и заявившими о готовности стоять до конца, если понадобится. Артуро всегда был социалистом, но многочисленные и известные всем связи с выдающимися членами коммунистического движения из Альянса антифашистской интеллигенции и участие в деятельности Пятого полка по созданию и обеспечению работы культбригад делали его подозрительным лицом. После того как началось безжалостное истребление коммунистов, Артуро несколько раз искали в пансионе, но донья Матильда, рискуя собственной жизнью, неизменно отвечала спрашивавшим: «Ищите его на фронте. Он там, как и все настоящие мужчины».

Артуро боялся и своих, и фашистов. Как и многие другие, он был убежден, что если бы правительство или то, что от него оставалось, сдалось после захвата мятежниками Каталонии, у них был бы шанс на относительно достойный мир, и таким, как он, было бы намного легче. Но дни шли, и ничего не менялось. Он смотрел на пустынные улицы сквозь стекло (открывать окно он решался только ночью, в полной темноте, чтобы его не обнаружили) и думал, что, сидя на своих позициях в Каса-де-Кампо, националисты должны быть вне себя от радости, зная, что враг упоенно изничтожает сам себя, что в городе идет война посреди войны, предварительная чистка, запущенная остатками потерпевшего поражение правительства, заигрывающего с будущими победителями. А как только побежденное левое движение окончательно распадется, в город без единого выстрела войдут фашисты – несущие славный мир победители – и примутся без особых усилий расчищать Мадрид от мусора и отбросов, к которым, вне всякого сомнения, причислят и его.

Ему нужно было выйти на воздух, чтобы не сойти с ума. Артуро надел пальто и повязал шерстяной шарф, закрыв лицо по самый нос. Не сказав никому ни слова, спустился на улицу. Содрогнулся от порыва ледяного ветра, царапнувшего кожу. Зимний холод в преддверии весны словно предсказывал ему его будущее. Он сжался, засунул руки в дырявые карманы пальто и отправился вперед. На пустыре какие-то изможденные люди рылись в кучах мусора и развалинах разнесенных бомбами домов в надежде найти хоть что-то, что можно съесть или сжечь, чтобы прогнать ощущение промозглой сырости, поселившееся во всех с самого начала зимы. Улицы были грязны, воняло мочой и экскрементами. Люди утратили стыд и справляли нужду где придется, словно каждодневное печальное зрелище смерти, брошенных на земле или посреди проезжей части искалеченных и жестких, как вяленая рыба, обожженных тел заставило огрубеть их разум. Артуро шел бесцельно, просто чтобы идти и дышать воздухом. Повернув за угол, он столкнулся лицом к лицу со своим закадычным товарищем Мигелем. Оба ошеломленно уставились друг на друга, словно не в силах поверить своим глазам. Они не виделись уже два месяца. Широко улыбаясь, они крепко обнялись.

– Мигель, как ты?

– Жив, а это немало по нынешним временам.

Артуро увидел в его глазах то же отчаяние, что чувствовал сам. Он познакомился с Мигелем Эрнандесом в первые месяцы войны, после того как его внезапно и без предупреждения оторвали от комфортной работы в Валенсии и направили в Кубас-де-ла-Сагра под Толедо, где они и встретились. Там они возводили укрепления на пути неудержимо продвигавшихся вперед мятежников. Через несколько недель после знакомства обоих направили на фронт в окрестностях Мадрида, где, впрочем, их оружием оставались кирка и лопата, а не винтовка. Но по-настоящему неразлучными они сделались в ноябре того же года, когда Артуро был ранен в плечо. Мигель, рискуя собственной жизнью, взвалил его на спину и вынес с линии огня. Они бесконечно долго говорили при свете свечи во время скучных ночных дежурств, вместе боролись с холодом, жарой, голодом, пулями и бомбами и страстно желали отстоять дело, которое считали правым, и избежать черной тени смерти. Общий быт и воспоминания связали их крепкими узами дружбы. Мигель даже пригласил его на гражданское бракосочетание с Хосефиной к себе домой в Ориуэлу в марте 1937 года. Они оба не любили оружия, но при этом считали нужным внести свой вклад в республиканское дело. Мигель приложил все усилия, чтобы Артуро принял участие во Втором конгрессе писателей-антифашистов в Валенсии и даже хлопотал, чтобы он сопровождал его во время поездки в Москву. И хотя добиться этого не удалось, Артуро остался глубоко благодарен ему и впечатлен тем, какие надежды поэт возлагал на его персону. К тому моменту Мигель Эрнандес уже обзавелся определенным авторитетом в литературных кругах и благодаря этой славе и потребности республиканского ополчения в людях, способных поднимать пламенным словом солдатский дух и поддерживать республиканскую доктрину, смог выбраться из саперного корпуса и получить назначение на должность начальника Департамента культуры. За ним (подобно тени) последовал и Артуро. Оба занялись культурной деятельностью: печатали газеты, собирали библиотеки, распределяли прессу среди солдат. Со временем Мигель превратился в политического комиссара. Эта должность обеспечила ему солидное жалованье и мощный рычаг для ведения политической агитации и пропаганды. Артуро по-прежнему оставался при нем.

