Сафа-Гирей словно на крыльях взлетал по лестнице, ведущей в гарем беклярибека Юсуфа. Служитель едва поспевал за ним, семеня короткими ножками. Оказавшись в узком, скупо освещённом коридоре, Гирей каким-то неведомым чутьём угадал дверь любимой. Он в нерешительности остановился перед ней, рука скользнула по дверной ручке, ощутила все выпуклости железного кольца. Сафа даже прижался щекой к тёмному дереву, вслушиваясь в то, что происходило по ту сторону. Но в комнате стояла тишина, и хан толкнул дверь. Глазам его открылись покои, роскошь которых, казалось, вместила в себе все ценности этого дворца, за дорогим убранством виделось желание любящего отца вернуть дочери то, что она утеряла, когда покинула Казань. Сама Сююмбика сидела у высокого стрельчатого окна на диване, обитом золотой парчой. На коленях ханум лежала раскрытая книга, но женщина не читала, задумавшись, прикрыла глаза. Она услышала звук скрипнувшей двери, повернула голову и замерла. Сафа-Гирей пожирал жадными глазами такое родное лицо, слегка осунувшееся, но оттого казавшееся ещё более близким и любимым.

– Сююмбика, – выдохнул он.

– Сафа! – Она протянула навстречу ему руки, и хан с нетерпением бросился к жене.

Он осыпал поцелуями ладони, лицо, опустившись на колени, осторожно провёл рукой по округлившемуся тугому животу, заметному даже в просторном шёлковом кулмэке.

– Я уже не надеялся, что Аллах смилостивится над нами, дорогая.

Она засмеялась, скользнула ласковой рукой по недавно обритой голове мужа:

– Неужели ты считаешь, что ради этого стоило потерять целое ханство?

Он серьёзно взглянул на неё:

– Клянусь, моя любовь, клянусь тебе и будущему нашему ребёнку, ещё до осени я верну себе трон Казани.

Она обхватила его лицо своими ладонями, наклонилась ещё ближе:

– Я верю тебе, любимый.

– И ещё клянусь, если у нас с тобой будет сын, я сделаю его наследником.

Сююмбика на мгновение замерла, в глазах мелькнула неуверенность:

– Казанцы могут не смириться с этим, ведь у тебя есть наследник – солтан Булюк.

– Но Булюк не увидит Казани. Если он когда-нибудь вернётся в столицу, рядом с ним окажется его мать – Фатима. Сююмбика, долго ли тогда проживёте на свете ты и твой сын?

Глаза ханум затуманились, она зажмурилась, сдерживая непрошеные слёзы:

– Ты прав, Сафа, теперь я должна думать о нашем ребёнке. Но дай Аллах долгих лет жизни тебе, дорогой.

В конце месяца Раби-сани 953 года хиджры[121] вольное ногайское войско было готово выступить в поход. С берегов Итиля долетел слух о воцарении на казанском троне хана Шах-Али, и весть эта поторопила Сафа-Гирея. Уже на следующий день хан-изгнанник возглавил ногайскую конницу. Его не страшил Шах-Али, судя по словам гонца, ставленник Москвы опять не пришёлся ко двору. Стоило касимовцу появиться под стенами Казани, как начались раздоры между московитами и казанцами. Новый хан привёл к столице три тысячи касимовских казаков и тысячу стрельцов, а казанцы отказывались впустить воинов в пределы столицы. Шах-Али пребывал в опасениях и не хотел лишаться крепкой поддержки, потому несколько дней прожил в шатре под стенами города, ведя бесконечные переговоры с казанскими карачи. Вельможи ханского дивана потрясали договором, кричали о его нарушении, согласно бумаге, воинская сила извне не должна была переступать врат Казани. Наконец Шах-Али смирился и въехал в столицу лишь с сотней личной охраны. Не впустили в город и русского посла с воеводами, указав им поселиться в предместье. Шах-Али исполнил и эти требования дивана, но казанцы не унимались, выдвигали всё новые и новые условия. В подобном положении Шах-Али очень скоро почувствовал себя заложником, а не господином.

