Где-то за окном скрёбся мелкий весенний дождик, он пробивал миллионы мельчайших дырочек в ноздреватом сером снегу. Казанский хан и его ханум, тесно прижавшись друг к другу, сидели на тахте. Сююмбика уже выплакалась на плече мужа, а он утешал жену лёгкими поцелуями, казалось, только эта нежная ласка Сафы успокоила её рыдания. Теперь они молчали, понимая, что никакими словами в мире невозможно предотвратить той трагедии, которая должна была случиться.

– Если б Всевышний дал мне ещё несколько лет, – промолвил хан. У Сююмбики перехватило горло от той безысходности, какую она услышала в любимом голосе. А Гирей продолжал: – Вчера я велел отправить в сады Аллаха своего табиба. Он стал слишком много знать о моей болезни, а мы должны скрывать правду от всех, ты понимаешь, родная?

Она лишь кивнула головой.

– Наш мальчик мал, но я сделаю всё, чтобы его считали единственным наследником! Сегодня на приёме я передам крымскому послу письмо для хана Сагиб-Гирея. В нём я прошу задержать моих сыновей Булюка и Мубарека в Крыму. Они никогда не должны увидеть Казани.

Сююмбика вздрогнула, догадалась, что крылось за словами мужа, и отчаянно замотала головой.

– Не-ет! – тягостным стоном вырвалось из её груди. Она упала на колени перед ним. – Прошу, только не это, Сафа!

– Тише, Сююм, тише. – Повелитель прижал жену к себе. – Ты должна быть сильной, моё сокровище, ты всегда должна помнить о долге перед нашим сыном! И если… Если моя смерть случится слишком быстро, я должен уберечь тебя и Утямыша от беды.

– И ещё, Сююмбика, – не давая ей времени на слёзы, требовательно говорил он, – позаботься о Гаязе. Мальчик, мать которого была невольницей-уруской, не имеет права на трон. Он не опасен Утямышу, но он всегда будет хорошей опорой вам. Во имя памяти его матери, позаботься о нём!

Слёзы ханум разом высохли:

– Как ты можешь так говорить, Сафа? Ты же знаешь, Гаяза я люблю, как своего сына. Как ты можешь напоминать мне о моём долге перед Фирузой?

Глаза женщины яростно сверкнули, а Сафа-Гирей негромко рассмеялся:

– Вот теперь я вижу прежнюю Сююмбику, готовую к любым битвам и испытаниям. – И уже серьёзно продолжал: – А теперь я хотел бы поговорить о тех, кто будет помогать тебе в твоих битвах. Ты всегда была равнодушна к моим крымцам, а в последние годы, под давлением своего отца, невзлюбила их. Ты считала, что они виноваты во всех несчастьях, в том, что казанцы ненавидят меня. А вот теперь ты должна будешь приблизить мою гвардию, как своих родных братьев, потому что боюсь, когда меня не станет, только они смогут стать тебе крепкой опорой. Знаю, они будут до последнего верны маленькому Утямышу, потому что он, как и я, отпрыск благородных Гиреев. А казанцы в последнее время напоминают капризных старух, не знающих, чего же они хотят. Сегодня они могут возвести тебя с Утямышем на трон, а завтра скинут в угоду Москве. Не доверяй им, Сююмбика, будь хитра и изворотлива, даже если не умеешь хитрить, научись этому! Я знаю, что взваливаю на тебя слишком тяжёлую ношу, но ведь ты дочь повелителя ногайцев и жена хана, ты рождена быть ханум! Помни об этом всегда!

И потянулись дни, полные тайной тоски. И тем длинней, тем мучительней они казались, что она не имела права показывать никому своей печали и страха перед неизбежным. Издалека Сююмбика наблюдала за ханом, за его мужественными попытками вести прежнюю жизнь. Шли своим чередом приёмы послов, переписка с соседними государствами, заседания дивана. Каждый день на доклады являлись чиновники, отвечающие за поступление налогов в казну, главный казначей, управители ханского дворца, ханских конюшен и многие другие. И всех их повелитель принимал, как обычно, выслушивая их мелкие заботы и хлопоты. А после затевал туи, шумные и многочисленные охоты, куда приглашались казанские вельможи. Везде, где только можно было, к месту и не к месту, Сафа-Гирей извещал своих подданных о том, что желает видеть своим наследником маленького солтана Утямыша. Заявлял, что проживавшие в Бахчисарае старшие сыновья его не в состоянии управлять Казанским ханством по причине своей горячей приверженности Крыму. Казанские вельможи недоумённо переглядывались, словно говорили друг другу: «О чём речи повелителя? Ведь господину едва минуло сорок два года, рано заводить разговор о наследниках. Да и в чём он обвиняет своих старших сыновей: в той самой любви к Крыму, которой сам грезил всю жизнь!»