– Я уж думал… – нерешительно пробормотал Артуро. – Я в последнее время много вспоминал о тебе, ну, из-за всего этого с коммунистами, и уже боялся, что с тобой что-то случилось.

– Пронесло, по крайней мере пока.

Порыв холодного ветра заставил обоих задрожать.

– Позволь пригласить тебя на ромашковый чай, – предложил Артуро. – Я знаю одно место, где его подают с сахаром.

Бар «Агунья» открывался, когда ему было что предложить своим клиентам. Война далась ему с трудом, но и посетители становились все менее прихотливыми. В тот день помещение бара оказалось забитым, в воздухе висел беловатый сигаретный дым и пар, вырывавшийся изо ртов собравшихся. Людские тела, завернутые в какие-то тряпки и старые драные пальто (из-под которых у многих торчали пожелтевшие газетные листы, дополнительная защита от холода), давали ощущение тепла, отгонявшее на время ледяной холод бесконечной агонизирующей зимы. Работая локтями, они пробились вглубь заведения и сели за столик, из-за которого как раз перед ними встали двое.

– Где ты сейчас? – спросил Артуро, после того как они устроились на стульях и заказали официанту две чашки горячего ромашкового чая.

– Несколько дней был у Виктора, скульптора, в типографии на улице Гарсиласо, намерзся и намучился от голода. Последние два дня – дома у Коссио. С учетом обстоятельств, это самое безопасное место. Они с Алейсандре говорят, чтобы я уезжал из Испании, но я хочу вернуться в Кош с Хосефиной и ребенком. Там я буду в безопасности. Не думаю, что кто-то настолько меня не любит, чтобы на меня донести.

– Будь осторожен, Мигель, дела у нас у всех сейчас неважные, но у тех, кто носит коммунистический партбилет, как ты, они совсем плохи, – Артуро прищелкнул языком с растерянным выражением на лице. – Мы сами убиваем друг друга… У националистов, должно быть, животики лопаются от смеха, когда они на это смотрят.

– Можешь мне не рассказывать. Я даже не знаю, от кого прятаться, кто сейчас друг, а кто враг. Я только что из посольства Чили. Там сейчас хаос. Теперь наши просят у них убежища. Я разговаривал с Морлой о возможности укрыться у них, на всякий случай, но, поскольку там сейчас полно фашистов, которые пока не отваживаются выйти на улицу, он не может гарантировать мне безопасности.

– Неудивительно, хотя их победа и наше поражение все ближе.

– Как стремительно все меняется, – пробормотал поэт.

– Тебе нужно уехать из Испании хотя бы на время, посмотреть, как будет развиваться ситуация. Прислушайся к словам Коссио. Уверен, что кто-нибудь из друзей поможет тебе подыскать хорошее место.

– Меня никто не посмеет тронуть. Они и так уже наломали дров с Лоркой.

– Если они выиграют эту войну, то смогут делать все, что только захотят.

– Неруда говорит, что в Чили меня примут с распростертыми объятиями, но что мне делать в Чили?

