У двадцатого века были свои земли обетованные и свои эльдорадо. От Нью-Йорка до Москвы, от Диснея до Неверленда, не забывая про волшебные путевки «все включено» и империи ночных клубов, – мечтатели того века странствовали по миру романных восторгов и иллюзорных блаженств. Эти вечно блуждающие идеалисты-непоседы вкусили прелесть грез наяву – простого способа сбежать. Сто лет спустя все, что осталось от их приключений, – послевкусие провала. Общая мигрень и жажда улететь куда-то. Готовая почва, чтобы человечество воскресло в стремлении к новым горизонтам: к метавселенным.

На заре двухтысячных идея метавселенных еще оставалась утопией. Мы встречали ее в книгах Нила Стивенсона, в научной фантастике. Но она, заточенная в воображаемых мирах, силилась воплотиться. И действительно, в 1997-м французские компании Cryo и Canal+ оказались у истоков «Второго мира», платформы, воспроизводящей центр Парижа в 3D. Автор идеи Филипп Ульрих описывал свой проект как Большой взрыв нашего времени: эра мультимедиа еще только наклевывалась, а ей в затылок, казалось, уже дышали биоигры и кибержизни, где место новых континентов займут иммерсивные носители. Что, однако, не помешало «Второму миру» загнуться так же, как через несколько лет это сделает Second Life, – их создатели пытались обогнать размеренный шаг истории. В то время западное общество только начинало привыкать к экранам, а затем – к социальным сетям. Оно было еще не готово отключаться от реальности.

Адриен Стернер выжидал почти пятнадцать лет и в итоге запустил собственную метавселенную в самый подходящий момент, а именно – весной 2020 года. К тому времени студия Heaven, которую он основал, отучившись в высшей Политехнической школе, успела себя зарекомендовать. Она размещалась в Бордо и, несмотря на молодость, уже снискала определенную славу в мире видеоигр. Впервые она заявила о себе в начале 2000-х, выпустив «Экзамен на права»: автомобильный симулятор с поразительно детальной графикой. После чего дела пошли в гору. Студия может похвастать тем, что ни один ее проект не был убыточным. Все они соединяли в себе технологическую смелость, качественную графику и дерзкие прозрения. Вышедшая в 2004-м игра «Особое назначение» предлагала погрузиться в самые легендарные операции XX века. В программе: жуткие боливийские герильи, освобождение заложников из подвалов посольства, срыв терактов в последнюю минуту… Уроки мировой истории от первого лица. Но окончательно студия закрепилась на международном рынке после выхода «Что, если…» в 2006-м. Игра начиналась в 1940 году, и идея была в том, чтобы переписать прошлое; каждый игрок должен был сам выбирать, что делать: заказать убийство Гитлера, объявить войну Японии до Пёрл-Харбора, отдать приказ о превентивных бомбардировках, – словом, повлиять на ход Второй мировой войны, чем бы это ни обернулось.

В чем был секрет такого стремительного успеха? Как французская компания всего за шесть лет смогла пробиться в мировую индустрию видеоигр и оказаться почти на равных с азиатскими и калифорнийскими гигантами? В своих интервью 2000-х годов Стернер объяснял это со смесью напыщенности и лукавства. «Я ни разу не видел, – повторял он каждому изданию, – чтобы кто-то из моих сотрудников жаловался на усталость. В Heaven никто не работает ради денег или из-под палки. Заинтересованность и самоотдача – вот единственные волшебные эликсиры, которые и правда эффективны …» И он не лгал. Нанимаемые им программисты были все как на подбор юными гениями, замеченными еще в универе, девственниками в плане профессионального опыта. Гики, которым скучно без дела, которые слышать не хотят про отпуска, максимальную продолжительность рабочего дня или законный отдых. Стернер доверял им невероятно ответственные для их возраста роли. В ответ эти гиперактивные ребята слали ему имейлы в три часа ночи, работали в выходные, чтобы вырваться вперед, и по ночам – чтобы наверстать отставание… Строя придуманные миры, все они, от стажеров до менеджеров, жили как пионеры вселенской революции: одной ногой уже в другом веке.

Благодаря атмосфере вечного бурления Heaven в 2007 году сумела заполучить партнерство с Гуглом. Благодаря выходу на биржу, Стернер наконец-то смог взяться за «Антимир» – проект, который он называл «делом всей жизни» и который его студия могла воплотить, лишь опираясь на плечи гиганта. Нужно было создать первую законченную метавселенную: игру, многообразием не уступающую реальности. До сих пор все так называемые симуляторы копировали лишь какую-то часть мира, воспроизводя то езду на автомобиле (Grand Prix Legends, Live for Speed), то управление городом (SimCity, The Settlers), то полет на самолете (Flight Simulator X), то домашний быт (The Sims), то спортивный чемпионат (Virtual Tennis, FIFA), – но никогда не замахивались на всю окружающую действительность.

