Ханум Сююмбика готовилась посетить состязание чтецов. Оспорить звание лучшего среди лучших собирались поэты и сказители со всего ханства, приезжали и певцы степных эпосов. А из дальних городов и земель спешили ученики знаменитых школ, которые только пробовали силы в сложении стихотворных строф. Порою такие состязания длились по несколько дней, каждый участник находил в действии этом удовлетворение для души и ублажение для слуха. И часто из-под калямов выходили новые волшебные стихи, и на следующем состязании счастливый обладатель сочинённой жемчужины выдавал свой перл на суд товарищей.

Ханум знала, с каким нетерпением стихотворцы ожидали её, покровительствующую высокому искусству. Они готовы были дни и ночи напролёт читать великие творения поэзии, а в ответ мечтали принять награду из прекрасных рук казанской госпожи. Она могла одарить их любой безделицей, но поэты, эти дети природы, остались бы безмерно счастливы уже одним её благосклонным вниманием. Но сегодня Сююмбике захотелось принести на состязание поистине ханский дар, она решилась раскрыть сокровищницу своего книгохранилища.

Здесь в сафьяновых переплётах хранились тома, которые собрала ещё ханум Нурсолтан. Были и книги, которые восточные купцы, послы и знатные вельможи дарили ей – Сююмбике, зная о страсти госпожи к чтению. Ханум раскрывала сундучки, в которых покоились бесценные сочинения, перебирала их. С каждой из книг были связаны свои истории, воспоминания и душевные волнения, пережитые за чтением творений великих. На одной из них её рука задержалась, то был том, обтянутый небесно-голубым сафьяном, и он появился у госпожи не так давно, в тот год, когда бек Тенгри-Кул прибыл из Герата. Он привёз великолепную книгу в дар казанской ханум от местного правителя. «Пятерица» Навои[94] оказалась ещё ценней от того, что к рукописи этой приложил руку великий Султан-Али, прозванный «царём каллиграфии»[95]. Фолиант был верхом совершенства, он соединял в бессмертном творении Навои мастерство миниатюриста, переплётчика и каллиграфа. Нет! Ханум не могла отдать столь дорогую её душе книгу в руки даже самого талантливейшего из чтецов. Она провела ладонью по шероховатой обложке, и всплыли давние воспоминания…

То была её первая встреча с беком Тенгри-Кулом после долгой разлуки. Сююмбика помнила его коленопреклонённым у трона, но такого независимого, с гордой и благородной осанкой. Он торжественно и с соблюдением всех сложных церемоний вручал ей дар гератского правителя. Но глаза Тенгри-Кула сияли так радостно, что рушили всю официальность обстановки. Хотелось тогда подняться навстречу своему давнему другу, поднять с колен и сказать, как она счастлива видеть его вновь в Казани!

Сююмбика машинально раскрыла книгу, её пальцы заскользили по красочным виньеткам и миниатюрам. Она улыбалась, думая о Тенгри-Куле, но улыбка пропала внезапно, как и возникла. Молодая женщина печально вздохнула и захлопнула книгу, ей вспомнилось всё, что последовало за приездом бека в Казань. Она припомнила тяжёлые дни метаний и недоверие, которое возникло между ней и Сафа-Гиреем, вспомнилась и ревность хана, отравлявшая их любовь. Стремясь забыть о неприятных воспоминаниях, она постаралась вновь углубиться в выбор награды и, наконец, остановилась на «Пятерице» Низами[96].

На площади, мощённой камнем, высилось белоснежное здание с высокими резными сводами, называемое в народе Китапханэ. В последние годы состязание проходило здесь, и уже с утра пишущая братия собралась у врат книгохранилища. Восторженные юноши-шакирды обступали знаменитых казанских поэтов – Мухаммад-Шарифа, царедворца Гарифбека, воспевавшего прекрасную Сююмбику-ханум и Мухаммадьяра, прославившегося поэмой «Дар мужей»[97]. Не меньший интерес вызывали стихотворцы из дальних земель, они старались не мешаться с казанцами, и каждый из них ревниво стерёг хуржум с прекрасными творениями своей страны. Собравшиеся желали вынести на суд великой ханум извечный спор, кто из поэтов Востока более славен. Одни превозносили певца любви Низами, другие боготворили Алишера Навои, третьи говорили на сладкозвучном языке Мир-Хосрова[98]? Велик и стар, как сам мир, был этот спор, и никогда не приходили спорщики к единому мнению, но они пускались в путь, искали истину и опровергали мнения других.