– Жить. Разве этого мало? Даже не думай, Мигель, уезжай сейчас, пока еще можешь.

– В этом-то вся проблема, Артуро, что не могу. Морла сказал, что мой заграничный паспорт готов, но я боюсь идти за ним. Судя по тому, как обстоят дела со всем, что хоть как-то связано с коммунистами, меня либо бросят за решетку, либо пристрелят.

– У меня тоже нет паспорта, я даже не запрашивал его.

Артуро немного отклонился назад, чтобы официант поставил на стол чашки. Затем они с Мигелем обхватили горячий фаянс руками.

– Кроме того, я не хочу бежать из моей страны, – добавил Мигель, поднял взгляд и пристально посмотрел другу в глаза, словно желая убедиться, что тот внимательно слушает. – Если мы уедем, то превратимся в дезертиров. Это пугает меня больше, чем остаться.

– Я тоже так думаю, Мигель, но боюсь, что на какое-то время нам придется забыть о своих принципах и идеалах: речь идет о нашей жизни. Уже прозвучало «спасайся, кто может», и тех, кто не позаботится о себе, раздавят, вот увидишь. – Они помолчали, задумчиво опустив головы. Потом Артуро посмотрел на своего друга: – Ты должен уехать, Мигель. Твоя смерть ничем не поможет нашему общему делу. Хватит нам Лорки.

– Спасибо, что ставишь меня на одну доску с Федерико, – довольно ухмыльнулся Мигель. – Ты хороший друг.

– Испании ни к чему еще один мертвый поэт, герой или, того хуже, антигерой. Посмотри, как они обошлись с великим Унамуно.

– Он был слишком мягким, я тебе уже говорил.

Артуро скривился.

– Будь по-твоему, мы уже достаточно спорили об этом, – он пристально посмотрел на друга и ткнул в него указательным пальцем. – Всем нам нужна твоя поэзия, и ты не должен безрассудно рисковать собой и своим творчеством, которым мы так дорожим. Твой долг как высокоморального человека и патриота состоит в том, чтобы сберечь себя и выжить.

Мигель с нежностью посмотрел на него.

– Я же сказал, ты хороший друг, – он поднес чашку ко рту, отхлебнул чаю и, скривившись, поставил ее на место. – Мне сложно свыкнуться со смертью Федерико. Как получилось, что мы навсегда потеряли великого гения? Что какие-то подонки, которым взбрело в голову застрелить его, лишили человечество его стихов и пьес. Чертова буржуазная пена… – он горько улыбнулся. – Ты слышал, что фашисты поставили «Дом Бернарды Альбы»?

– Неудивительно, у него были друзья среди фашистов.

– Это ложь, Артуро. Не верь слухам, Лорка был из наших, – он на мгновение умолк и задумался. – Теперь они хотят украсть у нас еще и наших интеллектуалов.

– Пусть лучше изучают творчество Федерико, чем уничтожают его. Хоть чему-то научатся.

– Они просто хотят казаться просвещенными, но куда им.

– Мне все равно, кто использует его творчество, главное – чтобы люди знали о нем, чтили его и распространяли. Творчество Лорки и подобных ему мастеров не принадлежит никому, оно универсально. Говоря обратное, мы можем навредить ему гораздо больше, чем его гонители.

– Черт подери, Артуро, не сравнивай меня с ними! Они же варвары, не способные сложить два и два. Они понимают только твердую руку и умеют лишь притеснять слабых.

– С этим не поспоришь, Мигель, но пусть уж лучше смотрят и обсуждают творчество Лорки, чем кого-то еще.

Мигель покачал головой и уставился в полупустую чашку.

– Чертова война, – тихо пробормотал он. – Нас заклеймили огнем и кровью, как последний скот.

– Мы вместе с ними разорвали эту страну в клочья и обрекли на долгие годы страданий.

– У меня нет ничего общего с этим фашистским сбродом.

– Сброда хватает по обе стороны, – негромко пробормотал Артуро и бросил взгляд на посетителей кафе, кучковавшихся вокруг.