Полученные сведения порадовали Сафа-Гирея, Шах-Али оказался не таким уж желанным правителем для Казанской Земли, и Гирей мог с лёгким сердцем выступать в поход, надеясь на успех. Беклярибек Юсуф благословил зятя на победу, сказал ему напутственное слово, а тише, только для его ушей, добавил:

– Помни о нашем разговоре, хан.

Сафа-Гирей склонил голову, как будто соглашаясь, но ничего не ответил. Беклярибек тяжело вздохнул, упрям крымец, может, и будет помнить о его предупреждениях, да недолго.

Ещё накануне беклярибек Юсуф пригласил к себе Гирея и говорил с ним о политике:

– Умерь свою гордыню, хан, помирись с Москвой. Слишком сильна она стала, чтобы ссориться с ней. А нами, потомками Великой Орды, утеряна сила, которая держала в крепком кулаке улусы и завоёванные земли. Москва уже не помнит, как ездила кланяться в Сарай, как платила дань. Ныне мы сами друг другу враги, грызёмся, делим власть в собственных юртах, забыли о братстве тех, кто привержен истинной вере, кто помнит заповеди Чингисхана. А Русь сильна. О, как выросла она с той поры, как ваш дед, могущественный Менгли-Гирей, побил татар Большой Орды! Ты думаешь, мне, старику, хочется ломать перед ними спину, э-хе-хе! Не за себя я боюсь, а за свой юрт. С таким врагом пусть лучше худой мир, чем хорошая ссора.

Говорил с зятем ногайский правитель и о крымцах, а ещё о свободолюбивых казанцах, не терпящих узды на своей шее. В чём-то Сафа-Гирей с ним соглашался, а где-то молчал, сдвигая недовольно брови. Одному Аллаху известно, последует ли казанский хан советам умудрённого долгой жизнью ногайца.

Конное войско двинулось из Сарайчика по караванному пути, испокон веков проложенному до Казани. Под стены столицы оно прибыло, когда Шах-Али уже провозгласили повелителем, но вставшие под стенами ногайцы взбудоражили город. За полгода казанцы подзабыли о вине Сафа-Гирея, а воцарение на троне ставленника урусов вновь воспринимали как личное оскорбление. В народе попрекали сеида Беюргана, который пригласил на трон Шах-Али, и больше не желали терпеть и приспосабливаться. Столица гудела два дня, а на предложение Сафа-Гирея открыть ворота эмиры и мурзы сломили нестойкое сопротивление касимовских воинов. Неприступная крепость распахнула свои ворота, и хан Сафа въехал в Казань победителем, добыв город малой кровью. Но сабля Кучука требовала своей жертвы, и повелитель приказал доставить ему Шах-Али с пленёнными касимовцами. Только сколько ни искали свергнутого хана, так и не нашли, к Сафа-Гирею привели лишь прислужников, видевших изгнанника в плаще дервиша, когда в общей суматохе он скрылся по подземному ходу.

Москва узнала о перевороте и разгневалась, но её границам грозил крымский хан Сагиб, и юный князь Иван махнул рукой на Казань. Власть московитов над ханством вновь утерялась надолго.

Душным летним вечером Сафа-Гирей читал письмо от ханум. Сююмбика писала из Сарайчика, и речи, излитые на бумаге, разжигали огонь в душе: «Я умираю от тоски. Как хочу увидеть тебя, любовь моя! Пишу тебе днями и ночами, чернила кончаются быстрей, чем слова, которые хочу сказать тебе. О, если бы реки превратились в чернила, а прибрежный тростник в калям, смогла бы я тогда описать свою тоску и печаль?»

Гирей прижал к губам лист, хранивший аромат любимой. Он скучал по ней, по её глазам, улыбке, речам и даже их ссорам, вспыхивавшим, как проблеск молнии и тонувшим в необузданной страсти. Ни одна женщина не дарила ему такой остроты ощущений. Ей он был обязан самой большой любовью и самой сильной ревностью. Она была не такая, как все, она была равна ему.

Нарушив одиночество господина, вошёл Кучук. Оглан поклонился и промолвил:

– Повелитель, диван ожидает решения судьбы заговорщиков.

Гирей обернулся, суровое лицо уже не хранило отголосков любовных мечтаний.

– Чего же они ждут от меня? – с насмешкой спросил он у крымца.

– Они хотят просить о помиловании.