А роскошные ханские пиры, развлечения, охоты и облавы шли своей нескончаемой чередой. И только она, его старшая жена и ещё толстый забавный евнух, знали всю правду. Они могли понять, чего стоило Сафа-Гирею, терзаемому жестокими болями и принимавшему порой неимоверное количество опиума, появляться на всех этих мероприятиях. Но вскоре и приближённые хана стали замечать, как часто Гиреем овладевали внезапные перемены настроения и яростные беспричинные вспышки гнева. Одного за другим он казнил своих табибов, астролога и личных слуг, всех, кто приближался к разгадке его тайны.

Развязка наступила внезапно. В один из последних дней марта, когда повелитель вернулся с пира в сильном хмелю, он не удержался на ногах и упал, ударившись головой о массивный железный светильник. Неделю Сафа-Гирей находился в горячке, роковой удар обострил болезнь до предела. И пришёл день, когда, не приходя в сознание, повелитель скончался.

Второй раз Сююмбика-ханум укрылась вдовьим покрывалом. Но если траур, носимый по Джан-Али, не задевал её души, то теперь она желала лечь в могилу рядом со своим мужем. Во дворце всем казалось, что ничто не сможет вырвать ханум из омута глубокого горя и скорби. Но однажды порог покоев Сююмбики переступил тот, кто не смирился с уходом госпожи от дел. Джафар-ага с решительным видом пресёк все возражения служанок, выпроводил их за дверь и тщательно закрыл её на запор. Ханум лежала на своём ложе с распущенными косами, неподвижная и равнодушная ко всему. Ага вздохнул и решительно устроился рядом с госпожой, он демонстрировал непростительную бесцеремонность, чего Сююмбика просто не могла не заметить. Она отвлеклась от своих мыслей и невольно перевела взгляд на пухлое безбородое лицо Джафар-аги. На какое-то мгновение искра гнева вспыхнула в чёрных глазах при виде оскорбительного неуважения евнуха, но тут же угасла.

– Что вам нужно от меня? – безжизненным голосом спросила ханум.

Ага, приготовившийся выдержать ожесточённую схватку, с нарочитым равнодушием отвечал:

– Я пришёл проверить, правду ли болтают в гареме и во дворце?

– О чём же болтают во дворце и гареме? – машинально переспросила женщина.

– Говорят о многом! – Джафар-ага не выдержал, голос его приобрёл возбуждённые, крикливые нотки: – Говорят, что ханум лежит при смерти и вот-вот отдаст душу Джабраилу! Алима-бика объявила себя хозяйкой в гареме и грызётся за власть с наложницами. А ещё лучше ведут себя казанские вельможи: эти благородные мужи, видно, решили, что вместе с ханом Сафа-Гиреем скончались и вы, и ваш маленький сын. Все забыли о том, что покойный повелитель неоднократно объявлял своим наследником Утямыш-Гирея. Да и некому напомнить им об этом, ведь наследник хана слишком мал, чтобы постоять за себя!

При последних словах аги что-то осмысленное появилось в глазах ханум, и он, обрадованный этим, продолжал:

– На другой же день после погребения повелителя знатные карачи отправили в Бахчисарай послов от имени Земли Казанской. Они просят прислать им солтана Булюка – старшего сына хана Сафы. Эмиры хотят посадить его на трон.

Сююмбика приподнялась на своём ложе, глаза госпожи полыхнули знакомым Джафар-аге гневным огнём:

– И что же ответил хан Сагиб-Гирей?

– Всевышний не пожелал, чтобы казанские послы доехали до Бахчисарая. Как только они перешли казанскую границу, их уничтожил отряд служилых казаков царя урусов. Но вчера, как только это стало известно дивану, они послали ещё два посольства разными путями, и кто-нибудь из них достигнет цели.

– Как они посмели?! – голос ханум загремел. – Где мои одежды?

– Что вы желаете предпринять, госпожа?! – вскричал оживившийся Джафар-ага.

– Хочу напомнить забывшим, что я ещё жива! Напомню волю покойного хана. А если они не пожелают её принять, клянусь, я заставлю их это сделать! Где оглан Кучук?!