Мигель удивленно поднял брови.

– Ты еще начни их защищать…

– Да что ты, Мигель, как я могу их защищать? Я что, по-твоему, сумасшедший? Просто дело в том, что в нашей нетерпимой стране ты всегда должен выбирать, с кем ты, не можешь оставаться в стороне, быть мягким, как ты говоришь. Я видел столько смертей несчастных, ни в чем неповинных людей, столько страданий, столько ужасов… столько жертв, и все ради чего?

– Ради свободы, нашей свободы, Артуро, – Мигель замолк и посмотрел ему в глаза. – Что с тобой происходит? Ты не хуже меня знаешь, что, если мы не раздавим фашизм, они уничтожат нас, как крыс.

Артуро пожевал губы и покачал головой, глядя на желтоватый чай на дне своей чашки. Он чувствовал себя разбитым, слабым, уязвимым и мягким, как говорил Мигель. Он не боялся, но чувствовал, что раны войны будут заживать долго, сменится не одно поколение.

– Оставим эту тему, Мигель. Я устал, скажу больше, чувствую себя разбитым.

– И голодным, а голод первым делом убивает разум, – Мигель сделал паузу и продолжил уже более спокойным голосом: – Ну а ты? Что ты собираешься делать?

– Мне некуда бежать. К тому же вести от тех, кому удалось ускользнуть, не слишком вдохновляющие.

– По-всякому бывает, знаешь ли. И среди наших тоже есть классовая разница. Все те, для кого война была своего рода belle époque[40], кто ел и спал, как маркизы, смылись, стоило им увидеть уши волка. Они уезжали не как те, что бегут сейчас, какое там, их ждали самолеты и вагоны первого класса, их встречали как героев нашего дела. Сукины дети, – прошипел он, глядя в пустоту. – Слуги родины… Сволочи, вот они кто, бессовестная и аморальная дрянь, примазавшаяся к коммунистам!

Альберто знал о расхождении во взглядах между его другом и некоторыми членами Альянса антифашистской интеллигенции и о его жарких спорах (свидетелем которых был и он сам) с Альберти и его женой Марией Тересой Леон о том, насколько по-разному приходилось выживать людям во время войны. Он лаконично улыбнулся.

– У них есть слава, – задумчиво ответил Артуро, – их творчество знают по всему миру, множество стран с радостью примет их, прекрасно понимая, что заполучат таким образом лучших интеллектуалов, которых породила наша растерзанная родина. Но посредственному писателю никто убежища не даст.

– Немного терпения, и весь мир ляжет к твоим ногам.

Артуро посмотрел на Мигеля и грустно хмыкнул.

– Терпение понадобится нам всем, а к ногам моим никто не ляжет, потому что я сдаюсь. У меня нет таланта, Мигель. Я не гожусь для этой работы. Я обычный пролетарий от литературы.

– Не будь слишком строг к себе. Поверь мне, веди себя достойно, и твой час придет. Нужно только сделать себе имя в этом сложном, классово разделенном мире, и твое творчество принесет тебе почести и славу. Посмотри на меня. Что с того, что меня клеймят пастухом, бедным и бесприютным поэтом? Именно этот образ открыл мне двери в круг заносчивых и замшелых мадридских интеллектуалов, снизошедших до меня в припадке литературной псевдоблаготворительности, но на деле оказалось, что я лучше многих из них. И увидев это, они не смогли поступить иначе, кроме как склониться перед моим творчеством. Ну и пускай меня называют пастухом, я действительно пас овец. Да, у меня нет их образования, их возможностей, но есть мой талант, и я работал, пока не добился признания тех, кто когда-то игнорировал и презирал меня. Я всегда знал, что это мое предназначение, то, что дано мне изначально и чего нельзя отнять. Ты будешь писать хорошие книги, тебе просто нужно немного времени. А пока получай удовольствие от самого процесса.

Артуро улыбнулся.

– Может, ты и прав, – он немного помолчал и на лице его появилась благодарная улыбка. – Как бы то ни было, я остаюсь в Мадриде. Не хочу оставлять Тересу одну.

