Когда дело было сделано, папа сказал, что виновата я, но я по сей день настаиваю: нет, у этой девочки было полное право подстригать волосы так, как она сама захочет. Да, стригла я, однако сделать это меня попросила Матрид. Откуда мне было знать, что я нарушаю Божий закон? В «Кодексе поведения методистско-епископальной церкви Юга» не сказано, что подстригать волосы грешно, и если мистер К У Тейтум утверждает с амвона обратное, то ошибается он, а не я.

Вы, наверное, заметили, что я не поставила точки после инициалов мистера Тейтума – К и У. Я и в этом не ошиблась. Когда мистер К У приехал в Хаттерс-Милл, штат Алабама, в высоком квадратном «бьюике» модели 1929 года с выводком из девяти детей, мистер Эд из редакции «Джорнал» напечатал в газете следующее объявление:

«Мы рады сообщить, что мистер и миссис К.У. Тейтум, а также их дети Ханниил, Иов, Авикум, Матрид, Иезавель, Мария, Эммануил и близнецы Осия и Осанна прибыли из методистской церкви в Дотане. В течение следующих четырех лет мистер Тейтум будет выступать с амвона методистской церкви в Хаттерс-Милл».

Как только мистер К У высадил детей и перенес пожитки в пасторскую резиденцию, он первым делом отправился в редакцию «Джорнал» и попросил мистера Эда никогда больше не ставить точки после К и У, потому что К и У – это не инициалы, а его полное имя. Кроме того, имя Аввакум тоже было указано с ошибкой, что следовало учесть на будущее.

Мистер Эд рассердился и позвонил моему папе, папа был председателем попечительского совета, взявшего на себя заботу о новом проповеднике. Папа попросил редактора впредь быть внимательнее, потому что совету стоило большого труда вытащить пастора аж из Дотана, и не опаздывать на Одаривание преподобного[18] в среду.

В тот вечер я и познакомилась с Матрид. Когда мы с папой поднимались на крыльцо резиденции пастора с кое-какими продуктами, папу кто-то из-под крыльца схватил за щиколотку. Он у меня неуклюжий и потому не удержал равновесие и упал, фунт ирландской картошки рассыпался по всему двору. В этот момент из дома выскочил высокий черноволосый мужчина и загудел басом:

– Как дела, брат Финч? Добро пожаловать! А это маленькая Джин-Луи? Вас уже крестили чудесным святым духом?

Он напугал меня до смерти, и я смогла лишь пролепетать в ответ:

– Да, сэр, когда мне было девять месяцев.

Мистер К У помог папе подняться и, согнувшись в три погибели, залез под крыльцо. Несколько минут оттуда слышалась приглушенная возня, после чего пастор вытащил наружу самого чумазого ребенка, какого мне приходилось видеть, за самые длинные волосы, какие мне приходилось видеть у человека. Мистер К У поставил девчонку по стойке смирно и одной рукой шлепнул ее по щеке, а другой – по попе. Девочка молча снесла наказание. Будь я на ее месте, заорала бы так, что грешникам стало бы тошно в аду.

Закончив экзекуцию, мистер К У воскликнул:

– А теперь марш в дом и повтори вслух три главы из Иеремии, несносное дитя!

Девчонка повернулась, чтобы уйти, но пастор схватил ее за плечо.

– Постой! Ты забыла, как надо себя вести? Матрид, это брат Финч и мисс Джин-Луи Финч. Ты будешь учиться с Джин-Луи в одном классе.

Матрид посмотрела на моего папу. Папа одарил ее благосклонной улыбкой, что твой Иисус, и потрепал по спутанным волосам.

– Ты в каком классе? – сердито спросила Матрид.

– В третьем.

– Хорошо читаешь?

– Да, я в первой группе.

Очевидно, мои слова произвели впечатление, потому что глаза Матрид расширились, и она просияла.

– А я не умею читать, – призналась она.

На неграмотных я обычно посматривала свысока, хотя, конечно, не имела права так себя вести. Со временем я поняла, что люди, не умеющие читать, бывают умны на другой манер. И Матрид, как выяснилось, была одной из них.

Мы зашли внутрь. В гостиной выстроилась шеренга самых странных существ из всех, что мне доводилось видеть: все мальчики (пятеро) – с густыми черными волосами; мне подумалось, что их стригли садовыми ножницами. На каждом – рубаха из саржи, застегнутая на все пуговицы до воротника, но без галстука. Девочки выглядели еще ужаснее: на них были хламиды из ткани, из какой делают мешки для муки. Все платья с длинными рукавами, хотя стояла такая духота, что можно было свариться заживо.

