– Не знаешь, чем заполнить дни? Опустошай! Не делать ничего – искусство.

Серж Генсбур, как всегда, раздавал категоричные советы. Приятели условились встретиться «У Чамли». Книги и плакаты полностью скрывали стены подпольного бара, возникшего здесь во времена сухого закона. В реальности эта штаб-квартира потерянного поколения закрылась в 2007-м. Но в Антимире известные NPC продолжали ошиваться в ее копии. В тот вечер, к примеру, Фрэнсис Скотт и Зельда Фицджеральд чокались с Хемингуэем и Керуаком в одной из стенных ниш. Генсбур не стал с ними здороваться. Развалившись в кресле напротив Мессиона, он все подбавлял сент-эмильона и афоризмов из собственных погребов. Вид у него был необычный. На восковом лице читалось лишь одно – отсутствующее – выражение. Взгляд странно рассеянный, рот оплыл под весом морщин, – он выглядел как на последних фотографиях, в 1991 году, за несколько дней до пятого инфаркта.

– Тебе нехорошо? – забеспокоился Жюльен по ту сторону экрана.

– Не знаю, – проворчал певец, стиснув зубы. – Такое чувство, что у меня внутри многоточия. Как дыры от автоматной очереди.

Серж ответил метафорой из сборника «В стране проказ», куда вошли его тексты и афоризмы: по крайней мере программная его часть работает как часы. Он плеснул себе бурбона и закурил; молчал, пока не кончилась сигарета, и прервал им же созданную тишину.

– Честно, не понимаю, зачем только я бросил живопись в пятьдесят седьмом. – Он с сожалением разглядывал дно стакана. – Если все проживать заново, я бы скорее сломал пианино.

– Ну и что это значит? – лениво спросил Мессион, не зная, что еще ответить на такое неожиданное признание.

– Все мои беды, парень, родом оттуда… У меня не было ни малейшего таланта к живописи, но я хотя бы к ней приобщался. Я скромно впитывал все ее произвольные коды, все заскорузлые правила этого высшего искусства. Я был бездарем, но целиком отдавался самому лучшему путешествию: я был в учебной командировке. Вся эта роскошь давящих, пленительных шедевров, блеск бесполезных красок – живопись уравновешивала меня. Сколько уверток, чтобы забыть про божью искру, которой не было.

– А что потом? – подстегнул его аватар Жюльена, по сути превратившийся в доверенного слушателя.

– А потом я растранжирил несуществующий дар. Развалился на лету от слишком насыщенной жизни, меня сожрала тяга напяливать несуразные личины, портя таланты, которых я был лишен. Все мои маски сгорели на костре, как мученики: одни, дерзкие, от «мании величия», как писали журналисты, другие от отчаяния. Выворачивая свое пальто то норкой, то кожей наружу, чередуя шик с дерьмом, жаргон с редкими словесами, мешая все, к чему влечет, исключительно в голгофском стиле, я расшибся вдребезги, как астероид. И вот я страдаю оттого, что страдал, томясь в передней у посмертной смерти, которая в забвении, не смея ничего продолжить и не сумев создать.

По ходу этой долгой речи Серж сменил тональность. Дворовый язык парижского пацана уступил место литературному, даже выспренному, как в первых строках «Евгения Соколова» или забытых стихах Феликса Арвера, которые Генсбур положил на музыку в 1960-х.

– И потом, – продолжал он все задумчивее, – будучи рожденным не под той звездой, с чудовищным носом и такой рожей, что того и гляди распадется, точно облитый кислотой, изгой, наркоман, не способный бросить, – я, Артиллерист и Базука, начал карьеру Пигмалиона, сверкая чужой славой, как бы ни звали тех других: «Братцы Яковы», Жюльетт Греко, Франс Галль или Бардо. Быть собой? Никогда не страдал такими вздорными притязаниями, ведь я, как истый Сирано современности, тону в зеркалах, потому что не умею плавать.

– Почему ты так говоришь? – удивился Жюльен, ища в памяти, откуда могут быть эти цитаты.

– Потому что я не от мира сего, – только и прошептал он. – И ни в том, ни в этом мне не место.

Пока певец вливал в себя остатки спиртного, Мессион собрался с духом и решился наконец задать давно терзавший его вопрос:

– Скажи, Серж, есть ли у тебя наследник из артистов? Духовный сын?

Он задел кумира за больное. Очевидно, искусственный интеллект, хоть и знал про Генсбура все, не понимал, как тот должен отреагировать. Высветилось сообщение об ошибке: «NPC не отвечает». Серж тут же забился в судорогах и сполз на пол. Пока Мессион изо всех сил делал ему массаж сердца, певец успел едва слышно прохрипеть:

– Последняя отсрочка… Я отбрасываю коньки, кончаюсь, который раз… Рад, что встретил тебя… И не забывай забывать свои мысли… Мысль идет за словом, а не слово за мыслью…

Спустя тридцать один год после своей официальной кончины Серж Генсбур умер во второй раз.