– Пусть уезжает с тобой.

– Ты же ее знаешь, она упряма, как осел. Твердит, что ее семья, ставшая теперь фалангистской до мозга костей, меня защитит.

– Ты же понимаешь, что они этого не сделают.

Артуро поднял глаза и постарался, чтобы его слова звучали как можно тверже.

– Они мне должны. Я помог им. Благодаря мне они остались в живых.

Мигель вяло улыбнулся. Отхлебнул еще глоток сладкого травяного чая.

– У этих людей нет сердца. Будь осторожен, Артуро, война научила людей только мстить и ненавидеть, в них не осталось места для сочувствия.

– Может быть, Мигель. Иногда мне кажется, что все это уже не важно, – он замолчал и помешал отвар ложечкой. Потом поднял глаза и спросил: – Как Хосефина и малыш?

– Более или менее, – ответил Мигель, пожимая плечами. – Страдают от тоски и голода, как обычно. Боль от смерти моего малыша не уходит, Артуро, не уходит… Она постоянно здесь и мучает меня… Очень мучает…

– Теперь у тебя есть Манолильо, он сделает тебя счастливым.

– Уже делает, спору нет. Но одно другого не отменяет, и страх, что умрет и Манолильо, гложет меня изнутри.

Артуро попытался сменить тему. Он знал, что смерть первого сына Мигеля полгода назад и рождение второго несколько недель назад наполнили его друга противоречивыми, несовместимыми чувствами, что не могло не сказаться на его и без того хрупком душевном равновесии.

– Писал что-нибудь в последнее время?

Мигель улыбнулся и осушил до дна свою чашку чая. Потом засунул руку в карман куртки, достал оттуда небольшую записную книжку в обложке из серого картона и передал Артуро. Тот открыл ее и пролистал. Внутри были стихи, написанные карандашом, исчерканные и пестревшие правками рабочие версии.

– Там еще много предстоит поработать, но поэзия – единственное, что помогает мне мириться со всем этим дерьмом, – пояснил он другу, пока тот смотрел самые законченные стихи. – Я пишу мертвому сыну, живому сыну, жене и этой проклятой войне, которая нанесла нам столько ран. Хотя иногда у меня заканчиваются и силы, и желание писать. А может, просто мозг у меня усыхает… На фоне всего происходящего, это бы меня не удивило.

– Выглядит здорово, – Артуро вернул ему книжку. – А что с твоим «Человеком на страже»? В нашу последнюю встречу ты сказал, что книжку совсем скоро опубликуют.

– Месяц назад я был в типографии в Валенсии и отсматривал варианты обложки.

– Уверен, книгу ждет успех.

– Не знаю, Артуро, не знаю… Война заканчивается, и не слишком хорошо для всех нас.

Они снова погрузились в задумчивое молчание посреди многоголосого гомона.

– Слышал про Францию? – спросил Артуро, чтобы нарушить неудобную паузу. – Они признали бургосское правительство. Сукины дети! Они предали нас.

– Нас предали все, в том числе и наши. Поэтому-то мы и проиграем эту войну.

Мигель допил сладкий сахарный сироп со дна опустевшей чашки, бросил туда ложку и посмотрел на наручные часы, подаренные на свадьбу его другом Висенте Алейсандре.

– Мне пора.

Они встали и вышли на улицу. Было очень холодно, слишком холодно для марта. Неподалеку были слышны винтовочные выстрелы и тяжелое уханье пулеметов.

– Если решишь уехать из Мадрида, пиши мне в пансион. Я пока что никуда оттуда не собираюсь.

– Обязательно напишу. Береги себя, Артуро, и не доверяй даже собственной тени. А главное, не сравнивай меня с фашистами, иначе я тебе кишки вырву.

Они крепко обнялись. Артуро напрягся, пытаясь сдержать переполнявшие его через край эмоции и проглотить ком в горле.

– В последнее время я только и делаю, что прощаюсь с друзьями.

– Мы еще увидимся, – сказал Мигель.

– Надеюсь. Удачи!

– В свете происходящего, она нам понадобится.