Миссис Тейтум, с красными щеками и руками, стояла в конце шеренги, похожая на бочку. За весь вечер она не проронила ни слова.

В дом пастора приходили все новые гости с подарками, и дети заметно притомились. Еще бы – они простояли на линейке два часа, пока мистер К У вдруг не рявкнул: «Разойдись!»

«Командует, как на плацу», – подумала я и повернулась к Матрид, которая, вместо того чтобы читать Иеремию, липла ко мне, как клещ.

– Как вы здесь живете? – спросила я. – У вас на всех одна ванная комната.

– А-а, когда надо вставать и идти в школу, мы просыпаемся в шесть утра. Первым моется самый старший. Пока я тру спину Ханниилу, он следит, чтобы близнецы справили нужду по большому. Все хорошо работает – старшие заботятся о младших.

– В такой большой семье, пожалуй, по-другому нельзя.

– Да, у мамы с папой и без нас хлопот по горло. Папа проповедует в нескольких церквях, мама вместо него наносит визиты.

Она взглянула на меня так, словно у меня на голове выросла бородавка, и предложила:

– Пойдем, я покажу тебе свою воду.

Я не знала, как реагировать на такое предложение. Матрид взяла меня за руку и провела по узкому темному коридору. Открыв дверь, она вошла в комнату, где все пространство занимали многоярусные кровати-лежанки.

– Здесь мы спим, – сказала она.

Матрид вынесла из кладовки картонную коробку с какой-то надписью. Осторожно опустив ее на пол посреди комнаты, она немного повозилась с грязной бечевкой, не смогла развязать узел и просто-напросто сдвинула его вместе с веревкой в сторону. В нос ударила вонь, хуже которой я ни разу в жизни не чуяла.

В коробке лежало множество бутылок и пузырьков, наполненных водой. Матрид взяла одну их них, с темно-коричневой жидкостью, и сказала:

– Эта самая ценная. Вода из реки Эйвон.

– Где это?

– В Англии, глупенькая. На другом краю Атлантического океана. Я когда-нибудь отправлюсь туда, потому что у них много язычников. Папа говорит, что методистов там не любят, так что, когда вырасту, поеду туда миссионером.

Матрид села на кровать; волосы свисали ей на лицо, как у сумасшедшей. Я не могла оторвать от них глаз.

– Покажи еще, – попросила я.

Она стала доставать бутылку за бутылкой, рассказывая, откуда была взята налитая в них вода. В коробке лежали образцы воды изо всех мест Алабамы, в том числе из артезианского колодца в Хаттерс-Милл, которым славился наш город. Меня так увлекла ее коллекция, что я совсем забыла о неумении Матрид читать. Девчонка оказалась умницей! Она столько знала о разных местах в неведомых краях!

Но я по-прежнему не могла оторвать взгляд от ее волос. Такое впечатление, что их не расчесывали целый месяц, они заслоняли лицо, лезли в глаза, мешая смотреть.

– Матрид, – сказала я, – зачем тебе такие длинные волосы?

Она уставилась на свои коленки и долго молчала. Потом опустилась на корточки и начала складывать бутылки и пузырьки обратно в коробку.

– Я терпеть не могу свои волосы, – тихо призналась она. – Мама не позволяет их стричь. В нашей семье одна я ношу длинные волосы. Ханниила и всех остальных папа стрижет каждые две недели, а ко мне не прикасается. У меня никогда не было нормальной прически.

Глянув на мою челку, она спросила:

– Должно быть, хорошо иметь короткие волосы?

– Да вроде бы ничего. Легче причесываться. Пару раз проведу расческой поутру, и весь день держатся.

Очевидно, я сморозила глупость, потому что Матрид заплакала так, словно слезам не будет ни конца, ни края. Наконец все-таки остановилась и принялась ковырять в носу.

– Почему твоя мама не разрешает стричь волосы? – стараясь принять непринужденный тон, спросила я. Мне не хотелось показаться слишком любопытной, хотя я буквально умирала от любопытства.

– Ну… – шмыгнула носом Матрид, – я в семье первая девочка, и мама дала обет, что ее первая дочь будет носить длинные волосы, потому как у ее покойной сестры волосы были такой длины, что на них можно было сидеть.