– О помиловании? – Хан рассмеялся. Не смеялись только глаза – стальные, полные ярости. – Узнаю казанцев. Сначала они устраивают свару, а когда дело доходит до расплаты… – Гирей не договорил, выхватил саблю: – Видишь, Кучук, этот клинок? Я обещал, что он испробует крови предателей. Они будут казнены твоим подарком, оглан! Так велю я, тот, кто стоит в этом ханстве, превыше всех!

Видные сторонники Москвы – эмиры Кадыш, Чура-Нарык и Баубек испили чашу смерти на исходе лета. Духовный лидер Казанского ханства сеид Беюрган бежал в свою резиденцию в Бикетау. Путь почтенного сеида лежал по выложенной камнем дороге, названной в народе Сеитовой. Всю дорогу сеид Беюрган провёл в тягостных думах, невидящим взглядом скользя по оврагам, заросшим травой и густым кустарником, по водной глади озёр, которые возникали на их пути. Резиденция казанских сеидов расположилась на берегу спокойного лесного озера Аргыкуль. Здесь всё, от каменного дома с мечетью до ханаки, где могла найти временный приют сотня дервишей, дышало благочестием и аскетизмом. Сеид прикрыл слезящиеся старческие глаза ладонью и вдруг вспомнил слова друга юности, наставника Ахмада: «Путь к Аллаху у каждого лежит через таинство, которое можно постичь, отрешившись от бренности этого мира. Мы, словно раковина, в которой заключено драгоценное зерно жемчуга, мы живём в самих себе, мы безразличны к человеческим страстям и житейским радостям. Что нам любовь женщины, что нам власть, что нам мягкая постель и вкусная еда? Мы проповедуем «ухуду» – очищение души от мирской скверны через аскетизм и воздержание. Мы, суфии, предпочитаем Аллаха всему, за это Аллах предпочитает нас всем!»

Один из дервишей вышел встречать духовного лидера, откинул полог кибитки, помог сеиду выбраться наружу. Беюрган оглянулся. Каменная дорога от Бикетау уходила дальше, совсем немного отделяло резиденцию казанских сеидов от Кара-Хужы. Там, во владениях рода Нарыков, потомков знаменитого Карабея, стояли основные силы казанского войска – казаки-исьники, охранявшие подступы к границам Казани. По этой дороге в Кара-Хужу сеиды ездили благословлять воинов на священные войны. По ней мог отправиться сейчас и он, поднять пламенной речью казаков и повести их за собой в Казань, на Сафа-Гирея. Воины сейчас, словно порох, только поднеси фитиль, – поведай им о жестокой казни, какой подверг крымец владетеля этих мест благородного эмира Чуру Нарыка. Разве не эмир водил их в победоносные набеги, он ли не заботился, чтобы и в мирное время они ни в чём не знали нужды?

Сеид Беюрган на мгновение расправил плечи при этой, возникшей где-то глубоко, в его подсознании, воинственной мысли. Но ишан Ахмад неспешной рукой развёл благочестивых сподвижников и приблизился к нему. Старый друг взглянул в глаза Беюргану, и от его мудрых, всё понимающих глаз, сеиду вдруг стало легко, словно божественная благодать снизошла на мечущуюся душу. «К чему мне земная суета? Я должен быть далёк от этого. Указав мне дорогу из Казани, не указал ли Аллах мой дальнейший путь? Не я ли желал когда-то совершить ещё одно паломничество – хадж в Мекку и Медину вместе с Ахмадом. Мы мечтали пойти пешком в рубище дервишей, имея в руках лишь посох странника. Сколько лет ещё позволит Всевышний гостить мне на этой земле, сколько я могу откладывать обещанное когда-то Аллаху?»

Спустя два дня ворвавшиеся в Бикетау крымцы уже не обнаружили в святом жилище казанского сеида. Лишь несколько дервишей хранили тайну о том, как ишан Ахмад и бывший сеид Беюрган отправились к землям далёкой Аравии.

В те дни гарем хана Сафы пересёк границу казанских земель. К прибытию жён повелителя столица вновь блистала многолюдным оживлением, позабыв о коротком правлении Шах-Али и недавних ужасах, которые поглотили предводителей знатных родов.