«В деле реалистичности нужно идти до конца», – писал Стернер в своем меморандуме, где пророчески изложил, чем станет Антимир. Симуляция, считал он твердо, не терпит слова «приблизительно». Она должна не уступать в плотности миру, а значит, нужно скопировать его целиком и полностью, чтобы были и мегаполисы, и безлюдные просторы, оживление и загородная скука. Если в ней нельзя побывать в каждой точке планеты, если в ней нет тех же возможностей (профессиональных, географических, коммуникативных, сексуальных), что и в настоящей жизни, значит, она не доведена до ума. Любая предвзятость, малейшая субъективность в выборе априорно ведут к неполноценности, а значит, к неминуемому провалу. Иначе говоря, симуляция – не вопрос эстетических предпочтений: задача в том, чтобы создать точный клон всего сущего и перенести его в лишенное материи пространство.

В отличие от воротил из Кремниевой долины – Билла Гейтса, Илона Маска, Марка Цукерберга, Стива Джобса – Адриен Стернер черпал вдохновение не в футуристических утопиях или научной фантастике, а перечитывал самую старую в мире книгу: Библию. Все биографические заметки о нем выделяли один ключевой факт: будущий создатель Антимира, 1975 года рождения, провел детство в глуши Дордони, в католической семье, и в качестве духовного воспитания родители приобщили его к Евангелию. И хотя уже в подростковые годы в нем проявился радикальный атеизм, его взгляд на мир поневоле остался глубоко проникнут мистицизмом, а воображение по-прежнему властвовало над умом. «Человек, – объяснял он на TED-конференции, – всегда останется узником иллюзий, под которые его баюкали в детстве, даже если они стары как мир». Эта особенность характера и давала ему солидную фору перед конкурентами. В сфере высоких технологий умами инженеров владели модернистские взгляды на будущее. Прославляя «завтрашний мир», они в первую очередь подразумевали «прорыв»: по их мнению, грядущие десятилетия должны вырваться за грань прошлого. Забыть его. Преодолеть и перевернуть. Что это значит? Инвестиции в космотуризм, криогенные технологии, мозговые импланты и летающие автомобили. Каждый день идти вперед, к новым постчеловеческим и трансгуманистическим горизонтам. Идеология Маска или Цукерберга – это попросту проповедь научной фантастики. Технологии как религия.

Но Адриен Стернер рано увлекся цифровыми технологиями во многом из-за тоски по другому проповеднику: Иисусу Христу, герою его детства, который так его будоражил, что он отождествлял себя с ним, пока не подрос. Сколько раз маленький Адриен выступал в школьном дворе со спонтанными проповедями, чтобы сообщить своим товарищам по первому классу, что он – реинкарнация Иисуса? Сколько часов провел он за Евангелиями, уже видя себя на его месте? Сколько раз, на расспросы взрослых, кем он станет, когда вырастет, отвечал, что сыном Господа? Что однажды и он будет творить чудеса направо и налево? Что будет воскрешать мертвых, исцелять прокаженных и им будут восхищаться все народы?

Как случилось, что за двадцать лет будущий мессия превратился в атеиста-миллиардера? Порвавшего с религией, но сохранившего потребность во что-то верить: в высшую силу, в личные прозрения, в тайну спасения. Такого рода спасением для Стернера стал курс по программированию, на который он записался во время учебы в Политехнической школе. Нужно отметить, что в 1990-е кафедра информатики кампуса в Палезо была главным центром умственного бурления. Помимо духа интеллектуального соперничества, которым были заражены все будущие инженеры, сам воздух был наэлектризован, в нем витало что-то предреволюционное, сравнимое по меньшей мере с атмосферой парижских салонов на излете XVIII века. В лекционных залах профессора с жаром объясняли, как работает код и двоичная система. Задыхаясь от возбуждения, посвящали студентов в возможности, которые открывает функциональная совместимость, или в магию алгоритмов, чья эффективность постоянно набирает обороты. Каждый семестр им нужно было обновлять свои лекции, включая в них очередную инновацию, которая перетасовывала все карты. Компьютеры планомерно наращивали мощность, столько же теряя в сложности. Серверы на глазах становились проще, их обслуживание давалось все легче, а возможности все росли. Объем информации, хранимой базами данных, стремился к бесконечности. Системы обмена сообщениями совершенствовались чудесным образом. А главное, пользователи ответили на зов Сети: интернет-сайты плодились как мухи. По всем этим причинам главные умы Политехнической школы были глубоко убеждены, что присутствуют при редчайшем событии в истории человечества. Не то чтобы они были романтиками в душе. Просто не сомневались в происходящих переменах. На заре третьего тысячелетия, думалось им, сошлись все технологические условия для тектонических сдвигов и в технике, и в общественной жизни, которые перевернут самые основы нашей цивилизации.