В толпе царило заметное волнение, все уже знали, что состязание и в этот раз посетит сама Сююмбика-ханум – основательница Китапханэ. В своё время именно по просьбе любимой супруги Сафа-Гирей повелел заложить это здание. Оно вознеслось рядом с прекрасной мечетью с восемью минаретами и стало ещё одним украшением столицы. Теперь собранные в нём сочинения услаждали умы и сердца учёных юнцов и мудрых мужей, и многие казанцы, стремясь к светочу знаний, посещали просторные светлые залы со сводчатыми потолками и большими окнами. Китапханэ вместило в себя немалое количество полок, где хранилось богатство этого здания – книги. Здесь же, в специально отведённых помещениях, трудились казанские каллиграфы, неустанным трудом своим пополнявшие сокровищницу книгохранилища. Они переписывали Коран и тафсиры[99], труды поэтов и учёных, лекарей и мыслителей. Казанцы зачитывались поэмами Алишера Навои, «Гулистаном» Саади, «Шах-наме» Фирдоуси, трудами Ибн-Халдуна, Бируни и знаменитыми «Канонами лекарского искусства» Абу Али ибн Сины[100]. Творения покинувших бренный мир булгарских и казанских поэтов переписывались многократно, а цитаты из их произведений были на слуху у всех.

Наконец долгое ожидание собравшихся вознаградилось, и ханум Сююмбика прибыла на состязание. Высокородную госпожу сопровождала личная охрана, ногайцы хмуро вглядывались в лица шакирдов, поэтов и чужеземцев, с почтением кланяющихся казанской ханум. Они не позволяли приближаться к своей госпоже и проследовали вслед за ней на помост, где под балдахином уже было установлено роскошное сидение с высокой спинкой.

Чтецы, записавшиеся в числе первых, выступили из толпы, и с позволения Сююмбики поэтическая битва началась. Казанская госпожа с наслаждением окунулась в волшебный мир певучих строк и великих мыслей, они рождали в груди ответное трепетное чувство и желание стать чище, возвышенней и прекрасней. Почти все читали на тюркском языке, словно вторили великому Алишеру, который призывал писать не на общепринятом персидском, а на близком и понятном языке тюрков. Его слова даже украсили портал Китапханэ, и каждый мог прочесть с гордостью: «И этот цветущий сад, и эта сокровищница были до сего времени скрыты от людей, до их ценностей не дотрагивались человеческие руки…» Казалось, вняли этому призыву и два мюрида, которые решились изобразить сценку, по преданию, случившуюся в Шемахе между правителем Ширвана и бессмертным Низами. Рослый мюрид изображал грозного ширван-шаха, он требовал от поэта писать на языке знати – фарси. Мюрид пыжился, подражая высокомерному правителю, и говорил строго, чем вызывал невольную улыбку на устах присутствующих:

На что юноша, представлявший Низами, с чувством скорби отвечал:

Не утихли ещё крики одобрения обоим мюридам, а из толпы уже выступал поэт, прибывший из земли огузов[101]. Ханум всегда со вниманием относилась к чужеземцам, и сейчас она принялась расспрашивать сочинителя о его роде и земле, откуда он прибыл.

– Я с берегов великой Амударьи из благословенного Ташаузского оазиса. Моё селение раскинулось у озера Сарыкамыш. Это озеро прекрасное и полноводное, наполненное жизнью. Но как только приходит нестерпимая жара, Сарыкамыш превращается в птицу, взмахивает крыльями и исчезает в небесах. А нам остаётся ждать, когда, нагостившись там, Сарыкамыш вернётся назад[102], – рассказывал огуз.

– Твой край, должно быть, красив, – мечтательно произнесла Сююмбика, – если в нём случаются такие волшебные вещи, то и песни твоего народа необычны. Мы хотим их послушать, не откажи в нашей просьбе, певец огузов.

Поэт поклонился и ответил с достоинством:

– Я прибыл в благословенную Казань, чтобы донести до северных народов песни моей родины. Сердце поэта питается стихами, чем больше я пою и рассказываю, тем более наполняю свою сущность. Послушайте же, великая госпожа, и вы, благородное собрание, песни моего учителя Абдаллаха ибн Фараджа о Бугач-хане, сыне Дирсе-хана, об удалом Думруле, сыне Духа-Коджи[103].

