Медленно, но верно оживала столица после сокрушительного нашествия московитов. Люди не могли поверить, что грозный царь со своими воеводами отступил от города и отправился восвояси. Но шли дни, и жизнь всё явственней напоминала о себе: в слободах и посаде раздавалось звонкое тюканье топоров; от лесов, окружающих Казань, потянулись возы со свежесрубленными брёвнами. Горожане заново отстраивали порушенные и сожжённые во время осады дома. Оживали и базары. Торговцы, попрятавшиеся со своим товаром где придётся, опять раскрывали свои лавки и лабазы. Всё громче и уверенней звучали на базарных площадях голоса зазывал.

Шли восстановительные работы и в цитадели. Где-то пушечным ядром повредило угол эмирского дворца, где проломило стену Ханского двора. Сноровисто работали мастера-камнетёсы, они спешили залатать зияющие раны города, чтобы ничто более не напоминало о пришествии врага. Молодой камнетёс Хасан всё утро подвозил тачку с камнями к крепостной стене, где опытные мастера заделывали большой пролом. Мастера спешили, поторапливали Хасана, но как ни старался камнетёс, не мог не отвлечься на уличные происшествия. То разглядит юноша важно шествующих в медресе мюридов, то отряд всадников, вихрем пронёсшихся по площади, а то девушку, закутанную в покрывало, с глиняным кувшином на плече. А в другой раз остановился он полюбоваться белокаменным тюрбе. Красиво и величественно было творение рук казанских зодчих. Эта ханская усыпальница – последний приют правителей Казанской Земли – своими формами напоминала едва распустившийся бутон редкостного цветка. От приюта ушедших в мир иной глаз скользил к многоярусной, ступенчатой башне, это на её тёмно-красном фоне раскинулось белоснежное тюрбе. Дозорную башню достроили по велению казанской ханум, и она возвышалась теперь над всей Казанью. Стройный шпиль пронзал небо, словно могучий богатырь встал на охрану родного города и устремил ввысь остриё крепкого копья. Вскинув голову, камнетёс обозревал могучие ярусы башни, которые с неожиданной лёгкостью для своей мощи убегали ввысь. Он знал: казанская госпожа часто любила подыматься на верхнюю площадку этой башни, чтобы с высоты птичьего полёта полюбоваться любимым городом. Там, наверху, и сейчас стоял дозорный казак, следивший за окрестностями столицы. Суровой своей неподвижностью он напоминал, какие тяжёлые времена переживает сейчас ханство. Но в те часы, когда сюда приходила ханум, старший караула незаметно удалял дозорного, чтобы госпожа могла остаться одна со своими думами. А думы Сююмбики в эти мгновения устремлялись к Сафе. Здесь на немыслимой высоте она словно оказывалась ближе к небесам, где нашла успокоение мятежная душа её супруга. Она говорила с ним о своей любви, об одиночестве, о том, как ей не хватает его.

– Видишь, Сафа, – шептала она, – чтобы стать ближе к тебе, подняла я ступени башни. Если б смогла, достала бы до неба. Для моей любви нет преград, Сафа…

А камнетёс всё возил тяжёлую тачку мимо эмирских дворцов, восьмиминаретной мечети и белокаменного тюрбе. У высокого сводчатого входа в усыпальницу застыл караул крымских гвардейцев. Один из них цыкнул на залюбовавшегося каменными узорами мастера:

– Пошёл прочь, плётки захотел?!

Только сейчас смутившийся камнетёс заметил скопившуюся у входа челядь, которая дожидалась свою госпожу. Знать, казанская ханум из башни спустилась поплакать на могилу любимого мужа, а в этом святом деле не должен мешать никто.

Склонившись прямо на холодные плиты усыпальницы, безмолвно сидела Сююмбика у двух каменных надгробных плит. На одной вилась искусная арабская вязь вырезанных в камне слов – здесь уже год, как покоится её Сафа. Сюда, когда придёт её срок, хотела бы лечь рядом с любимым и она. Покоилась бы под такой же каменной плитой, чтобы не только души, но и прах их был близко – сердце к сердцу. Только и подумать она не могла, что следующей плитой в этой усыпальнице будет не её, а вот эта, на которой искусные камнерезы пока успели вырезать только два слова «Гаяз-солтан». Не было больше на свете её маленького воина, защитника, привязавшегося к ней всем сердцем.