В комнате общаги у Стернера хранилось лишь несколько книг – и все так или иначе связанные со словом Христовым. Пока его товарищи зачитывались Айзеком Азимовым и Филипом Диком, он не расставался с настольными книжками, которые перечитывал одну за другой с семилетнего возраста. Каждый вечер перед сном он зажигал свечу и раскрывал томик в уже крошащемся сафьяновом переплете: «Откровение Иоанна Богослова. Апокалипсис». Все еще возбужденный после программирования мозг начинал расшифровывать пророчества этого «раба Божьего». Например, в четвертой главе Иоанн описывает одно из видений: «После сего я взглянул, и вот, дверь отверста на небе, и прежний голос, который я слышал как бы звук трубы, говоривший со мною, сказал: взойди сюда, и покажу тебе, чему надлежит быть после сего». Надлежит быть после сего … Эта фраза потрясала Адриена и не давала ему соскользнуть в мир снов: как поверить в неизбежность откровения, о котором ничего не знаешь? В первом веке авторы Библии предсказали не только воскрешение мертвых и Страшный суд. У них хватило воображения еще и на сошествие небесного Иерусалима, а значит, новой земли, существующей исключительно в сфере духа.

Почему описание небесного Иерусалима так завораживало Адриена? Оттого ли, что, по Иоанну, этот город спустится прямо с неба как дар Божий? Оттого ли, что там солнечный свет вместо изваяний и облака вместо камня? Оттого ли, что он тем не менее описывался в Апокалипсисе как реальный город? Но главное, тот самый загадочный стих: «Улица города – чистое золото, как прозрачное стекло». Каким образом золото могло слиться в видении со стеклом? Стернер часами напролет твердил эту фразу, в уверенности, что ключ ко всей тайне – в этом туманном образе: золото Иоанна рождалось из кристалла, это золото улавливало свет и отдавало его дальше. Золото-солнце, освобождающее вещи из оков вещей. И те, лишенные материи и формы, становятся просто блеском, который источают, рассеявшись. Они смешались с этим прозрачным металлом, став сразу и стеклом и сокровищем, сверкающим и сквозистым. Укоренившись в воздухе, порхая, как тела духовные во славе, они бросают вызов логике действительности. Став отныне подлинной видимостью, чистым образом, они опровергают стремление к правде жизни. Не потому ли Иоанн сравнивает этот Иерусалим с невестой, которая вот-вот поцелует своего возлюбленного? Не хочет ли он показать, что тот рай ничем не будет похож на родную землю? Что это не родной очаг, не путь назад к корням, не точка возврата; это свадьба – то есть отправная точка, распахивающая окно новых возможностей?

А может, одержимость Стернера объяснялась тем, что, копаясь в этом пророчестве, он представлял небесный Иерусалим в виде огромного компьютера? Постепенно усталость брала свое, и лекции по информатике наслаивались на видения Иоанна. Если верить последнему, в основании того вечного Иерусалима будут лежать, перемежаясь, яспис и сапфир, изумруд и халкидон, топаз и аметист. Двери окажутся исполинскими жемчужинами, а сам город засияет без звезд. Среди переулков забьют ключом серебристые воды, вырастут волшебные деревья. Когда читаешь это полотно, которым заканчивается Библия, кажется, что описанный в нем Иерусалим – это плод визуализации, трехмерная модель, все элементы которой возникнут и будут меняться по заданным алгоритмам. Полностью виртуальный Иерусалим, сплошь в крошечных полигончиках, готовых в любой миг поменять цвет или состыковаться иначе. Где вместо каменных блоков и стел – мираж, машинная графика, сплетенная из отдельных многоугольников. Пророчества из Нового Завета словно угадывались в цифровых интерфейсах. Будто внезапное появление экранов проливало свет на тайны Апокалипсиса. Это воздушное, и в то же время земное пространство, золотая и прозрачная даль, союз материального с духовным, эра, в которую всему живущему уже не грозит забвение, – на что это похоже, как не на создание интернета? Мысль о рае поселилась в человеке еще на заре религий. Подобно болезням, которые заявляют о себе лишь к концу инкубационного периода, она долго настаивалась, пока не обрела форму конкретного явления: кибернетической сети искусственных связей. И Адриан, бывший католик и будущий предприниматель, вполне мог воплощать упования тех лет.

Последние месяцы 1999 года. Скоро Иисусу стукнет две тысячи. И вот где он возродится, непобедимый: революция 2.0 воплотит мечты, которые с начала времен трепетали во всех человеческих обществах. Веками, тысячелетиями их надежды выкристаллизовывались в религиях и идеологиях. Хоть в Евангелиях, хоть у Платона, хоть у Фомы Аквинского, хоть у Маркса – западная цивилизация без конца сублимирует свою тягу к раю. Рай этот может принимать вид мира идей, картины Микеланджело или коллективистской утопии. Иногда его зовут мудростью, иногда прямой демократией, иногда градом Божьим. Но принцип не меняется: населяющий вселенную человеческий род всеми силами пытается изменить условия жизни. Из поколения в поколение он потихоньку занимал место собственных богов, стараясь вырваться за пределы действительности, к иному бытию. Преодолевая земные оковы, он постоянно строил себе альтернативную реальность – эдакий антимир. Единственное, о чем не могли знать Иоанн и прочие мыслители прошлого, – что апокалипсис случится не по воле провидения, но выйдет из программного кода. Экран был в роли неба, интернет – Всемогущего Бога, а цифровые технологии писали Бытие новой истории. Через несколько лет Антимир явится из небытия, где он вызревал.