– Но причем тут ты? – Я все еще не могла взять в толк, чем руководствовались ее родители.

– Видишь ли, тетя была дурного нрава, мужчины приезжали посмотреть на ее длинные волосы за несколько миль. Она пользовалась ими, чтобы понравиться кавалерам.

Я испугалась, что Матрид засунет палец до самых мозгов, и попросила ее прекратить ковырять в носу. Шмыгнув носом напоследок, она продолжила:

– Моя тетя ужасно себя вела, и мы не могли с ней часто видеться. Хотя ко мне она всегда очень хорошо относилась. Тетя говорила, что я похожа на нее, и привозила мне всякие подарки, браслеты, правда, папа не разрешал их носить. Однажды она заболела и сказала, что ей надо поехать в Мобил. Поехать-то она поехала, однако назад не вернулась. Папа отправился проверить, в чем дело, и выяснил, что она умерла.

– Но ты-то тут причем?

– Мама раз в неделю говорит со мной целый час о том, что я должна быть хорошей девочкой и не грешить, как тетя. Я должна отрастить волосы и занять ее место в мире, но быть хорошей, не такой, как она.

– Какого черта, – сказала я. – Если тебе не нравится…

– Замолчи, Джин-Луи! Если ты будешь продолжать в том же духе, мне придется заткнуть уши. Ты нехорошо говоришь! Если будешь так говорить, лучше сразу уходи.

– Ладно, ладно, я больше ничего не скажу. Просто я не понимаю, почему ты не можешь быть хорошей с короткими волосами. Посмотри на меня. У меня волосы короткие, но я хожу в воскресную школу, в церковь, в лигу. И я не хуже тебя, а, может быть, даже лучше.

– Об этом не тебе судить, – жеманным тоном ответила Матрид. Она подошла к комоду и посмотрела в зеркало, запустив пальцы в волосы.

Господи, мне стало так жалко этого несчастного ребенка. Она опять начала плакать, слезы стекали по свисающим прядям волос и капали на пол.

Я не выдержала. Не знаю, что меня побудило на этот шаг, но мне было достаточно знать, что Матрид ненавидит свои длинные волосы. Невозможно было себе представить, что она всю жизнь проведет с зарослями вереска на голове. Хоть она и не умела читать, о некоторых вещах знала побольше моего.

– У тебя ножницы есть? – спросила я.

– Ага.

Матрид открыла выдвижной ящик комода и достала пару зубчатых ножниц.

– Мама режет ими ткани. Я не знаю, годятся ли они для чего-то еще. Зачем тебе ножницы, Джин-Луи?

– Неважно. Иди сюда, сядь на кровать, я сейчас покажу, зачем.

Матрид плюхнулась на постель и посмотрела на меня снизу вверх.

– Что ты собираешься делать?

– Я их отрежу.

Она не произнесла ни слова – только сидела неподвижно, как памятник на могиле конфедерата. Я захватила в кулак пригоршню волос и чикнула ножницами. Ножницы отрезали пучок волос длиной около фута, оставив красивый зубчатый край. Матрид, видать, носила на голове целую тонну волос, потому что, когда я закончила, она утопала в них по щиколотку.

– А теперь посмотри на себя в зеркало, – предложила я. Прическа получилась славная, только немного кривоватая. Зато короткая, как у меня.

Посмотрев на себя в зеркало, Матрид хихикнула. Она немного попрыгала и пустилась в пляс между койками.

– Ах, я чувствую, будто потеряла сто фунтов веса, Джин-Луи! Больше не надо с ними воевать. Расчесывать волосы – сущая пытка.

– Ну что ж, пытка закончилась.

Я гордилась тем, что доставила Матрид столько радости. Вид ее тоже изменился. Лицо выступило наружу, щеки округлились, обозначился лоб.

В этот момент дверь открылась, и в комнату заглянул мой папа.

– Луи! Пора идти домой, лапочка.

Тут он заметил кучу волос на полу.

– Это еще что?

– Волосы Матрид, – ответила я.

– Ага, я вижу, вы тут играли в салон красоты. Главное, не забудьте убрать за собой.

Услышав в коридоре голос К У, папа сделал шаг в сторону и впустил его в комнату.

– Смотрите, – со смехом сказал папа. – Вы когда-нибудь видели такой беспорядок?