А следом выступили гости из далёкой Ферганской долины и степные певцы, воспевавшие Идегея и свой дом, что раскинулся между берегами Яика и Итиля. Выслушав чужеземцев, в поэтическую битву вступили казанцы. Молодой шакирд читал строфы поэмы Навои так, словно душа бессмертного Алишера возродилась в нём, и именно он заслужил особое одобрение собравшихся. В ушах почитателей поэзии, не умолкая, звучал взволнованный голос юноши:

Ханум поднялась со своего места и подозвала к себе юношу:

– Чей ты сын и как тебя зовут? – ласково спросила Сююмбика скромно потупившего взгляд шакирда.

Юноша поднял на неё свои красивые тёмные глаза, и у Сююмбике невольно встрепенулось сердце. Было что-то очень знакомое в этом восхищённом взгляде, в повороте головы, изгибе губ…

– Меня зовут Данияр. Я не знаю своего отца, милостивая госпожа, меня воспитала мать. В слободе гончаров, где мы проживаем, её зовут дивана Биби.

В толпе кто-то хихикнул и тут же осёкся, когда увидел строго сдвинутые брови Сююмбики-ханум:

– Что же, твоя мать и в самом деле так больна?

– Не думаю, о прекраснейшая госпожа, она просто не похожа на других женщин слободы. По-другому говорит и рассуждает, но она самая лучшая мать на свете!

В ответ на искреннюю горячность юноши ханум улыбнулась, взяла в руки книгу в красном кожаном переплёте – главный приз за сегодняшнее состязание:

– Ты заслужил, Данияр из слободы гончаров, эту награду! Будущее сокрыто от нас пеленой лет, не ведаю, выйдет ли из тебя великий поэт, но уже сейчас ты прекрасный чтец. И ещё я вижу перед собой хорошего сына, а может ли быть зрелище прекраснее для сердца матери, чем почтительный и любящий сын? – В глазах ханум появилась печаль и, словно стремясь сокрыть свою тоску и слёзы, в неосознанном порыве она сорвала дорогой перстень с руки.

– А это твоей матери за хорошего сына!

По площади прокатился гул, такое здесь случалось нечасто! Юный шакирд припал к ногам госпожи, и она с трудом удержалась, чтобы не погладить его свободно падавшие на плечи тёмно-русые локоны. Привычной болью защемило сердце. Ах! Если бы у неё был сын!

По окончании состязания ханум не покинула Китапханэ. Сначала побеседовала с казанскими поэтами, расспросила, какой работой увлечён сейчас Мухаммадьяр. А после прошла в комнату к каллиграфам, где часто бывала и любовалась изящной работой мастеров переписи. Её, как всегда, встретил Сабит-оста, каллиграф, назначенный старшим над переписчиками. Старому мастеру льстило, что госпожа так интересуется боготворимым им делом, и он всегда с охотой и в подробностях рассказывал ей о тонкостях своей работы:

– Многое, великая госпожа, зависит в нашем деле от бумаги. Самая лучшая, обработанная «золотым песком» или «золотой водой», делается при помощи шафрана и хны. На такой бумаге дано писать только высшим мира сего, и у нас в мастерской её нет. Зато она имеется в канцелярии нашего всемогущего повелителя, да продлит Аллах его годы, на таких листах пишутся послания ханам и султанам. А у нас, всемилостивейшая госпожа, используется бумага зелёного и голубого цвета.

– А как же получают такой цвет, уважаемый оста? – спрашивала Сююмбика. Но старик, казалось, знал всё:

– Голубой, госпожа, это символ вечно синего неба, и для его получения берут выжимки из цветов фиалки, но иногда используют и другие растения…

– Сдаюсь, сдаюсь! – смеялась ханум. – Вас невозможно поймать, уважаемый мастер, вы просто бог в своём деле!

Но в следующий раз её интересовало другое, и Сабит-оста опять по-стариковски долго и подробно просвещал свою госпожу о выборе калямов и стилях написания арабской графики.

Но сегодня ханум зашла, чтобы узнать, когда будет готов заказанный ею сборник стихов Гарифбека. Большая часть творений придворного поэта была посвящена ей, и Сююмбике хотелось иметь томик стихов у себя. Сабит-оста обрадовал её, вручив госпоже книгу в зелёном сафьяновом переплёте. Ханум раскрыла сочинения Гарифбека, провела нежными пальцами по атласной бумаге. По краям вилась гирлянда из золотых незабудок, на каждом листе – изящно-выписанный стих с замысловато украшенной заглавной буквой. От листов исходил цветочный аромат, и ноздри женщины затрепетали, вдыхая это едва уловимое благовоние:

– Благодарю вас, уважаемый Сабит-оста, я довольна вами!

Она возвращалась во дворец счастливой, унося с собой прекрасную книгу и великолепное чувство душевного удовлетворения, которое её тонкая и чувствительная натура находила так редко.