Сююмбика с трудом поднялась с каменного пола, ощутила, как сотни иголочек впились в затёкшие ноги. Она опёрлась о влажную равнодушную стену, окинула прощальным взглядом место последнего пристанища двух дорогих ей людей.

– Как мне тяжело без тебя, Сафа! – не выдержав, простонала женщина. – Кругом одни враги! И даже те… – она с горечью усмехнулась, – даже те, кого ты считал друзьями.

Сююмбика развернулась и быстро пошла к выходу, словно боялась, что вопросит голос Сафы о своих друзьях, о тех, кому дарил почёт и богатство. Что же она ответит ему о них, заседающих ныне на самых видных постах ханства, младших сыновьях крымских эмиров и мурз? Что скажет о тех, кому в наследство от своих родителей не досталось ни громкого титула, ни огромного богатства. А сейчас каждый из них живёт в роскошном дворце, по всем землям казанским раскиданы богатейшие имения, подаренные им ханом Гиреем. Да только хочется им всё больше и больше! Не о защите государства радеют они, не о процветании его, а как бы покрепче набить свои ненасытные глотки, скопить казну на случай, если придётся удирать обратно, в Крым. Казанская ханум не замечала спешившей за ней свиты, быстрым шагом шла она в свой дворец. В раскисшем снегу утопали сафьяновые сапожки на каблучках, полы богатой шубы, отделанной искрящимся мехом соболя, промокли от брызг ледяной воды. Но Сююмбика не видела ничего, и быстрее её шагов летели в голове воспоминания недавних дней.

Вспоминалось ей, как сразу после отхода врага вызвала она к себе оглана Кучука и спросила, что же намерен делать глава дивана, если не сегодня-завтра вернутся полчища московского царя. Оглан стоял перед ней без должного почтения, это сразу бросилось в глаза ханум, но ослабленная горем и утратами этих страшных дней она не стала показывать крымцу, как это её задело. Сююмбика ожидала ответа от крымского оглана, разглядывала смуглое лицо с профилем хищной птицы, чёрную бородку, сильные пальцы, привычно сжимавшие драгоценную рукоять дорогого ятагана. Оглан был одет с вызывающей роскошью, больше подходящей хану, и держался как повелитель.

– Что тебе ответить, ханум? Когда-то нас привёл в Казань твой муж и наш господин хан Сафа. Мы верно служили ему, не щадя своих жизней. Но он был зрелым мужем, сильным воином! А год назад по твоей просьбе посадили мы на казанский трон младенца. И сейчас я спрашиваю себя, не ошиблись ли мы тогда?

Кучук хозяйским шагом прошёлся по приёмной, выбирая место, где можно удобней устроиться. Вольготно развалился в богатом кресле и, не глядя на грозно молчавшую женщину, продолжал:

– Нас вполне устроил бы любой другой Гирей, будь он взрослей и опытней: солтан Булюк или Даулет. Но коли Всевышнему было неугодно дать нам их, твой сын остался на троне отца, а с ним и ты, ханум.

При последних словах Кучука, звучащих как пощёчина, как оскорбление, Сююмбика подняла глаза. Выпрямившись, как стрела, она вцепилась в резные подлокотники сидения:

– Я услышала много слов от тебя, Кучук. – Ханум поразилась сама себе, до чего ровно и спокойно звучал её голос, как искусно скрывал бурю, бушевавшую в груди. – Много слов, достойных украсить речь постаревшей жены, которая сожалеет, что её старик призывает на ночь молодых красавиц. А я желала услышать речь государственного мужа, достойную высоты того положения, которое ты, крымец, занимаешь!

Лишь на мгновение ханум отшатнулась, когда разъярённый оглан подскочил с места и выхватил из ножен блеснувший ятаган. Одним движением поднялась Сююмбика навстречу мужскому гневу.

– Что же ты, Кучук, – замахнулся, так ударь! Убей свою госпожу, презренный раб, убей ту, кого поставил над тобой твой покойный господин!

Она знала, как рисковала, как безудержен был крымский оглан, но, сметая с пути и женское благоразумие, и простой человеческий страх, встали перед ней как один её гордые мужественные предки. Прародители знатного могущественного рода взывали к силе её духа, несокрушимой воле, к кипевшей в жилах степной крови. И отступил Кучук, отступил не перед женщиной, а перед ханум, за спиной которой, казалось, стоял легион её рода. Он бросился к спасительной двери и уже оттуда, чтобы не уронить до конца своего достоинства, угрожающе возвестил:

– Разговор наш не окончен, госпожа!