Мистер К У остолбенел. Его глаза вылезли из орбит, лицо начало быстро наливаться краской. Сдавленным голосом он спросил меня:

– Что ты сделала с моим ребенком? Что ты с ней сделала?

Он схватил меня за плечо и начал трясти так, что у меня чуть голова не оторвалась. Я вскрикнула, вырвалась и спряталась за папу. Вцепившись в его пальто, я завопила, чтобы он защитил меня от К У. Папа шепотом попросил меня успокоиться, мол, ничего страшного.

Мистер К У опустился на пол и зачерпнул две пригоршни волос. Поднявшись, он сделал странное движение, словно хотел прилепить волосы обратно к голове Матрид. Затем понял, что из этого ничего не выйдет, повернулся к моему отцу и, задыхаясь, проговорил:

– Ох, языческое дитя! Брат Финч, заберите Джин-Луи домой, поставьте ее на колени и заставьте молиться Господу, чтобы Он простил ее поступок. Заставьте ее молиться всю ночь. Вам невдомек, что она натворила. О, Боже, прости ее, Господи!

Папа стоял и молчал, однако смотрел с прищуром, который, по моему опыту, предвещал вспышку гнева. Наконец он произнес замогильным голосом:

– Брат Тейтум, я не вижу, чего такого ужасного совершила Джин-Луи. Наоборот, я вижу, что она остригла волосы Матрид, которые, на мой взгляд, давно надо было укоротить. Если вам будет угодно, объясните мне, в чем состоит прегрешение Джин-Луи, и я позабочусь о должных воспитательных мерах.

Мне его речь очень понравилась. Еще бы, мой папа адвокат, он умел говорить.

Как ни странно, слова отца заставили мистера К У совершенно потерять голову. Он топал ногами и сыпал цитатами из Библии. «Грехов моих больше, нежели волос на голове моей» звучало особенно часто. Он также что-то твердил о том, что тетка Матрид была в Мобиле дурной женщиной и что Матрид должна занять ее место в мире. Мистер К У вел себя скорее как член секты трясунов, чем пастор методистской церкви. Нам ничего не оставалось кроме как стоять и смотреть.

Услышав обещание мистера К У посвятить происшествию проповедь в следующее воскресенье и вызвать меня, чтобы я извинилась перед всем приходом, папа попросил его замолчать. Он сказал, что нам пора идти, и что он не допустит, чтобы я извинялась в церкви перед общиной за свой поступок.

– Попрощайся с Матрид, – сказал папа. – И пригласи ее к нам в гости.

Я взглянула на Матрид. Она прятала лицо в подушку.

– Приходи ко мне в гости, – сказала я. – Извини, что я отрезала твои волосы.

Всю дорогу домой папа хранил молчание. Он шагал, глядя прямо перед собой, не говоря ни слова, – явный сигнал, что я что-то сделала не так.

Наконец он шумно прочистил горло и сплюнул на тротуар, после чего кашлянул еще раз.

– На самом деле ты виновата, малыш. Тебе не следовало это делать.

– Да, папа, пожалуй, – ответила я, ощущая зияющую пустоту в желудке. – Мне придется просить прощения перед Матрид в церкви?

Папа взял мою ладонь, и мы некоторое время шли, держась за руки. Он долго не отвечал. В ожидании ответа я выдыхала пар в холодный воздух, делая вид, что курю.

– Джин-Луи, – наконец произнес он, – когда ты вырастешь и поступишь на факультет юриспруденции, ты узнаешь, что для определения того, какая из сторон пострадала больше другой, требуется взвесить улики.

Он посмотрел на меня сверху вниз.

– Понимаешь, о чем я?

– Конечно, – ответила я, хотя на самом деле не понимала. Впрочем, тон отца говорил, что мне нечего бояться.

– В этой ситуации, – медленно продолжал он, – вопрос стоит так: кто больше заслуживает упрека – ты или отец Матрид? Ты меня понимаешь?

Я кивнула со всей уверенностью, на какую была способна.

Мы подошли ко входной двери нашего дома, и пока папа открывал ее, я спросила:

– Ты уверен, что мне не нужно будет вставать в церкви и извиняться перед Матрид?

– Нет. Мистер Тейтум не станет тебя вызывать. – Покачав головой, папа распахнул дверь и улыбнулся. – Однако давай пойдем в церковь в следующее воскресенье и послушаем, что он скажет.